Jesus Christ!

Ян

Страх отступал медленно, нехотя. Холодная ладонь вжималась в грудь, будто бы так Ян мог успокоить свое бешено колотящееся сердце. Где-то на периферии зрения он видел озабоченное лицо Индро, слышал его голос, который терялся за стуком в ушах. Он должен был успокаивать — он был обязан! Но почему-то не приносил того облегчения, которого Ян так жаждал. И лучше бы страх так и оставался в нем — его хотя бы можно было пережить, перетерпеть. Но ему на смену пришло чувство совсем иное. То, которого Птачек страшился, словно огня. Чувство, что он боялся Индро — его крепких объятий, его тяжести, его близости, в которых так отчаянно нуждался! В которых нуждался сам Индржих, ведь его душевные терзания были в разы сильнее и страшнее его собственных! Он ведь обещал сам себе, клялся в ту ночь, когда впервые воочию увидел чужие кошмары, что избавит от них. Излечит своей всеобъемлющей любовью, станет той спасительной нитью, что поможет выбраться из лабиринтов прошлого! А что в итоге? Он сидит на берегу озера, трясется от собственного страха, будто осиновый лист, и боится даже взглянуть в глаза человека, которому готов был отдаться на его условиях, забыв про теплые кровати и ученые книги. — Прости… Прости меня, Индро… — хриплый голос срывался, пока слова безумным потоком срывались сквозь подрагивающие губы. — Не подумай ничего… Я просто… Слова отказывались складываться во что-то связное, пальцы готовы были впиться в грудную клетку прямо до самого сердца. Хотелось сжать его, чтобы хоть как-то угомонить эту жуткую боль от обиды, вины и сожалений. Мысль о том, что теперь так будет каждый раз, терзала и без того воспаленное сознание, разрастаясь, словно грязное масляное пятно на новой, сотканной из самого дорогого льна рубахе. — Не отходи… пожалуйста, — тихо скулил Птачек, теряя Индро из поля зрения, но сейчас ему и правда нужно было пространство. Паника постепенно отступала, оставляя после себя выжженное поле. Холод не на шутку заставлял Яна трястись, и руки уже не сжимались на груди, а терли собственные плечи в попытках согреться. Мысль о том, что придется залезть в мокрую одежду, казалась еще хуже той, где он сваливается с горячкой сразу по приезде в Ратае, но иного выбора не было — остаться одному в темном лесу, где под каждым кустом сидит по черту, и ждать, пока Индро вернется с сухими вещами, Ян не собирался. Протянув руку и дождавшись, пока Индро поможет подняться на ноги, Ян пару раз кивнул головой в ответ. Может, ему и стало полегче, но груз тяжелых мыслей все никак не хотел попытаться перевести все в шутку. Даже его обнаженность перед другом казалась сейчас неуместной, хотя в любой другой ситуации он бы не упустил возможности полюбоваться реакцией Индро, пока тот любуется неприкрытым ничем Птачеком. Беря уже хорошо выжатые брэ, Ян спешно натягивал их на себя, слегка пошатываясь на одной ноге, норовящей поглубже провалиться в мокрый песок. Рубаха и сапоги шли следом. Останавливаясь на пару мгновений и нервно перебирая пятерней мокрые волосы, Птачек все же поднимал озабоченный взгляд на кузнеца. Если бы он мог сейчас словами выразить всю глубину своего отчаяния, то Индро пришлось бы выслушивать эту тираду до самого рассвета, но зубы от холода стучали так сильно, что лучше было этого не делать, чтобы не остаться без языка вовсе. Он лишь сглатывал тяжелый ком в горле и хватался за руку друга, крепко сжимая его ладонь в своих пальцах. — Ты не виноват… Просто… Просто ветки в задницу впиваются, — тараторил Ян, слишком наиграно посмеиваясь и все сильнее сжимая чужую руку. Последнее, чего он хотел сейчас — дать Индро еще один повод для переживаний. — Не хочу потом из причинных мест песок выковыривать… С опаской поглядывая на друга, Ян только безнадежно верил в то, что тот примет его ложь, хоть причина испорченного у обоих настроения была очевидна. Но Птачек готов был до пены у рта продолжать доказывать Индро, что всему виной холодный песок и отсутствие под его знатной задницей самой мягкой и теплой в мире перины. — Давай вернемся… А то я точно рискую отморозить себе все достоинство. Ян тихо хмыкал и замирал на пару мгновений, ни в какую не желая отпускать чужую руку. Будто если он это сделает, Индро сразу все поймет и упадет в пучину самокопаний. Как и Ян, в общем-то, но собственные переживания сейчас его волновали как будто в сто крат меньше, чем чужие. Так они и стояли молча, пока Индро вновь не взял все в свои руки, неторопливо уводя Яна прочь из леса. Почти до самой корчмы они добирались в полном молчании, и лишь радостный лай Барбоса временами прерывал совершенно неловкую и гнетущую тишину. По пути им попался одинокий стражник, который, не разбираясь, начал угрожать темницей за прогулки без факела, на что расстроенный и угрюмый Птачек ответил так резко, что мужик едва не отдал свой — видать, новость о пребывании в окрестностях пана из Пиркштайна здесь имела больший вес, чем в Тросковицах. Внутри корчмы уже было тихо, и только усатый хозяин под светом единственной свечи дотирал тряпкой остатки грязи со стола. На вопрос, где Богута, мужик лишь многозначительно хмыкнул. — Так бабы ж его под оба локтя уволокли, — отмахнулся он рукой, в которой все еще сжимал хлипкую и грязную тряпку. — Я этих чертовок знаю! К полудню не оклемается — затрахают его по кругу вусмерть! Ян только удивленно округлил глаза, после чего пожал плечами и не стал спорить. Почему-то в этой ситуации пан готов был кошель грошей ставить на Богуту, будь у него хоть один за пазухой, но он уже и так все отдал хозяину корчмы, чему тот, безусловно, все еще был несказанно рад. Да так, что, увидев мокрые одежды, всучил еще две полные кружки с пойлом «особого рецепта». — Как думаешь, чей грех на утро будет тяжелее, когда Богута найдет нас в одной койке, а? — усмехнулся уже слегка приободрившийся от прогулки и крепкого напитка Ян, когда оба оказались в своей комнате. Встретив удивленный взгляд Индро, он слегка замялся и почесал затылок. — Тут прохладно… да и не придет он сам ни в жизнь, еще и утром. А мне вполне удобно спать с краю… И твои кошмары… Вдруг станет полегче?

Индро

Индро чувствует себя потерянным, откровенно не понимая, что ему стоит сделать и как поступить в сложившейся ситуации. Каждое возникающее в голове решение стопорится то по одной, то по другой причине. Так что он, как полено, так и остается стоять и смотреть в чужую спину, пока Ян прямо просит не отходить. Сделав неуверенный шаг в сторону, Индро показывается в поле зрения Птачека, всё ещё боязливо косясь на него так, будто тот вот-вот может загореться. Чтобы чем-то занять руки, он делает шаг ещё ближе к воде и поочередно выжимает все вещи, кроме, разве что, сапог. Потом он крутит головой в поисках рубашки Яна, при помощи которой Барбос искал пана, но почему-то на глаза она ему так и не попадается. И только когда пан тянет руку, желая подняться наконец с земли, Индржих охотно протягивает свою в ответ. Разве что бегло, по касательно, скользит взглядом по чужому обнаженному телу, цепляясь за лунный блеск, отпечатанный на гладкой коже бедер, что скрываются за тканью брэ через каких-то несколько мгновений. В груди опять неприятно ухает разочарование: а ведь сейчас, в эту минуту, он мог без зазрения совести касаться этого участка чужой кожи, а не глядеть украдкой. Ладно, смысла об этом думать нет. Индро свёл брови, принимая какое-то решение у себя в голове, когда чужая ладонь вдруг коснулась его, заставляя поднять глаза. Улыбка сама собой трогает губы Индро, когда он слушает оправдание Яна. Похоже, друг, так же как он сам, не был готов признаться в том, каково реальное положение дел. И как тот, кто боролся со своими демонами, он тоже не хотел с кем-то этим делиться. Не то чтобы Индро не поверил в то, что сказал Ян. Не то чтобы он уличил его в этой лжи, просто… Это как будто было не важно. Копаться в первопричине не было никакого смысла, когда результата было более чем достаточно, чтобы что-то для себя решить: в этих отношениях не действуют те законы и правила, играть по которым Индро умел. И сейчас он как будто тыкался наугад носом, периодически по нему получая в рамках обучения. — Да, вернёмся. Пока кто-нибудь нас не хватился, — кивает кузнец на слова Яна и до самой корчмы больше не произносит ни слова. Даже несмотря на то, что воды за последний час было более чем достаточно, Индро умывается в бадье. Будто что-то прилипло к лицу, как тина, и её никак не удавалось отмыть. Счастливо обретший компанию на ночь Богута уже наверняка напивался или трахался где-нибудь на сеновале, и Индро был по-хорошему за него рад — священнику давно пора было снизить градус стресса, а рецепта лучше, чем выпивка и женщины, пока никто не придумал. Как следует покопавшись в сумках, Индро вытаскивает какие-то старые, залатанные шоссы. Штаны так и не высохли до конца — и было лучше высушить их в дорогу, так что Индро, отвернувшись от Яна, спешно стягивает их с себя и кидает на изголовье своей кровати. Можно было бы остаться и в одних брэ, которые тоже были ещё влажноваты — а то и вовсе снять с себя все мокрые и холодные тряпки, что Индро бы и сделал, — но не то стеснение, не то что-то другое заставляет его всё же одеться. Впрочем, торс прикрыть всё равно нечем: не влазить же, в самом деле, как дураку в гамбезон. Бодрый голос Яна с не менее бодрым вопросом заставляет Индро, всё ещё пребывающего в каком-то мутно-подвешенном состоянии, удивлённо обернуться. Индро даже не успевает ничего произнести, так как, очевидно, его уж слишком удивлённый вид говорит сам за себя. Индржих даже не знал, что его удивляет больше: отходчивость пана и весёлый тон, его опасная бравада или сама суть вопроса. Индро усмехнулся через плечо: — Может, сразу поцелуемся на ратаевской площади? — бросил он и отвернулся, взбивая свою подушку, в которой, как будто кроме соломы, были ещё сюрпризы от местных коров. Не услышав ответного смеха в спину, Индро снова оборачивается, сталкиваясь с паном взглядом. Ему требуется пара мгновений. — Э-э… ты… серьёзно? — он приподнимает брови и бросает взгляд на кровать, которая предназначалась Яну. Она была узкая и жёсткая. На ней одному-то спать отвратительно — то и дело нога или рука свиснет. А вдвоём… — Она сломается, как только ты на ней чихнёшь, — пытается оправдать свою реакцию Индро, бросая воевать с подушкой. — Да я и не уверен, что вообще засну. Сна ни в одном глазу, — вздохнул кузнец, зачем-то проводя туда-сюда по волосам, пуще прежнего их ероша. Водные процедуры да дурацкие мысли совершенно не способствовали желанию поспать. Да ещё и никуда не девшийся страх перед очередными кошмарами — такой знакомый, будто бы даже привычный — только укрепил Индро в желании ещё немного пободрствовать. — Знаешь, ты ложись, — добавляет Индро, будто всё ещё надеясь найти компромисс, — я посижу рядом. Может, меня сморит в какой-то момент от твоих рассказов. Я как раз хотел кое-что… э-э-э… спросить у тебя. Он берёт какую-то тряпицу и меч, усаживается рядом с изголовьем кровати Птачека и готовится приводить в порядок дорогое сердцу оружие. — В Сухдоле, тогда, ты рассказывал мне про балладу, которую слышал... Ну, та, в которой было про чёрного рыцаря и того, второго, который умер от горя, — Индро слегка смущается от своего вольного пересказа, отчего запинается и прочищает горло. — И как давно ты… эм. Как давно ты понял, что у тебя много общего с одним из тех парней?.. Этот вопрос периодически мелькал на окраине сознания Индро. Он понимал, что сам вряд ли бы дошёл когда-нибудь своими мозгами до того, что чувства, которые он испытывал к другу, могут быть реализованы и оказаться взаимными. Скорее всего, он так бы и ходил следом за паном, вторя по кругу одно и то же про заботу, и хватаясь за сердце всякий раз, как с Яном бы что-то случалось. Потом, если для Индро всё это было очевидно впервые, то вот на счёт Яна кузнец теперь как будто бы был не уверен… уж больно ловко тот обращался с чужим — мужским — телом. Знал того, чего Индро бы в голову не пришло.