Jesus Christ!

Ян

Дыхание Индро становится всё чаще, всё громче. Тело пробирали судороги, но Ян упрямо продолжал сжимать его в своих объятиях, скрючиваясь вокруг кузнеца так, будто хотел полностью закрыть собой. Собственное сердцебиение становилось всё быстрее от страха и обиды, ведь он ничего толком не мог поделать. Не мог в одночасье стать тем чудом, что избавит Индро от его недуга. Всё, что он мог — это просто быть рядом и надеяться, что его присутствие хоть как-то поможет. — Всё хорошо, Индро, я рядом, — продолжал шептать Птачек, словно завороженный, но не в его силах было удержать кузнеца в собственных руках. Вырываясь окончательно, Индржих буквально валится с кровати на пол, попутно влетая своим локтем в живот пана, но тому всё равно на боль, потому что друг тотчас же хватается за свой меч. Даже во мраке Ян замечает страшный, животный блеск в глазах и со всей силы вжимается спиной в холодную стену. Кажется, что даже его дыхание останавливается на те долгие секунды, пока Индро не приходит в себя. Заметив пана, он откладывает меч и принимается срывать с себя промокшие едва ли не насквозь вещи, пока Ян продолжает смотреть на него во все глаза. Ему не хотелось верить в то, что Индро мог бы ему навредить, находясь в полубреду, но мерзкое чувство страха перед его безумием больно кольнуло в самое сердце. Когда кузнец забирается обратно в кровать, Птачек уже было вытягивает ноги, чтобы дать ему улечься на них головой, но Индро своими крепкими руками сгребает Яна в объятия и вместе с ним укладывается на бок. Паника вновь сдавливает грудь в тиски — в разы сильнее, чем натруженные руки кузнеца, и Ян даже хватается рукой за собственное горло. Всё его тело сжимается, цепенеет, но слух всё же улавливает короткую фразу, сказанную будто сквозь сон. Нет, Индро не хотел причинить вред своему господину. Он думал лишь о том, как сберечь его даже от мнимых врагов, и рука, что крепко прижимала Яна к себе, была тому наглядным подтверждением. И Ян был не против. Ему было страшно, до тошноты неприятно, и хотелось тот час же вырваться из цепкой хватки, но он лишь зажмуривает глаза и принимается шумно и глубоко дышать — Вовеш ему говорил когда-то, что это поможет успокоиться, если юный паныч вновь окажется в замкнутом пространстве. Честно, никогда это Яна особо не успокаивало, но сосредоточенность и смирение хотя бы позволяли немного отвлечься. Так он лежит ещё пару минут, пока не чувствует, как рука Индро немного расслабляется. Кузнец снова уснул, и Ян тут же осторожно, чтобы не разбудить, выныривает из его объятий. Становится легче, но укол вины за то, что ему захотелось вырваться из рук, в которых он так желал оказаться, заставляет поджать губы. Неужели, теперь так будет каждый раз?.. Ян мотает головой, отмахиваясь от неприятных мыслей. Конечно, он справится, а как иначе? Лицо друга постепенно расслабляется, и, когда глаза привыкают к темноте, Ян уже лучше различает его черты. Что бы Индро ни говорил, каким бы деревенщиной себя не считал, но всё же было в его образе что-то невообразимо благородное и статное. Цепляющее, от чего Птачек никак не мог отвести глаз. Он даже улыбается, теряясь в воспоминаниях об их недолгом, на деле, совместном пути. И если тогда, в таверне, он неистово хотел спустить на Индро всех собак, то теперь же готов был пойти вместе с ним в самое пекло. Куда им обоим теперь лежала дорога за грех мужеложества, который оба готовы были нести на плечах до конца жизни. Сон одолевает его не сразу, но Ян спит так крепко, уставший от душевных потрясений, что снова не замечает, как наступает утро, и Индро первым покидает скрипучую койку. Вот только запах еды пробивает слюну даже сквозь сон, и Птачек всё-таки разлепляет глаза и заставляет себя подняться. Вода в бадье, остывшая за ночь, заставляет его едва ли не прыгать на месте от холода, но она же помогает хоть немного смыть с себя неприятные ощущения от вчерашнего досадного происшествия. — Надеюсь, ты выспался, — Ян пару раз хлопает Индро по плечу, проходя мимо и устраиваясь за общим столом. — Не придётся тебя на ходу ловить с лошади? Он улыбается, хватая ломоть подсохшего хлеба и кусок сыра. Оба принимаются за трапезу, обсуждая в процессе что-то совсем отрешённое, молчаливо приходя к соглашению не касаться неприятных тем. К полудню погода улучшается, отчего Ян чувствует в себе прилив сил и духа. Ещё бы — они вернули лошадь и пожитки, смогли без особых проблем почтить память павших товарищей, провели столько времени вдвоём, не потревоженные чужими любопытными глазами… Птачек даже наивно забывается, предполагая, что теперь так будет всегда, и беззаботная жизнь путешественников с набитыми грошами карманами будет теперь их новой реальностью, но какой-то взрослый и ответственный голос внутри внезапно напоминает, что всему есть предел. И их с Индро счастью тоже… — Нам надо вернуться в Ратае, — внезапно заявляет пан, когда оба уже неспешно едут по тракту обратно в Сухдол. — Дядя, конечно, тот ещё хозяин, но я хочу удостовериться, что с моим замком всё в порядке. Уже столько времени прошло, как я там не был… Он делает паузу, направляя взгляд куда-то в небо и очень наигранно и тяжело вздыхая. Думы о скучных панских делах всё ещё вызывали только зевоту и несварение желудка. То ли дело осады… Особенно, когда находишься снаружи. — И не думай, что я забыл о своём обещании, — пан улыбается, переводя взгляд на Индро, вышагивающего на своей лошади рядом. — Ты получишь своё поместье, но до этого нужно будет уладить кое-что. Отправлю гонца из Сухдола, чтобы к нашему возвращению пан Радциг ещё был в Ратае. Размышляя вслух, Ян едва прищуривает глаза, и улыбка на его лице постепенно превращается в слишком уж хитрую. Что-то явно засело в его голове, и это что-то невероятно радовало самого Птачека, пока он, вдруг, не округляет глаза. — Нужно по дороге узнать в ближайших селищах про лошадей. Глядишь, кто-то сподобится расстаться с парочкой… — задумчиво и без особой надежды продолжает пан, ногой задевая висящую на тороке кирасу — Птачек наотрез отказался её надевать, несмотря на тяжёлый взгляд Индро. — Может, повезёт, и наткнёмся на цыганский табор. Ты когда-нибудь воровал у цыган, Индро? Ян смеётся, бросая лукавый взгляд на кузнеца. Почему-то он не сомневался, что даже цыгане могли пострадать от излишнего внимания его оруженосца.

Индро

Сладкое ощущение тягучего сна собирается под веками, когда Индро начинает различать звуки вокруг. По крыше стучит утренний коротенький дождик, лес наполняется птичьим пением, где-то вдалеке хрюкает кабан, очевидно, роя землю в поисках съестного. Что-то щекочет его нос, заставляя морщиться и хмуриться. Когда становится очевидным, что раздражитель сам не отстанет, Индро приоткрывает глаза. Первое, что он видит — сноп светлых волос, подсвеченных пробравшимся в открытую дверь лучом солнца. Медленно моргая, Индро пытается вспомнить, где вообще находится. С воспоминаниями приходит ощущение тепла на коже в нескольких точках и ночной прохлады — в остальных. На поверку оказывается, что Ян, очевидно, подмёрзнув ближе к середине ночи, запутался ногами в ногах своего оруженосца в поисках тепла. Его руки, напротив, были прижаты друг к другу и к груди, будто он пытался от чего-то защититься или отстраниться. Светлая же макушка аккурат утыкалась Индро в нос: удивительно, что Индро не проснулся ещё раньше от своего же чиха. Немного отстранившись, кузнец заглядывает в лицо спящего пана — тот выглядит достаточно безмятежным, что успокаивает Индро: вероятно, он своими кошмарами не испортил своему господину сон. К тому же Ян предусмотрительно спал у стены, что обезопасило его от внезапного полёта с койки. Индро медленно и глубоко вздыхает, с какой-то печалью осматривая спящего рядом пана. Подняв ладонь, он касается чужого плеча и с чувством его сжимает. Он определённо всё ещё не мог привыкнуть к тому, что между ними с Яном всё… иначе. Что их связь, только устоявшаяся и достигшая, кажется, своего апогея доверия и взаимопонимания, внезапно переродились в нечто, чего сам Индро точно не мог ожидать. В обществе если и всплывала где-нибудь история про близость между мужчинами, то вызывала она у кузнеца только недоумение и усмешку — это же надо при наличии такого количества женщин вокруг предпочесть мужчину! Который, наверняка, ещё и царапает твою щетину своей. А потом, когда это вдруг обрушилось на него самого — он просто не знал, что с этим делать. Ян, по-видимому, подобных терзаний не испытывал, — Индро списывал всё на природную любвеобильность пана, но понимал, что здесь зарыто ещё что-то, — и поэтому Индро боялся, что он вдруг заподозрит за своим пажом холодность или излишнюю стеснительность… и трактует её по-своему. А Индржих, тем временем, больше всего хотелось оставаться подле пана как можно дольше и оберегать его. Индро снова вздохнул. Отпустив чужое плечо, он коснулся тыльной стороной согнутых пальцев щеки Яна, как будто хотел что-то стереть. Замер ненадолго, после чего спустился до губ, аккуратно касаясь их и завистливо провожая глазами свои же пальцы. Замерев снова, он провёл ниже, заставляя губы слегка разомкнуться. По телу пробежало что-то преступное, почти греховное, побуждая Индро вздохнуть в третий раз — но уже совсем иначе. Да, в какой-то момент забота о пане переросла в нечто большее, но Индро даже не заметил этого. И вряд ли бы сподобился заметить, если бы тогда Ян не решился на сумасшедший, отчаянный и опасный шаг. И теперь придётся заново изучать своего господина, познавая доселе неизвестную другую его сторону… Сон не просто так называли лекарством. Индро ощутил его целебную силу на себе сразу, как только поднялся с кровати. Кошмары не оставляли его, но сегодня почему-то было сильно легче справиться с их последствиями. Будто нарочно избегая встречи со своими демонами, Индро преувеличил их реальную опасность. И, столкнувшись с ними сегодня ночью, как будто сделал маленький шаг к избавлению. Или смирению? Мысли о том, что Ян мог быть как-то причастен к победе Индро над кошмарами, у юноши даже не возникло. Индро разобрался с трупами на дворе вместо разминки, умылся в бадье как смог, чтобы избавиться от трупного запаха, покормил Барбоса и даже успел обсудить с ним последние вести. Барбос в знак великой любви притащил хозяину придушенную курицу — Бог знает, откуда. В общем, к завтраку, помимо снеди из припасов, Индро сообразил ещё и нечто, отдалённо напоминающее куриный бульон. С приправой в виде парочки перьев. — Я бы хотел посмотреть, как ты будешь ловить меня с лошади, — усмехается Индро, оглядывая проснувшегося и потягивающегося Птачека с ног до головы. Казалось, даже мешок из-под муки будет выглядеть на нём так, будто его шили на заказ. Удивительно, но Птачеку всё было к лицу. И даже в обносках он выглядел, как шляхтич. — Барбос притащил курицу: похоже, ночью наведался в Желеев. Я сварил что-то вроде бульона. Зная, что ты заставишь меня попробовать его первым… В общем, вот, что осталось. Но там ещё есть сыр и хлеб! Дорога немного успокоила мысли Индро. В пути он был, как у себя дома, — он знал правила игры, и его устраивала их простота: бей или беги. Ян же наотрез отказался надевать кирасу, а Индро не стал настаивать, понимая, что может служить причиной. Отчасти поэтому оруженосец тщательнее осмотрел свой доспех и на всякий случай наточил и без того острый отцовский меч. — Ратае?.. — переспрашивает Индро, чуть придерживая коня, чтобы поравняться с Яном. — Кажется, твой дядя будет не слишком рад, что ты ослушался его приказа ждать в окрестностях, пока он не уладит всё, что касается… Он вдруг осекся, бросая несколько тревожный взгляд на друга. Да, с третьего раза до него начало доходить, что если есть возможность обойти тему помолвки, то лучше это сделать. — Ты пан — тебе и решать, — продолжил Индро в другом тоне — а то, того и гляди, снова обзовут монахом. — Признаться, я немного соскучился по Ратае. Нужно будет заглянуть к Терезе… Надеюсь только, что твое «кое-что» не означает путешествие по кустам в несусветную рань или прозябание под чьим-нибудь балконом и беготню от стражи, — усмехнулся Индро, вспоминая их насыщенные приключения. Признаться, после Сухдола хотелось чуть меньше испытывать судьбу. Вдруг у неё кончилось терпение? Однако выражение лица Птачека не вселяет в Индро никакой уверенности, что пан уже не придумал, как удачно совместить всё вышеперечисленное. Оруженосец смотрит на довольного Яна и хмурится в ответ. Он бы допытался, что такого задумал Ян, но пан меняет тему разговора. В конце концов, Птачек, будучи человеком-событием, наверняка рассказал бы Индро всё в тот же момент, как только это пришло ему в голову, если бы кузнецу стоило это знать. В противном случае, можно было сломать копья о твердолобость Яна — он бы и полу словом не обмолвился. — На что это ты намекаешь? — хмурится Индро с усмешкой, — кража живности — это по твоей части, — возвращает Птачеку Индро, одаривая его довольной улыбкой. — Насколько я знаю, добротная конюшня есть только в Малешове — это день пути из Сухдола. Есть ещё торговец в Кутна-Горе — едва ли сильно ближе… Раньше была конюшня в Семине, но ты помнишь, что стало с замком. Так что, если ни у кого из нас нет счастливого гроша в заднице, чтобы встретить конюха прямо на дороге — придётся сделать круг. Однако, вопреки неверию Индро, путники повстречали на одном из привалов парня, что заправлял конюшней пана Семина. Он узнал Индро и не преминул посетовать, что слишком легко расстался с Сивкой, а у Индро как раз были гроши, чтобы с ним поторговаться. Но Ян быстро успокоил жилку жадности мужика, выказав намерение купить сразу трёх добротных кобылок, коли тот сможет раздобыть оных и пригнать в Сухдол не позже, чем до завтрашнего вечера. Индро и до этого бывал свидетелем того, как пан сорит деньгами, но в этот раз он его особливо удивил. Наклонившись к уху Яна, паж негромко спросил его: «Ты уверен?» и, получив более чем решительное «да», только пожал плечами, подумав, что куда дешевле было бы и правда навестить цыган и ночью по-тихому увести у них парочку гнедых. Возвращение в Сухдол сопровождало путников поздними закатными лучами. Они пришпорили лошадей после привала, имея неплохой шанс успеть к ночи в замок, - так и оказалось. Помимо прочего, Ян сильно оскорбился, когда между делом и почти в шутку Индро рассказал о том, как и каким образом Гануш оплачивал его труды в качестве пажа Яна. Птачек пыхтел подобно котёлку на огне, извергая разного рода ругательства, и даже искренние убеждения Индро о том, что он давно находится на «самообеспечении», не вразумили его. Он как будто даже не слушал. Каково же было удивление обоих, когда, вернувшись в Сухдол, они застали там пирушку — по виду так не прекращающуюся уже второй или третий день. Но в куда большее потрясение их повергло то, кого они увидели за столом: вполне себе живой и почти невредимый Комар был накачан пивом так, что рядом с собой уже держал бочонок и наливал в кружку с него. Не менее пьяным выглядел Януш, который, утирая слёзы, что-то объяснял своему другу. Кубенка басом распевал какую-то песню, а Богута то подпевал, то выпивал. Индро застыл на входе во двор замка примерно с таким же лицом, как когда они с отцом увидели, как Жижка таки лишился глаза. Потом были долгие братания и увлекательный рассказ Комара о том, как его спасла женщина-кухарка, знакомство с которой так страстно прокатилось по всему Влашскому двору и едва не погубило весь план Чёртовой стаи. Но, как оказалось, для Комара стало судьбоносным. Потом Кубенка и Януш наперебой рассказывали, как едва не прибили Комара второй раз, приняв его за неупокоенного духа… В общем, несколько часов Индро и Ян провели за столом с друзьями, тщательно напиваясь. В очередной раз испытав острое желание отойти по нужде, Индржих не вернулся к столу на обратном пути. Приметив место у стены замка, где они с Яном сидели в последние дни осады и размышляли о том, с чем лучше подать собачье дерьмо, он завалился на землю и опёрся спиной о холодный камень. Настроение под мухой сделалось ностальгическим и крайне романтичным, что прямо читалось на лице кузнеца. Поэтому, сложив руки на согнутых в колене ногах, Индржих с глупой улыбкой смотрел в пространство перед собой, будто прокручивая воспоминания по кругу, точно водяное колесо.