Jesus Christ!

Ян

К утру, когда только просыпаются первые петухи, Ян уже не спит. Его рассеянный взгляд направлен в потолок, а на губах застыла слегка глуповатая улыбка. В голове без устали прокручиваются воспоминания последних дней — приятные воспоминания, которые постепенно подтачивают собой те ужасы, что пришлось пережить. Не дожидаясь служанки, Ян сам подрывается с койки, быстро умывается и придирчиво оглядывает свой уже изрядно потрепанный гамбезон. Да, местные крестьянки неплохо управлялись с иглой и нитью, но заменить хорошего портного все же не могли. Застегивая бесчисленные пуговицы, Птачек с маниакальной уверенностью решает, что по приезде в Ратае он тут же закажет себе новый. Может, только добавит к любимому яркому золоту что-нибудь еще. На улице, кроме петушиного кукареканья, слышен еще целый хор всевозможных звуков — в основном храпа валяющихся у пиршественного стола друзей. Там же он находит и своего пажа, так отважно сжимающего кружку, что Ян не сдерживает задорного смеха. — Какая же ты пьянь, Индро, — смеясь, пан берет ковш с холодной водой и тонкой струйкой выливает на чужую голову. В ответ Индро недовольно морщится и машет руками так, что пану становится еще веселее. — Позоришь своего пана! Вторая порция воды летит уже увереннее, все же заставляя Индро сесть. Тот едва ли может удержать себя ровно, и Ян с усилием заставляет себя помочь другу, вместо того чтобы вдоволь поглумиться над его плачевным состоянием, как будто бы он сам никогда не оказывался в такой же ситуации. Практически дотащив Индржиха на себе в его покои, он как смог аккуратно уложил того на койку, под конец уже тяжело дыша. — Ну, ты и раздался, дружище… — сопя, произносит Ян, поднимая взгляд на шум — то была служанка, шедшая за паном, судя по всему, всю дорогу. — Помоги ему раздеться и подай еды и воды. — Как прикажете, пан Ян, — девушка склоняет голову и быстро принимается выполнять поручение, пока сам Птачек уходит на пару минут и возвращается с маленьким флакончиком в руках — тем самым, что Индро дал ему давеча от похмелья. — Вылей в кружку да размешай хорошо, — Ян ставит флакончик на стол, после украдкой оглядывая полусонного кузнеца. В груди приятно теплеет от осознания, что тот валяется в беспамятстве лишь от слишком бурной пьянки, а не от стрелы меж ребер. — И ставни закрой, пускай проспится. Половину дня Ян проводит с паном Писецким, обсуждая то плененного бедового короля, то местечковые дрязги. От него не укрывается то, что старик разговаривал с Яном как с равным себе, не делая поблажки на возраст, и Птачек под конец даже приосанивается, когда Писецкий, хоть и осторожно, но задает вопросы, касающиеся Ратае и будущих планов Яна. Ближе к обеду слуга оповещает о прибытии конюха из соседней деревни, и пан Петр даже слегка удивленно поднимает брови — да, он знал о проблемах с лошадьми, но времени решать их у него так и не нашлось, а теперь, когда все решилось само, он только и мог, что похлопать Яна по плечу в знак великой благодарности. Пока местный конюх под пристальным надзором Писецкого изучал пригнанных кобылок, Ян краем глаза заметил уже ожившего Индро — тот выглядел помято, но, как показалось Птачеку, вполне довольным. Они о чем-то переговаривались с Мусой, и на секунду Ян снова испытал тот обжигающий стыд от произошедших вечером событий — да, следовало бы закрыть сундук на замок. Может, от слишком уж длинных рук Индро это и не спасет, но хоть какая-нибудь служанка, вынимая из него вещи, не наткнется на злосчастную книженцию. И только Ян хочет сделать шаг в сторону кузнеца, как его локоть сдавливают чужие пальцы. Оборачиваясь, пан видит Богуту, который на удивление совсем не выглядел как человек, пьянствовавший всю ночь напролет. — Вчера ты обмолвился на пьяную голову, что возвращаешься в Ратае, пан Ян, — слишком уж спокойно произносит священник, отпуская чужую руку, на что Птачек непроизвольно хмурится. — Взывать к твоему разуму и говорить, что твой дядя будет недоволен, я не собираюсь. Богута хмыкает и почти незаметно кивает в сторону, приглашая Яна пройтись. Птачек, все еще испытывающий неодобрительную настороженность, не сразу, но все же идет следом. — Я лишь хотел уточнить, вернемся ли мы вместе. Честно сказать, я и сам уже заскучал по родным стенам. — Что, будешь всю дорогу поучать меня, как нужно жить? — бубнит Ян, на что Богута лишь тяжело вздыхает. — Вы уже взрослые, поздно вас учить чему-то. К тому же я несу такую же ответственность за тебя, как и Индржих, и доставить тебя в Ратае живым и здоровым — и мой долг тоже. Ян хмурится еще сильнее, понимая, что Богута прав. Как бы старик ни был зол на них с Индро, он все еще переживал за обоих и, кажется, желал им только хорошего, пусть и в очень специфичной манере. — Ты мог бы и не спрашивать о таком, — все еще бубнит Ян себе под нос, будто бы виновато глядя куда-то в землю. — Я хочу отбыть завтра — все равно для пана Писецкого мы сделали уже достаточно. — Как прикажете, пан Птачек, — Богута тихо хмыкает, склоняя голову перед юношей, которого, возможно, все еще мечтал от души выпороть. — Распоряжусь, чтобы сготовили в дорогу лошадей и припасов. Когда Ян остается один, в груди снова звенит тревожный звоночек. Он верил Богуте, но страх от того, что тот знает об их с Индро секрете, продолжал держать в тонусе — оставалось только надеяться, что он не расскажет Ганушу или Радцигу о том, что знает. Индро, возникший сбоку так внезапно, заставляет Птачека вздрогнуть. Его глаза по обыкновению округляются, когда он смотрит на друга и его руки. Да, он, кажется, успел подзабыть, о чем просил его буквально вчера, и теперь с недоумением разглядывает баночку уже в своих руках. Он только было открывает рот, чтобы поблагодарить Индро, но последняя его фраза на корню убивает всю доброту и благодарность. Он ведь даже не осознавал, насколько близок был к тому, чтобы разгадать тайну странной мази. Ян снова хмурится, но горделиво вздергивает подбородок, показывая, что не такая уж шутка и смешная. — Если в Ратае мне все еще придется делить с тобой одну комнату, то я ночью вымажу ей тебя полностью! Кулак ощутимо, но не больно врезается в чужое плечо, после чего Ян все же не сдерживает ухмылки — мысль о том, что Индро останется с ним в родном селище, невероятно грела душу. Наверное, Птачек не смог бы спокойно принять желание друга вернуться в родную Скалицу, чтобы навести там порядок. Да, он несомненно уважал чужое чувство долга, но все же… Необходимость чувствовать на своей коже огрубевшие сильные руки теперь ощущалась так явно. Как нечто настолько важное, что перекрывало собой и чувство долга, и набожность, и хоть какой-то здравый смысл. — Завтра едем домой, Индро, — Ян задерживается взглядом на чужом лице чуть дольше положенного, все еще едва улыбаясь. — Надеюсь, мазь для ран в дороге не понадобится. Его улыбка на секунду становится почти что заговорщической, и Ян с удовольствием наблюдает за непонимающим выражением лица Индро. Да, посмеиваться над чужой неосведомленностью тоже входило в планы Птачека. Дорога до Ратае выдается непростая. Хоть они и были налегке и всего втроем, но общая усталость давала о себе знать. Трястись в седле было все труднее, остановки становились все чаще, пока Ян и вовсе не отказался ехать дальше, потому что его знатная задница уже стерлась об седло. Особенно в том месте, где красовался шрам от влетевшей в нее стрелы. — Кто говорил, что дорога домой быстрее и легче — мудозвон и кретин! — Бог все слышит, пан Ян, — хмыкает Богута, поглаживая шею своей уставшей лошади. Птачек в ответ только закатывает глаза в небо и перекрещивается, после снова начиная ругаться, но уже тише. До Ратае был еще целый день пути, а терпения у пана уже не осталось. Ему и так приходилось молчать почти всю дорогу, помня о том, что Богута рядом и все слышит, а у пана в присутствии Индро язык вовсе перестал слушаться и все норовил выдать что-то крайне двусмысленное и похабное, что могло спровоцировать обоих на некоторого рода… выяснение отношений. Хотелось поскорее оказаться в родных стенах, где он знал каждый угол и закоулок, и где никто бы им не помешал, и, чем ближе были заветные минуты, тем длиннее становились недовольные стоны Птачека. — Ну, почему лошади не могут трястись не так сильно и не уставать?! — продолжал причитать Ян, оглядывая постоялый двор, до которого они с горем пополам, но все же добрались.

Индро

Трудно сказать, считал ли Индро Ратае своим домом. На эту мысль натолкнула кузнеца фраза пана Яна: «Едем домой, Индро». Но, в сущности, где теперь был его дом? Скалица была сожжена дотла. И хоть его с родителями дом не пожрало пламя, туда наведались охотники до наживы. И теперь хозяином в нём был гуляющий туда-сюда сквозняк. В груди боролись полярные чувства: одно тянуло вернуться, другое кричало о том, что приблизиться хоть на шаг — всё равно что содрать с себя шкуру. Неизвестно, сколько ещё времени нужно было, чтобы свыкнуться… После того как его жизнь перевернулась с ног на голову, где Индро только не спал… Все тюки с соломой, все кровати в корчмах и оружейных, даже некоторые койки в панских спальнях — ночлегов было много, но ни один так и не стал в полном смысле слова «его». В Ратае, к слову, Индро несколько раз опочивал в спальне Птачека, даже несколько раз копался в его сундуке, но жить вместе сейчас казалось чем-то совершенно неуместным. Не до конца было понятно, почему Гануш вообще распорядился выделить место бастарду своего друга именно в покоях пана. Неужели все ещё думал, что таким образом поучает молодого пана?.. Или что им удобнее будет возвращаться после пьянки в одну комнату — а не бродяжничать по всему замку?.. Словом, мотивы пана Гануша были примерно так же неисповедимы, как пути Господни. Знай он, к чему вообще привели его воспитательные мероприятия, — откусил бы, наверное, себе язык. Погружённый в подобного рода размышления, Индро почти не замечал тяготы дороги. Он то задумчивым взглядом изучал раскинувшиеся от тракта и до линии горизонта поля, то подолгу жевал сушёное мясо, то наблюдал за птицами, то беседовал с Барбосом о том, насколько он хороший мальчик, то со странной улыбкой таращился в спину Птачека. К нытью последнего, кстати, Индро настолько привык, что практически его не замечал. Чего нельзя было сказать о Богуте: бедолага половину пути хмурил брови и, если не молчал, то вступал с Птачеком в бессмысленный и беспощадный спор насчёт самых разных вещей: от практики изготовления медовухи до строения коровы. Священник ещё не знал прописную истину, что, когда Птачек не в настроении, с ним лучше во всём соглашаться, если не хочешь на каждое своё слово получить десять. А сказанное несколько раз подряд «похоже, что так, пан» или «да, ты прав» в какой-то момент заставляло паныча надуться и, наконец, заткнуться. Когда они, наконец, спешились и дали лошадям отдохнуть, солнце уже катилось к горизонту. Завтра они будут в Ратае, и Индро встретится с отцом. Был ли Гануш на месте — доподлинно было неизвестно, ведь он собирался обсуждать с паном Бочеком тонкости сделки, — то есть свадьбы, — и переговоры могли затянуться. Отец, на самом деле, тоже мог быть в дороге: хоть Сигизмунд и убрался восвояси, истинный король Богемии всё ещё томился в темнице. Битва была выиграна, но сражение ещё было впереди. И Индро надеялся, что ему будет место в первых рядах тех, кто, наконец, положит конец этой кровавой, затянувшейся войне. — В самом деле, — реагирует на причитания Птачека Индро, слегка улыбаясь и угощая свою лошадь морковкой, да похлопывая по взмокшей шее. Потом переглядывается с Богутой, мнение которого написано у него на лице так ясно, что чтобы прочесть его не надо даже быть грамотным, — найду корчмаря и узнаю насчёт ночлега. Перекинув через плечо седельные сумки, Индро направился в корчму, сопровождаемый характерным «бряц-бряц». Плечи устали за целый день от тяжёлого доспеха, но Индро уже как будто бы и привык к этому грузу ответственности. Зато так было намного спокойнее на дороге — и за себя, и за Яна. Потом, отношение в местных селениях к тебе было разительно другое: сразу тебе и «многоуважаемый пан», и «достопочтенный рыцарь», а не «пошёл прочь, оборванец, а то стражу позову!» или «чем это завоняло? У вас что, псина сдохла?..» Хотя, конечно, насчёт запаха сейчас ручаться было нельзя: смесь мужского и конского пота создавала непередаваемый аромат храбрости и маскулинности. Но иногда и святых выносили. Справедливости ради, Индро наткнулся на рецепт духов в Кутна-Горе. Продавец обещал, что женщины будут падать к его ногам за целую версту (пришлось уточнить, что не замертво), но руки у Индро так и не дошли, чтобы заняться их изготовлением — мороки было много. Да и как-то не было времени между пьянками и поездками. В корчме, как это и бывает, стоял спёртый плотный воздух, что его можно было черпать ложкой. Запах кислого пива и испортившейся похлёбки, кажется, уже впитался в стены. Даже окна не спасали. Здесь было оживлённо, почти все столы были заняты. За одним, самым большим, столом собралась компания человек семь — по виду как пан и его свита, за другим играли в кости, за третьим хихикали нетрезвые девицы, за четвёртым ругались бартраки и, похоже, вот-вот были готовы перейти от слов к делу. — Доброго вечера, хозяин. Нужно три койки на одну ночь и твои лучшие харчи, — сняв перчатки, Индро размял пальцы. Корчмарь с усами, которым позавидовали бы все от Ратае до Кутна-Горы, недовольно сквасился, что-то пожевывая. — Никак не можно, достопочтенный пан. Занято всё, вон, — он кивнул на ту компанию, что была самой шумной и большой. — Квартируем пана Птачека и его рыцарей. Уж третий день у нас гостить изволят, — корчмарь понизил голос, чуть наклонившись к Индро, — а платить до сих пор не изволили. А напоминать как-то и неудобно — сам паныч ведь! Может и, это самое, в кандалы приказать. Да на позорный столб. На лице Индро отразилось самое искреннее удивление. Он даже обернулся, чтобы через приоткрытую дверь посмотреть на Яна, который стоял на улице и опять ругался с Богутой. — Пан… Птачек? — переспросил Индро, поворачиваясь к корчмарю снова и удивленно дергая бровями. — Ну да, — кивнул корчмарь. — Сам посмотри, — указал он подбородком на компанию, которая как раз, подняв кружки с пивом в центр, выпивала за здоровье или что-то в этом роде. Индро усмехнулся, покачав головой. Вот это, конечно, любопытно. Земля с трудом носила одного Птачека — но чтобы сразу двух! Это уж перебор. Предвкушая весёлую заварушку, Индро направился прямо к гулякам. Надо сказать, разбойники постарались на славу: доспехи хоть и были у всех разные, но зато блестели, что посуда на королевском пиру. Одежда была хоть и дешёвая, но аккуратная. А заплатки на гамбезонах прятались за кирасами или наручами. Мечи у этих бродяг тоже оставляли желать лучшего — они и не наточены были вовсе — ими только баб по заднице хлопать, — да и уж точно на вооружении панских воинов состоять не могли. Но королём среди клоунов был, конечно же, Лжептачек. С причёской они постарались хорошо — наверняка какая-нибудь знакомая мыльщица из окрестностей Ратае помогала, — и она была практически такая же, как у пана, если не лучше (делая скидку на долгую разлуку со своим цирюльником настоящего пана). И жёлтый гамбезон, правда без золотой росписи, и красный шапперон точь-в-точь. И даже морда такая же надменная! Корчмаря нельзя было обвинять в том, что он поверил, что этот пан — настоящий. Постоялый двор был далеко от Ратае, навряд ли Ян часто здесь светил своим благородным лицом, да и слухами земля полнилась. Помнится, в Тросках и вовсе считали Яна погибшим. Увы, времена были суровыми. Поражённый сходством, Индро на секунду завис рядом со столом гуляк, чем привлёк к себе внимание компании. — Ну, чего уставился? — сказал один из бродяг, что сидел ближе всех к краю. — Рад, что ты в добром здравии, пан, — как подобает, поклонился Индро, глядя на дешёвую копию Птачека, — славлю Господа за то, что разыскал тебя. У меня дурные вести, — Индро постарался включить все свои актёрские навыки на максимум. Ну и обаяние, конечно же. — Вероломные половцы напали на Ратае, готовят осаду. Мне чудом удалось выбраться незамеченным, чтобы разыскать тебя! Пан Гануш изволил отбыть по вопросам устройства твоей свадьбы. А наутро коварные захватчики взяли нас в осаду. Не смеяться было тяжело. Особенно, когда, подняв потупленный взгляд, Индро заметил, как изменился в лице Лжептачек. — Нужно отправляться немедленно, пан! Нам нужно твоё командование и твёрдая рука. Боевой дух людей упал. Но как только мы вернёмся в замок, уверен, смерть для твоих подданных станет не такой страшной… — Смерть? — переспросил перепуганный пан. Индро даже не заметил, как в таверне воцарилась гробовая тишина, и глаза всех присутствующих были прикованы к нему. Он даже пожалел, что предварительно не отполировал свою кирасу. Не смеяться всё ещё было очень тяжело. — Да, пан, — продолжил давить на жалость Индро, снова потупив взгляд, — боюсь, войско противника слишком велико. Нам не выстоять… Лжептачек сглотнул, переглянувшись со своими собутыльниками. Похоже, добровольно на смерть ехать ему не хотелось. Ровно как и отдуваться за настоящего пана на поле боя. — Прошу, пан, нам нужно спешить. Каждый воин на счету! — Индро обвёл взглядом и компанию. — Д-да, да, конечно, — пан подорвался с места. Он побледнел так, что даже стал походить на аристократа. — Я… я т-только поднимусь з-за м-моим луком… Остальные тоже поднялись с места. На мгновение в корчме снова воцарилась такая тишина, что был слышен полёт мухи и бульканье похлёбки в котле. А потом разбойники кинулись в рассыпную. Индро успел поставить подножку одному и вырубить тяжёлой рукой другого, но целью всё-таки были не они. Схватив за красный шапперон светловолосого юношу, Индро со всей силы дёрнул его на себя, заставляя пана барахтаться в воздухе. — Очень достоверно, моё почтение, — почти на ухо с усмешкой сказал Индро парню, таща его к выходу, — сейчас тебе предоставится уникальный шанс отточить мастерство, встретившись с неповторимым оригиналом. Ногой открыв дверь, Индро выволок Лжептачека на воздух, таща его к Яну. Следом из корчмы разбегались посетители, но Индро это уже мало волновало. — Друзья, познакомьтесь: его важнейство сам пан Ян Птачек из Пиркштайна, — Индро тряхнул парня, который всё никак не мог найти ногами опору, и широко улыбнулся, — изволил занять для нас лучшую комнату в таверне, — он обратился к Яну. — Можем себе оставить — вдруг тебе надоест слушать споры крестьян из-за того, кто на чью землю говно выливает, — или казним. Что думаешь?