Jesus Christ!

Ян

В расстроенных и спутанных чувствах Ян, пошатываясь, все же добирается до своих покоев. Голова начинала раскалываться, предвещая скорое похмелье, и пан останавливается прямо посреди комнаты. Ладонями он пару раз усиленно трет лицо, чтобы прийти в себя, но помогает это слабо. Нужно было на что-то отвлечься, но в голову не приходила ни одна здравая мысль, а раздражающая тревога не давала найти себе места. Теперь, помимо злости на несправедливость жизни, он испытывал стыд и… вину. Перед Индро, которому приходилось слушать эти бесконечные и неприятные разговоры о помолвке. И Птачек даже представить себе не мог, что в этот момент творилось в голове кузнеца. Что он испытывал, представляя, как его пан будет делить ложе с кем-то еще, пусть и по зову долга. Под ноги попадается упавшая откуда-то тряпка, и Ян в сердцах запинывает ее под койку. Мысли вновь и вновь возвращались к Индро — теперь его образ возникал перед ним даже тогда, когда пан закрывал глаза. И Яну это безумно нравилось. Нравилось вспоминать улыбку кузнеца и замечать, как разительно она отличается от тех, что он дарил другим, представлять, как натруженные руки сначала осторожно, а потом с напором сжимаются на бедрах… И, чем дальше, тем сильнее болело сердце от мыслей, что когда-нибудь это может закончиться. Да, внешне Ян мог вести себя как самовлюбленный и самоуверенный петух, но внутри него бушевал целый ураган самых разных чувств. — Курва!.. — срываясь, выплевывает Ян и, мотнув головой в сторону, замечает на столе темно-красный корешок. Он отличался от парочки других книг, что лежали на столе — потертые позолоченные вензеля делали книгу на вид ужасно дорогой, и Ян мог только догадываться, как такое сокровище оказалось в руках у Мусы. Помявшись, пан все же уселся за стол, положил книгу перед собой и тяжело вздохнул. Он не врал, когда говорил, что в предыдущий раз едва ли не весь раскраснелся, словно после бани — таких откровенных изображений соития он нигде и никогда в жизни не видел. Оглянувшись на дверь, пан осторожно, словно крадучись, подхватил пальцем корешок и приподнял его. Голова сама собой наклонилась на бок, словно он подглядывал за чем-то совершенно небогоугодным… что, в сущности, так и было. Пестрые картинки бесконечных мужчин и женщин в уму непостижимых позах снова заставили уши Птачека запылать, словно он уснул у самого камина. В голове возникла фраза Мусы про то, что нужно пролистать книгу подальше, и стыд вперемешку с неистовым любопытством толкали Яна все дальше и дальше по страницам. Пока он не заметил, как на картинках место женщины занял еще один мужчина. Глаза Яна моментально округлились. Он даже слегка отшатнулся, чувствуя, как по спине пробежал холод. Неужели Муса тоже догадался?.. И не просто так намекал Яну на то, что ему нужна именно эта книга? Сердце снова сжалось от страха и тревоги. А вдруг узнал кто-то еще? Но как? И если бы узнал, то продолжил бы так приветливо общаться с обоими? Или, может, все просто делали вид, что не замечают? Нет. Не могло быть такого. Богута просто знал Яна достаточно хорошо, чтобы догадаться, а Муса… Муса был из другого мира, а там Бог знает, что было в головах у людей… Пан снова воровато оглянулся на дверь. За ней было тихо. Влекомый неизведанным, Ян продолжил перелистывать страницы, с ужасом и одновременно трепетом разглядывая, как двое нарисованных мужчин ублажали друг друга в самых разных позах. В комнате постепенно становилось жарко, да так, что Яну пришлось расстегнуть свой гамбезон до самой груди. Казалось, что конца этой пытке не будет, пока на одной из страниц Птачек не обнаруживает вложенный листок. На нем на чистой латыни был написан текст, который быстро сложился в какой-то рецепт. Список ингредиентов был невелик, способ приготовления не так уж и сложен, насколько смог понять не сведущий в травничестве пан. В конце сухого описания была постскриптумом написана лишь одна фраза — помогает уменьшить боль. Ни подписи автора, ни названия вещества — ничего. Прочитав записку трижды, Ян окончательно растерялся. По всей видимости, записка была написана заботливым Мусой, который не просто так уточнил по поводу прочтения книги — он хотел, чтобы Ян нашел этот рецепт. И то, что он предлагал сделать, было ничем иным, как мазью, которая действительно должна была уменьшить дискомфорт от… Птачек мотнул головой, отгоняя совсем уж дурные мысли, но рука сама собой потянулась к перу и чистому листу, на котором он едва ли не на автомате вывел тот же самый рецепт, но уже на родном языке. Пока рука порхала над листом, Ян даже не заметил, как кто-то постучал в дверь. Только в последний момент он вздрогнул, ускорился и едва успел закончить и отложить книгу под стопку других, прежде чем дверь открылась. Пан даже вскочил со стула, застигнутый врасплох, и, заметив на пороге Индро, пару раз растерянно моргнул. Ян совсем не ожидал, что друг придет к нему в покои. — Н… нет, не сплю, — запинаясь, ответил пан, замечая, что и Индро не чувствует себя в своей тарелке. Тот бросился вперед, от чего Ян даже слегка отшатнулся, и на столе через секунду появился маленький флакончик. Пан лишь кивает в знак благодарности, все еще не зная, что делать и что сказать. Вот только думать об этом ему и не приходится — Индро одним неловким жестом сносит со стола все, что попадается под его тяжелую руку, в том числе и книгу Мусы, что, будто издеваясь над Птачеком, валится на пол открытой. И совсем не на главах со сплошным текстом на неизвестном ни Яну, ни Индро языке. Глаза пана вновь расширились, и он, бросаясь следом, вырывает уже из рук Индро злополучный трактат. — Еще чего! Это Муса дал… — начал было оправдываться Ян, благодаря Бога за то, что Индро не успел пролистать дальше… — А ты сразу руки тянешь к чужому!.. Птачек сунул книгу в стоящий неподалеку сундук и закрыл его с такой силой, что сам напугался от шума. Сердце снова забилось, словно одержимое бесами, и Ян даже сам не мог толком понять почему. Как будто не они с Индро провели уже две ночи в объятиях друг друга, полностью обнаженные и творящие такое, о чем вслух никому никогда не расскажешь. Вот только от одних мыслей о том, что могло быть дальше, Ян, словно нетронутая девица, заливался краской. — Слушай… я тут, — продолжил Ян, желая хотя бы для виду сменить тему. — Сделаешь для меня кое-что? Птачек спешно подходит к столу, берет желтоватый лист, на котором уже подсохли чернила, и уверенно протягивает его Индро, стараясь не слишком долго смотреть ему в глаза. — Это рецепт мази… для моих ран, — сглатывая, проговорил пан, свободной рукой почесывая затылок. — Ну, и для твоих тоже, наверное…

Индро

Ян буквально вырывает книжку из рук Индро. Да так, будто она горит. Округлив глаза, всё ещё заторможенный кузнец чуть-чуть отшатывается, наблюдая за паном. И даже заглядывает Яну через плечо, когда тот прячет книгу в свой сундук. Индржих, конечно, был не самым внимательным собеседником и другом, да и выпивка порядком замыливала глаз, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, как красные пятна покрывают лицо пана, уходя по коже за расстёгнутый ворот щегольского гамбезона. Таким Индро Яна никогда не видел. Ну или, если сказать точнее, — один раз. Но тогда ситуация была всё-таки исключительной. Пребывая в ступоре, Индро даже ничего не говорит своему господину, продолжая с необременённым умом лицом наблюдать за его метаниями по комнате. Наконец, когда Ян протягивает своему пажу листок, юноша выходит из ступора, предварительно потерев глаза. — Ран?.. — хватаясь за остатки слов Яна в своей голове, говорит Индро, беря листок в руки и ещё несколько раз моргая, чтобы стряхнуть с внутренней стороны век туман. — С каких это пор ты рецепты пишешь… Бросая озадаченный взгляд на сундук пана, Индро подходит к самому яркому источнику света в комнате — камину — и подносит листок ближе к огню, чтобы прочитать. Он едва слышно шепчет, шевеля губами и разбирая витиеватый пижонский почерк своего друга. Спустя минуту он отворачивается от камина, складывая листочек с рецептом пополам. На его лице — сосредоточенное, пусть и слегка комичное выражение: — Послушай, где ты это взял?.. И… Ну, ты уверен? Здесь нет заживляющих ингредиентов. Ну, там, календулы, например, — Индро вздыхает, — и потом, тебя опять беспокоит рука? Сказал бы мне. Или Мусе… Индро опять бросает взгляд на сундук пана. Не даёт он покоя нетрезвому мозгу Индржиха, который под мухой, подчас, вообще был неуправляемым. Индро прищуривается, будто что-то прикидывает в голове, расставляет с полки на полку. Вид его становится даже несколько хмурым. — Я не понимаю, — наконец, говорит он. — Ты… ведешь себя странно! Закрываешься тут, прячешь что-то, рецепты пишешь какие-то… Но пан не спешит делиться своими секретами. Впрочем, может быть, ему просто требовалось больше времени, чем Индро готов был ждать. Кузнец вздыхает, цепляя на лицо какую-то непривычную для него маску. — Нет, ну… Ты, конечно, прав, мне не стоит лезть. У тебя могут быть свои секреты. И… вообще, — Индро пожимает плечами. — Если я вам понадоблюсь, пан, вы знаете… где меня найти. Да, — будто обидевшись, Индржих разворачивается и направляется к двери, предварительно бросив на пана многозначительный и нетрезвый взгляд. И стоит только Птачеку даже самую малость дёрнуться следом за пажом, как тот разворачивается и с резвостью десятилетнего мальчишки неуклюже бросается к сундуку пана, чтобы достать, наконец, то, что так смутило пана Яна. А на лице Индро играет довольная пьяная улыбка: привычка драться с Яном повелась ещё со злополучной встречи в таверне. И всякий раз спарринг был чем-то вроде ещё одного способа общаться между собой. Только более телесного, что ли.