Jesus Christ!

Ян

Разумеется, Ян не слушает. Отмахиваясь от предостережений Индро, как от надоедливой мухи, он поправляет ворот своего гамбезона, вглядываясь в начищенную поверхность серебряного зеркала, что держал для него слуга. Отражение в нём было вполне довольное, свежее и гладко выбритое. Новый гамбезон всё так же был расшит золотой нитью, но основная ткань была значительно темнее. Птачек никогда не носил его раньше, считая, что он слишком унылый для его солнечной особы, но сейчас ему почему-то захотелось его примерить — застёгнутый под самое горло, он делал Яна каким-то даже солидным, наравне с Ганушем или Кобылой. Хмыкая на своё отражение и приглаживая заметно отросшие волосы, Ян кидает довольный и хитрый взгляд на друга. Ещё немного, и он сможет сполна отплатить ему за всё — за спасение жизни, за доброту и приятную компанию, за непростительную честность, в конце концов. Птачек славился своей расточительностью, и его щедрость не знала границ, если дело касалось дорогих ему людей, а Индро уже давно заслужил для себя участи лучшей, чем доля безымянного непризнанного бастарда, и Ян от всей души жаждал преподнести ему действительно стоящий подарок. — Если ты будешь сидеть за столом с таким кислым лицом, Гануш опять скажет, что я дурной господин и не в состоянии даже о собственном паже позаботиться, — фыркает Ян, пока оба идут по коридору к месту встречи. — И что вообще с тобой? Мы вернулись домой, что плохого может случиться? Вопрос Яна звучит крайне беспечно, но неприятные мыслишки из-за тяжело сведённых бровей Индро и его слов слегка подкашивали самоуверенность, хоть Птачек и был уверен, что такой поистине знаменательный день ему уже ничего испортить не сможет! Пока дверь в столовую не отворяется, и Яна не запирают в ней, словно в клетке с хищниками… Знакомое лицо пана Бочека он узнал сразу, и сердце в груди ухнуло так, что захотелось немедленно схватиться за расшитую ткань гамбезона. Если он был здесь, то это могло означать только одно — он здесь не один. И действительно, взгляд Яна тут же цепляет девичью фигуру, стоящую у окна. И почему-то у него не было сомнений в том, кто это. Раньше ему никогда не приходилось слышать о племяннице пана Бочека — или же он просто, как водится, не особо слушал, да и Гануш не соизволил распинаться в подробностях, кроме тех, где говорилось о богатствах её семьи. Всё, что понял для себя Ян — это то, что для его фамилии этот брак был более выгодным, чем для самой Житки. К тому же, её портрета ему тоже никто не предоставил, и вообще казалось, что Гануш невероятно спешит с женитьбой, видимо, опасаясь, что такую завидную невесту уведут так быстро, что никто и моргнуть не успеет. Или же спешил Бочек, зная, что девица крайне дурна собой, и стоило сосватать её прежде, чем её дурноту подкосит ещё и возраст — мало ли желающих обзавестись богатствами, когда свечку в опочивальне можно и затушить? — Ну что же вы, пан Радциг, такой радостный день! Хотя бы сегодня не будем омрачать его политикой, — тем временем продолжал пан Бочек, обращаясь к Кобыле и салютуя своим кубком с вином. — С паном Ганушем мы уже давно всё обсудили, а молодым оставим весь вечер после ужина — наворкуются вдоволь! Встав со своего места, он сделал пару шагов к окну, где всё ещё молча стояла совершенно незнакомая девушка. Ян буквально прожигал взглядом её спину, не зная толком, какие чувства сейчас сильнее метались внутри него — страх, ненависть, надежда?.. Стыд и вина за то, что Индро всё ещё стоит рядом? Слышит и видит всё происходящее… — С огромной гордостью представляю вам свою племянницу, пан Ян, — продолжал Бочек, заискивающе улыбаясь и протягивая руку девушке, чтобы та, наконец, обернулась. — Житка из Кунштадта — самая, не постесняюсь этого сказать, прекрасная и очаровательная юная леди из всех, что я знал за всю свою жизнь! Второй раз за последние пару мгновений сердце Яна устремилось в пятки. Казалось, что Житка и сама медлила, не зная, что ожидает её саму, но стоило ей обернуться, и Птачек вовсе замер, словно статуя. Девушка и правда оказалась невероятно прелестной — светлое румяное личико обрамляли тугие рыжие кудри, стройную фигуру украшало богато расшитое платье, и вся она цвела такой юностью и удивительной красотой, что все присутствующие в сравнении с ней выглядели так куце и тускло, будто только что вернулись с соседнего пшеничного поля. Вот только в глазах её блестела сталь настолько холодная и пронзительная, что Ян едва не отшатнулся, когда их взгляды на мгновение встретились. — Ян! — окликнул его Гануш, замечая, что его горе-племянник врос в пол, словно столетний дуб. — Настолько обрадовался, что забыл о манерах? Вздрогнув, Птачек отвесил поклон, чувствуя, что над собственным телом он больше не властен. На мгновение ему захотелось развернуться и сбежать, да так далеко, чтобы никто — ни Гануш, ни Бочек, ни чёртова будущая жена — никогда его не нашли. В ушах стоял звон похлеще, чем от колоколов на Пасху, — Ян слышал голоса Гануша, Бочека, даже короткую фразу, брошенную тихим девичьим голосом, но не разбирал ничего из сказанного. Именно в этот момент он уверился в своих намерениях окончательно — ни за что он не пойдёт под венец. Ни с Житкой, ни с какой другой девицей, подложенной ему Ганушем или ещё кем бы то ни было. Уж лучше обратно в петлю. — Предлагаю отметить знакомство! — громко рявкнул Гануш, приводя Птачека в чувства и приглашая всех обратно за стол. — Придётся тебе, Ян, задержаться в охотничьих покоях ещё на пару дней — наши гости останутся здесь для решения оставшихся вопросов, и как раз за это время успеете с пани Житкой как следует познакомиться. Слуга отодвигает стул перед Яном, и тот, всё ещё сохраняя молчание, усаживается за стол. Всё его приподнятое настроение улетучивается, словно пепел, оставляя после себя глубоко затаившуюся злобу и обиду. Не так он хотел провести вечер. Не те лица хотел видеть перед собой, и совсем не тем людям он вынужден был улыбаться, буквально силой натягивая улыбку на побледневшее лицо. Он даже перестал замечать Индро, к чьему присутствию привык уже настолько, что по одному его дыханию мог понять, в каком настроении пребывает его друг. Сейчас казалось, что он остался совсем один против всего мира, вынужденный держать глухую оборону и не давать ещё больше калечить свою и без того измученную душу. — Я наслышан о ваших подвигах в Сухдоле, — начал пан Бочек, что уже сидел на своём месте подле такой же молчаливой племянницы, и продолжал распивать определённо лучшие вина из погребов Гануша. — Признаться, вы произвели впечатление на всю Богемию! Может, поведаете нам о своих приключениях? Вокруг слышатся одобрительные голоса, пока не повисает тишина, и сразу несколько пар глаз не глядят в упор на Птачека. Ему явно давали возможность заработать себе пару очков перед юной пани, впечатлив её несомненно приукрашенными рассказами, вот только у Яна совсем не было настроения распускать павлиний хвост. Решив, что на трезвую голову терпеть подобное непозволительно, он едва ли не залпом осушает целый кубок вина и делает ещё более долгую паузу, пытаясь по крупицам собрать свои мысли во что-то цельное. — О чём вам рассказать, уважаемые паны? Как мы хоронили товарищей в одной яме, заглядывались на местных собак и кошек от голода и мылись по очереди в одной бадье, чтоб воду сберечь? Казалось, тишина стала ещё гуще и тяжелее. Ян уловил на себе гневливый и пока что молчаливый взгляд Гануша, но сейчас ему было плевать на последствия. Что дядя ему сделает? Чем ещё большим его накажет? — Боюсь, для юной пани историй про доблестных рыцарей не найдётся — всё только про смерти да гробы, — Ян даже слегка пожал плечами, глядя в свой пустой кубок. Если уж и портить настроение, то всем и сразу, не только себе одному. А там, глядишь, пан Бочек и передумает, погрузит свою племянницу в обоз да увезёт куда подальше, чтоб больше её не видеть. И пускай даже за это его запрут в башне или отправят в Прагу — всё лучше, чем грести дерьмо лопатой, сидя с ней за одним столом.

Индро

Радциг недовольно дёргает губами и разворачивается к Бочеку, отвечая максимально короткой и максимально вежливой улыбкой. На секунду они пересекаются взглядом с Индро, и тот понимает всё происходящее в зале без слов. Похоже, что Радцигу порядком надоели пьяные празднования чужой помолвки, тем более что ему до неё не было совершенно никакого дела, кроме, разве что, обещания Бочека помогать деньгами на военные нужды в обмен на удачный брак. Женили, слава Богу, не его, так что присутствовал он в Ратае только из-за просьбы Гануша, который попросил друга остаться, так сказать, для значительности. Чтобы вытрясти с Бочека побольше да прижать его, чтобы тот не выкрутился ужом. Меж тем хорошее вино уже порядком раззадорило Гануша, а Кобыла прекрасно знал, каков становится пан Липы в компании доброго кувшинчика монастырского красного… И свидетелем последствий быть не хотел. Да и самому в горло ничего не лезло. Наконец, дело, касающееся короля, было действительно важным, и пора было уже поставить точку в этой длительной, жестокой и никому не нужной войне. Словом, улыбка на лицах здесь была только у Бочека и Гануша, все остальные пребывали в каком-то тягостном равнодушии, уделяя больше внимания еде и вину, чем беседе. Тем не менее, Индро очень рад, что остался. Скользкая тревога скручивается змеёй где-то под сердцем, отчего взгляд на Птачека становится всё тяжелее. Индро, как подобает его положению, делает глубокий поклон, когда девушка у окна, наконец, поворачивается к ним лицом. Её взгляд холодный и отстранённый, вонзается в Яна точно клинок. Индржих глядит на неё с осторожностью, изучая, будто она — грациозная лань, что выскочила вдруг на пути и через секунду же исчезнет. На него девушка даже не переводит взгляд, отводя его в сторону. Ни улыбки, ни слова. Только вежливый кивок головой. Впрочем, ровно как и у Яна, на которого Индро всё ещё с тревогой косится, чувствуя, как сердце обливается кровью. Сейчас он остро почувствовал своё бессилие — почти так же, как тогда, у виселицы в Тросках. Он стоит и смотрит, как Яна ведут на помост, но не может сделать ровным счётом ничего, что убережёт его холёную шею от петли. Это бессилие так выматывало, выпивало все жизненные силы настолько, что он, кажется, вот-вот упал бы навзничь, если бы им не предложили, наконец, сесть за стол. А ведь Яну крупно повезло… И Житка оказалась удивительно хороша собой. Пусть её лицо было бледным, но от Индро не укрылись румяные пятна, ползущие по шее и едва открытым ключицам. Теперь стало понятно, почему Гануш был так доволен сделкой: будучи знатным любителем хорошеньких девушек, Ян совершенно точно должен был быть дяде благодарен. Да, свобода, да, общественное мнение… Но, в конце концов, он мог бы быть благодарным за то, что ему не подложили старуху или рябую, для сношения с которой пришлось бы надевать мешок на голову. Наверняка подобные мысли совершенно заглушили совесть пана Гануша, если он вообще переживал насчёт чувств своего племянника. В конце концов, это был бич нынешнего времени, и знать не могла позволить себе любить тех, кого вздумается. Политика, деньги, власть — всё это требует того, чтобы твое сердце было вынуто и взвешено. Но, как правило, от этого страдали девушки, грезящие о принцах. И Птачек. Индро тяжело вздохнул, уставившись в пустую серебряную тарелку, отполированную настолько, что в ней отражалось его искажённое, глуповатое лицо. Стоило бы принять анестезию в виде красного монастырского, но почему-то ему, как и отцу, ни кусок в горло не лез. Тем временем Бочек чувствует себя в своей тарелке, не желая оставить Яна в покое. Индро чувствует, как стягиваются его собственные лопатки, как бывало перед боем. Как леденеют пальцы, сжатые в кулак под столом. Он водит взглядом с одного на другого, как послушный пёс. И когда повисает неприлично долгая тишина, отведённая Птачеку для ответа, Индро уже хочет вмешаться. И лучше бы ему было это сделать до того, как Ян открыл рот. Реакция на слова Яна у присутствующих была весьма разнообразной. Отец криво, но едва заметно усмехается, Бернард сводит брови и качает головой, казначей прекращает пережёвывать виноградинку, которую только что положил в рот. Губы Бочека кривятся книзу, явно выдавая его недовольство, ровно как у Гануша, который вот-вот рыкнёт что-то нелицеприятное, что прямо сейчас крутится у него на языке, минуя нетрезвый мозг. А Житка… Житка прямо смотрела на Птачека, мысленно будто бы подтверждая те слова, что молва донесла до её ушей касательно её будущего супруга. Порох витал в воздухе и мог вот-вот полыхнуть. — Пан, если позволите… — вмешался Индро дипломатичным тоном, — осада Сухдола далась нам тяжело, мы многих потеряли. Взгляды Гануша и Бочека устремились на него: один благодарный, другой заинтересованный. Житка тоже перевела на него свои стеклянные, почти бесцветные глаза, будто в первый раз увидела. Но смотрела она с любопытством. Только Бернард, казначей и отец так и продолжили глядеть куда-то внутрь себя. — А мы ведь всего лишь должны были доставить письмо для пана фон Бергова, — продолжает Индро, почувствовав, что первый шаг на минном поле обошёлся без последствий. А значит, он сделал всё правильно. — Но в дороге потеряли всю свиту пана Яна. Он очень дорожил этими людьми. Тяжело сказать, чего для пана стоила эта утрата, — Индро повернул голову, бросая очередной взгляд на Птачека. Но тот будто бы был совсем не здесь. — Особенно горько от того, что пали они от руки людей, с которыми мы потом, волей-неволей, освобождали Сухдол и выгоняли Сигизмунда восвояси. Если бы мы только знали, что деремся на одной стороне — многие были бы ещё живы. — Да, чёрт возьми… — не выдержал Гануш, басовито прохрипев своё одобрение. — Сучье семя, мы показали ему, что у него нет никакого права распоряжаться на этих землях, — кинул он. Индро обвёл всех взглядом, останавливаясь на Житке, которая, как будто бы, была готова слушать дальше. — Думаю, большую часть наших злоключений вы знаете и так, пан Бочек, — Индро обратился к Бочеку, — а юную пани едва ли развлекут рассказы о наших вылазках и сражениях. Могу лишь добавить, что и вашему покорному слуге, и пану Яну во время осады была оказана честь Яном Жижкой, под чьим началом мы сражались, стать руководителями отрядов. Пан Ян показал себя не только как отличный боец и лучник, но и командир отряда. — Да? — отреагировал Гануш, переводя взгляд на Птачека. — Ты не говорил об этом! Индро сглотнул, ощущая, как хрупкое равновесие потихоньку начинает восстанавливаться. И порохом в воздухе уже не пахнет. Индро решает сделать ещё один решительный шаг, чтобы снять напряжение за столом окончательно. — Впрочем, одна история для пани у меня всё же есть, — осторожно улыбнулся Индро и поведал о том, как они варили суп из дамских туфелек, которые Индро, не к его чести, конечно, обманом выманил у супруги пана Писецкого. По залу прокатился смех, даже отец и Житка немного улыбнулись. Но не Птачек. Уловив решительно короткое мгновение, Индро под столом протянул руку и коснулся ладони Яна, что сжимала обивку на сиденье стула. Он сжал горячей ладонью прохладную руку Птачека, которая в ответ лишь упёрлась в ложбинку на внутренней стороне ладони Индро острыми костяшками. Разговор потек в более мирное русло сам собой, позволив Индро исключиться из него. Гануш припомнил что-то из своей молодости, даже рассказал историю их с отцом Индро знакомства, надеясь немного растолкать Радцига и даже уговорил его выпить вина. Индро съел куриную ножку и три творожника с маком, пока все слушали панский рассказ. Наконец, в какой-то момент Житка поднялась со своего места. Так легко и неслышно, будто под ней была пружина. Вместе с ней, соблюдая этикет, поднялись и мужчины. — Прошу прощения, паны. Благодарю вас за радушный приём и ужин, — её голос оказался негромким, низковатым и мягким. Индро почему-то подумал, что из неё вышла бы отличная менестрель. — Я очень устала и хотела бы немного отдохнуть. — Само собой, пани. Я бы на вашем месте тоже замучился слушать эту солдатскую чепуху, — отмахнулся Гануш, раздобревший и довольный. — Ян, давай, проводи свою невесту в покои. Только, умоляю тебя, не приставай к пани раньше времени, — усмехнулся он, считая свою шутку уместной. И, как ни странно, Бочек поддержал его, очевидно, тоже достаточно преисполненный вином. Индро опустил взгляд, сжав кулаки. По хребту пробежали мурашки, рёбра сдавило. Он не хотел, чтобы Ян уходил. Даже готов был пойти следом, только бы не упускать его из виду. — Мы с Индро, пожалуй, тоже, наконец, отлучимся. Пока вино не спутало все планы, — поднялся отец, кивая Ганушу. — Ладно-ладно. Но ты помнишь, что ты обещал мне, Радциг? — Конечно, — кивнул отец, и все четверо покинули зал. — Что-то не так? — спросил отец, наблюдая за сыном, который долгим взглядом провожал спину Яна, пока та совсем не скрылась за поворотом коридора. — Нет… Нет, — решительно нашёлся Индро, — наверное, это усталость с дороги. Отец ничего не ответил на это, только внимательно посмотрев на сына. — Я пробуду здесь ещё от силы пару дней, после поеду в Тальмберг: нужно уладить кое-что в отношении Скалицы и рудников. Я надеюсь на то, что когда я вернусь назад, ты будешь готов к отбытию в Прагу. — Может быть, пан Птачек отправится с нами? — вдруг спросил Индро с энтузиазмом. — Ему не помешает… э-э… проветриться… Отец помедлил, некоторое время упрямо глядя в глаза Индржиха. — Я понимаю твоё рвение, Индро. Я бы тоже не был рад на месте пана Птачека, если бы мне приписали женитьбу на чужих деньгах. Но такова суть вещей. — Я понимаю, отец. Но, — вдруг в голове возникла мысль, — помнишь, ты как-то сказал, что ужасаешься от мысли о том, каким он будет правителем, когда настанет его время? Кобыла нахмурился. — Я провёл с ним достаточно времени и понял, что он изменился. Возможно, он бы удивил тебя. И пана Гануша. И совет, который должен принять решение относительно его вступления в должность. Если он будет в числе тех, кто освободил короля — сам Вацлав благословит его на правление. — Ты предлагаешь странные вещи, Индро, — нахмурился Радциг. — Пан Гануш ответственен за судьбу пана Яна, и ему решать, когда он станет достаточно взрослым, чтобы занять должность. — Да, но… — Через пару дней, Индро. Будь готов. Я рассчитываю на тебя, сын, — оборвал Радциг, давая понять, что разговор окончен. — Хорошо, отец, — вздохнул Индро, закусывая губу. Кобыла кивнул и отправился в свои покои. Индро какое-то время ещё глупо стоял в коридоре. — Дьявол, — наконец плюнул он, пиная ногой стену. — Дьявол, дьявол, дьявол, — прорычал он недовольно. — Лучше бы тебе и правда явиться и разобраться со всей этой… М-м-м… Не имея понятия, стоит ли ждать Яна, да и где его искать после того, как он проводит Житку, Индро решил спуститься к турнирной площадке, в этот час пустой, и выпустить пар, накопившийся за последние дни. Дать выход злости на Яна за то, что между ними всё шло чёрт знает как, на себя за то, что не уговорил Яна побыть ещё немного в Сухдоле, чтобы подготовиться ко всему этому, на Гануша за то, что притащил сюда эту свадебную делегацию, и на отца за то, что был так бесконечно далёк от него и безразличен к тому, что мучило и терзало его сына. И на судьбу, что всё так сильно запутала.