Jesus Christ!

Ян

Под конец их недолгого пути Ян уже сопел от усталости — илистое дно засасывало ноги по самые щиколотки, а Индро продолжал так отчаянно хвататься за пана, что, по сути, тот тащил его на себе, будто мешок с капустой. Когда до берега осталось уже каких-то пара шагов, Ян все же отпустил друга, но его рука тут же оказалась крепко сжатой чужими пальцами. Сердце зашлось в уже привычном быстром темпе, когда вопросительный взгляд Птачека встретил вполне осознанный и прямой взгляд Индро. Нет, ему не показалось — кузнец действительно взял его за руку не просто так. Не потому что боялся, что Ян опять сбежит куда-то в лес, оставляя своего пажа в мокрых портках разгребать сложившуюся ситуацию. Он не держал на него зла — может, только совсем чуть-чуть — и осторожные прикосновения отзывались внутри Яна приятным трепетом. Он замер, не зная, что ответить, и только круглыми от удивления глазами смотрел кузнецу вслед. Стоило бы выйти из воды, но Птачек так и стоял по колено в озере, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, и вовсе не от прохладного ветра. Это было странно, непривычно, но безусловно будоражило сознание — они все еще оставались друзьями, спорящими по поводу и без, подначивающими друг друга при каждом удобном случае, но стоило поймать хоть сколько-нибудь внимательный и пристальный взгляд, как их дружба моментально превращалась во что-то совсем необъяснимое. Что-то, заставляющее забывать обо всех размолвках, обетах и клятвах. Лишь бы чужие руки крепко сжимались на талии и шее, а губы срывали все более жадные и требовательные поцелуи. И когда Ян не выдержал, делая шаг следом, чтобы остановить Индро и вновь вернуть его в свое пространство, сам кузнец будто прочитал его мысли. Еще пара мгновений, и с губ Яна сорвался слегка возмущенный стон, ведь последнее слово осталось не за ним. Поцелуй казался тягучим, словно осенний мед, и обоим как будто совсем не хотелось торопиться, пробуя друг друга по капле, и таким странным, но приятным образом прося прощения. Ладони Яна вновь оказывались на чужих боках, и длинные пальцы неспешно скользили все ближе к позвоночнику, ощущая под кожей, как слегка подрагивают крепкие мышцы. Когда руки крестом обхватывают широкую спину, напор усиливается — Птачек слышит это по ставшему шумным дыханию и чувствует животом, что плотно прижимался теперь к чужому. Шаг за шагом, осторожно, оба едва ли добираются до берега. Яна все больше и больше клонит к земле, и пан, не сопротивляясь, укладывается прямо на Индро, под которым сейчас был только прибрежный песок, сдобренный тиной, размокшими ветками и сточенными камнями. Поцелуи спускаются на шею, и Яну кажется, что они становятся слишком жадными. Приходится бубнить что-то предостерегающее себе под нос, но слова теряются в шумном дыхании и еще совсем тихих стонах. Индро хорошо уяснил, что шея пана — его слабое место, или же ему просто нравилось касаться светлой, не изъеденной солнцем, потом и грязью кожи. Неспешный и размеренный темп вскоре стал требовательным, поцелуи и прикосновения рваными, частыми… почти голодными. Сейчас даже целого пустого берега оказалось мало, и стоило заполнить собой все пространство, чтобы в полной мере почувствовать друг друга. Собственные пальцы то вплетались в мокрые каштановые волосы, стягивая пряди и заставляя выгибать шею, то очерчивали плечи и торс, который вздымался под ними так откровенно, что непременно хотелось впиться в кожу ногтями. Чужие руки уже плотно обосновались под мокрой тканью единственных оставшихся из вещей брэ, и пан хорошо чувствовал, с какой силой Индро прижимал к себе чуть более узкое тело Яна — за последние несколько месяцев разница в габаритах уже стала настолько очевидна, что временами вызывала у Птачека искреннюю зависть. Но теперь он был рад тому, что так удачно помещался на чужом теле. — Индро, мы же не… — начал было Ян, разбавляя слова шумным вздохом, и тут же замер, поймав на себе однозначный и пристальный взгляд кузнеца. — Ты… что, прямо здесь?.. Он даже не успел закончить толком свой вопрос, как его тут же одним легким движением перевернули на спину. Ян даже слегка сморщился, чувствуя, как под спиной трескается ветка, но губы снова оказались заняты поцелуем, так что оставалось только мычать что-то сквозь него. Сердце колотилось так бешено, так громко, что голова начинала кружиться. Собственные руки уже без особой цели гуляли по чужой спине, пока чужие ловко расправлялись с остатками мешающей одежды. Краем сознания Ян понимал, что происходит, что еще немного, и они не остановятся на обоюдных ласках и бесконечных поцелуях. Обоим уже до безумия хотелось большего, и пульсирующее чувство в паху вторило этой мысли. Тяжесть чужого тела, крепкие объятия, горячее дыхание где-то прямо над ухом… Сердце все продолжало и продолжало набирать ход. Настолько, что грудную клетку словно сдавили тиски, и внутри с бешеной силой что-то разрывалось на части. Сознание уплывало все дальше, стирая последние, такие желанные крохи возбуждения, пока руки, находя в себе последние силы, не уперлись в чужие плечи. — Индро… Индро! — хриплый голос казался чужим, и паника заполонила собой все изнутри, услужливо помогая спихнуть чужое тело на мокрый песок поблизости. Ян сел так спешно, словно ошпаренный. Руки хаотично метались по всему телу, проверяя, что все на месте. Он даже не сразу заметил, что дышит так часто и шумно, что не слышно было ничего и никого вокруг. Чертова паника перед замкнутыми пространствами. Она вернулась так некстати, но хуже было совсем другое. Причиной ей стал человек, под чьей тяжестью Птачек буквально мечтал оказаться едва ли не с самых первых дней знакомства…

Индро

По какой-то причине Индро хочется остановиться, замереть. Притвориться, что он — это муха, попавшая в густую смолу где-то полвека назад, без шанса и желания выбраться. Хотелось остаться вот так стоять навсегда — касаясь чужих губ в легком, почти ни к чему не обязывающем поцелуе — но взаимном, и это самое главное. Индро не настаивал на продолжении. Казалось, что слова на языке поцелуев будут намного понятнее, и они с Яном смогут, наконец, договориться. Найдут этот шаткий компромисс в своем непримиримом споре. Индржих поймал себя на мысли о том, что ощущать в нежных касаниях не изящные и знакомые женские изгибы талии, груди, бёдер и узких лопаток уже не так странно. Напротив, угловатость и пышность чужих мышц будто бы позволяли не бояться проявлять страсть. И от одной мысли, кому принадлежит тело, которого Индро касался, - а касаться не должен был, - дурманило. Всё, что он делал, делать было нельзя: нелогично, неправильно. А он всё равно делал. И ломал своим существованием что-то в мироздании. Впрочем, сложности с солидарностью общественному мнению проявились ещё тогда, когда Индро отказывался верить во всяких лесных духов, чертей и наказания посредством удара молнии. Индржиху нравилось, как менялся Ян, когда у него был занят рот. Каким он был, стоило им обнажить друг перед другом своё неравнодушное отношение. Как он смущался или отводил глаза в противовес своему такому всегда вызывающему поведению. Было лестно думать, что всему причиной только он — Индро. Это осознание грело сердце. Видимо, действительно каждому живому существу нужно, чтобы хоть кто-нибудь его любил… А Индро очень хотел, чтобы его любили. Просто вечно отгонял от себя эту мысль, потому что следом шла куда более печальная мысль — все, кто его любил, погибли. По мокрой одежде струйками стекала вода. Рубашка, ставшая практически прозрачной, прилипла к торсу. Штаны пристали к коже везде, где только могли, и в компании с такими же насквозь мокрыми брэ стали совершенно некомфортными в носке. Но сквозь них тепло Яна чувствовалось особенно ярко. И было вдвойне приятным, будто попадало сразу в душу. Индро позволяет Яну наступать и медленно выходит из воды, двигаясь спиной наугад. Он так обрадован тем, что Ян не избегает его близости, не выталкивает за дверь и не уходит деловито спать, четко дав понять, что намерен сделать это в одиночестве. И будто боясь, что паныч снова возьмется за своё, крепче сжимает чужие бока, раскрывая ладони пятерней так, будто может ей одной накрыть его целиком. Узел внутри начинает медленно расплетаться, получая желаемое. Но вместе с этим становясь всё крупнее, чтобы в следующий раз скрутить сердце ещё крепче. Вслепую присаживаясь и шаря рукой позади в поисках опоры, Индро оказывается заложником между крепким телом Птачека и влажным илистым берегом. Ёрзая босыми пятками по грязи, в попытках забраться повыше и не желая разрывать объятий, они путаются ногами, пачкая друг друга песком и грязью. Ласка становится горячей, спешной. Ян, будто бы не уверенный в том, достойно ли это место его светлой особы, ерзает и что-то причитает, на что Индро только крепче сжимает его, вытягивая шею так, чтобы достать губами до чужой. Он цепляется за пана так, будто тот сейчас передумает и снова избежит того, чего Индро искал. Он без стыда скользит ладонями под сборчатый край чужого влажного белья, чтобы вспомнить, какие на ощупь бедра Яна, как выпирает косточка таза, как подрагивает его кожа от щекотки, когда он большим пальцем задевает край живота. У Индро было так много дел к чужому телу, он боялся не успеть охватить как можно больше чужой кожи, но разум предательски плавился, стоило коснуться хоть чего-то, и впадал в туманный транс, как в небытие. Потворствуя опасениям Индро, Ян прерывается, собирая слова в что-то более разборчивое, чем прежде, и заставляет своего оруженосца открыть глаза, чтобы встретиться взглядами. «Ну уж нет», — проносится за долю секунды в голове Индржиха, который счёл замешательство Яна попыткой дезертировать. С этим он никак не мог согласиться, и любое сомнение был готов пресекать. Конечно, «мы да», конечно, «прямо здесь». Он берёт инициативу в свои руки и поворачивает пана на спину. Улучив мгновение, Индро за шиворот стаскивает с себя мокрую рубаху, да так, будто несся на пожар. Кинув её куда подальше, он нагибается к Яну, расставив руки по обе стороны от него, и удваивает страстную нежность, атакуя пана настойчивыми поцелуями, точно пытается вывалить на него всё, что было так трудно нести одному. Он вдавливает его животом в мягкий песок, наугад скрябая по бедру чужие завязки, чтобы раздеть пана целиком. Одежда раздражает, потому что снять её не так-то просто: влажная, она прикладывает все усилия, чтобы остаться склеенной с кожей. И если брэ Яна ещё поддаются, то снять целиком свои штаны он даже не надеется. Просто не до того. Перемену в поведении Яна он замечает не сразу. Сперва тот сбрасывает ритм, потом становится будто окаменевшим. Но это происходит так быстро, что Индро ничего не успевает предпринять, когда уже оказывается пятой точкой на траве. Учащённое дыхание всё ещё вздымает грудь, а глаза в тусклом лунном свете пытаются разглядеть чужое лицо. — …вот дьявол, — шепотом спешно выпаливает Индро, когда на него снисходит осознание, — прости, я… я забыл. Куриная моя голова, — в перерывах между словами часто вдыхая, Индро аккуратно пододвигается ближе к Яну на какое-то совсем ничтожное расстояние. Пальцами он касается чужого плеча, неприятно ощущая, как пан вздрагивает и отстраняется, точно Индро его обжёг. — Эй, тише-тише, — держа ладонь в упреждающем жесте вкрадчиво говорит кузнец, — это сейчас пройдёт. Просто дыши поглубже. Здесь достаточно места, видишь? Индро делает паузу и всё же решает, что лучшим решением будет отойти и дать пану больше пространства. И как он мог забыть о том, что недуг Яна всё ещё с ним? С его стороны это было просто по-свински: он был слишком увлечён своим желанием… Пресловутый узел затянулся ещё крепче, отдавшись тупой головной болью где-то в затылке. Всё как-то не ладилось, ещё начиная с помолвки Яна и потом… И, в общем-то, было понятно, почему. Отойдя на несколько шагов, Индро подобрал свою рубашку, ботинки, меч и вещи Яна, бросая в спину последнего тревожные взгляды. Место Индро подле пана быстро занял Барбос, с выражением крайней заинтересованности заглядывал ему в лицо. Так и не решившись надеть мокрую рубашку и оставшись в одних мокрых штанах, Индро ещё немного помялся за спиной пана, пока, наконец, не решился спросить: — Легче?