Jesus Christ!

Ян

Ян морщится, когда нога со злости влетает в тяжелый сундук, но ему все равно на боль, и он продолжает пинать ни в чем не повинную вещь, лишь бы унять мерзкое чувство раздражения и обиды, разъедающее его изнутри. — Курва! Катитесь вы все к черту! Под руку попадается старая деревянная кружка, и тут же летит в стену, от удара трескаясь сразу в нескольких местах. Может, ему следовало остаться на ристалище и потребовать реванша, чтобы выместить весь свой гнев обратно на Йозефа, но видеть его надменную рожу хотелось в самую последнюю очередь. Да и слушать потом нравоучения Гануша тоже не прельщало. Оставалось только поджать хвост и искать что-нибудь более подходящее, чтобы остудить свой пыл. Вот только надолго Ян в одиночестве не остается. Заслышав шаги на скрипучих ступенях, он замирает и с опаской оборачивается на звук. Никто не приходил в башню Пиркштайна просто так — она служила военным целям, так что в хорошо укрепленном Ратае никому особо не было до нее дела, кроме самого Яна. И, заметив фигуру Индро, пан заметно расслабился. Кажется, ему еще ни разу не удавалось рассказать другу о своем секретном месте, где можно было остаться наедине с самим собой, но каким-то образом он все равно его нашел, от чего Птачек слабо, но все же улыбнулся — из всех людей на свете Индро был единственным, кого Ян рад был увидеть в любой ситуации. Особенно сейчас, когда его гнев грозил вылиться во что-то необдуманное и глупое. Ян все стоит на месте, не сводя взгляда с друга, и будто все еще не верит в то, что он может так свободно и спокойно передвигаться в пространстве. Он уже так привык видеть Индро под белым покрывалом и с закрытыми глазами, что теперь все происходящее казалось каким-то странным и болезненным сновидением. Он не сопротивляется, когда чужая мокрая рука стирает с озабоченного лица следы явного поражения, и лишь слегка отстраняется, когда пальцы вновь касаются бедра — его раны все еще были мелочью по сравнению с тем, что пришлось пережить Индро. И только слыша его осипший голос, Ян приходит в себя. Глаза расширяются, будто он и правда увидел призрака, и сердце так звучно пропускает удар, что Индро наверняка бы это заметил. — Уедем? Но… куда? В его голове лихорадочно проносятся самые разные мысли. Да, признаться честно, Ян не раз думал о том, чтобы вот так просто бросить все и всех, кроме Индро, и вместе с ним скрыться там, где никто не будет знать ни их имен, ни происхождения. Где они будут просто очередными обычными путниками, не обремененными долгом перед кем бы то ни было. Ян отступает еще на шаг, и ему приходится отвернуться, чтобы не потеряться во взгляде Индржиха — уверенном, внимательном и таком ласковом, что все внутри кричало и требовало только одного. — Да… Да, ты прав. Нам надо уехать, — затараторил Птачек, меряя суетными шагами пространство вокруг себя. — Наверное, мы сможем как-то прожить… Я могу охотиться, а ты найдешь место в кузне. Может, даже сможем заиметь свою собственную! Птачек, подхваченный внезапным порывом, резко останавливается, и Индро мог увидеть, как беспокойно мечется его взгляд. Он продолжал рассуждать вслух, что домик Божены все еще, наверное, заброшен, что он сможет взять из казны столько грошей, сколько им будет необходимо на первое время, что хорошо бы придумать новые имена и представляться братьями-сиротами, чтобы отвести все ненужные подозрения, но его поток вдруг обрывается. Так же резко и внезапно, как и начался. В оглушительной тишине Ян слышит собственное сердце, стучащее так сильно, что ребрам в пору было треснуть. Он сжимает губы в тонкую нить и вновь боится обернуться, чтобы не увидеть разочарованное лицо друга, потому что его фантазии о лучшей жизни где-то вдали от насущных обязанностей мгновенно разбились о скалы собственной паники. — Куда мы уедем, Индро? — его собственный голос понижается до шепота, но даже так было слышно, сколько боли и отчаяния скопилось в каждом слове. — Таскать мешки с мукой? Прятаться от войны в лесах, где даже чумные зайцы кому-то принадлежат? Я не смогу так жить, я… Он делает паузу, все же оборачиваясь к другу и вновь виновато поджимая губы. Может быть, для Индро не было ничего страшного в том, что он предлагал, но для самого Яна… Мысль о том, что он навсегда потеряет все свои связи, привилегии и статус, пугала так сильно, что затмевала собой все то хорошее, чего они оба так жаждали последнее время, когда чувства друг к другу стали такими явными и непреодолимыми… — Я же шляхтич… Я не могу так просто все бросить, — Ян с трудом сглатывает ком, вставший поперек горла, будто сказанное им было ничем иным, как приговором для обоих. И только встречая немигающий взгляд Индро, Ян в очередной раз чувствует, как все его тело каменеет. — Или… или ты не об этом?..

Индро

Индро провожает глазами мечущегося пана. Туда — сюда, туда — сюда… Замедленный до непривычного, Индро не поспевает за бормотанием Яна. Кузница? Гроши? Охота?.. Это звучит странно, ведь Индржих никогда не думал о том, чтобы в действительности сбежать с паном, точно любовник с девицей из-под венца старика. Кузнец слишком хорошо понимал, что место пана — здесь, в Ратае. Ровно как место его самого — в услужении пану. Бежать от этого всего казалось детским капризом, да и вовсе — глупостью. Но когда Ян произнёс эту глупость вслух, она вдруг обрела какой-то смысл. Отстало следуя за словами пана, Индро представил, как работает в кузнице отца. Как они живут в доме его родителей, как камень за камнем восстанавливается Скалица, возвращаются люди… А, может быть, однажды приедет и пан Радциг, чтобы выразить своё скупое одобрение. Ян поворачивается, и Индро встречается с ним взглядом, слушая слова о реальной действительности. Само собой, всего того, что наговорил Ян, никогда не будет. Но ему удалось что-то задеть в душе Индро. Или, точнее, — подселить туда скромную и несбыточную мечту о возвращении к началу. Будто наяву, Индржих слышал шум Скалицы, крики торговцев на площади, зазывающих приобрести товары. Если напрячься, Индро даже сможет вспомнить их имена. Стук молота в отцовской кузнице, болтовню матери с подругой из лавки купца… Индро фокусирует взгляд на пане только тогда, когда его голос затихает, а глаза ищут ответа пажа. Кузнец понимает, что не слышал, о чём спросил его Ян. Проходит несколько мгновений, за которые Индро что-то решает. Он расстёгивает свой гамбезон решительно, без сомнений. Сняв, закидывает его на стянутый бечёвкой стог сена. Широким шагом, так же, как в Сухдоле, подходит к Яну и целует его вместо ответа на тот вопрос, которого не знал. Ему было намного проще общаться вот так, на телесном языке… Правда, касалось это всё равно только Птачека. Поцелуй длится недолго, точно короткая прелюдия, чтобы понять, не отвергнет ли Птачек решительность своего будущего рыцаря. Несколько настойчивых шагов заставляют пана упереться спиной в сложенные друг на друга тюки с сеном. От удара несколько падают сверху, сбивая бочку с амуницией, и по полу со звоном катятся мечи и алебарды. Индро почти сразу опускает руки к краю рубахи пана, задирая её вверх от пояса. Чуть дёрнувшись от попытки сесть на больное колено, Индржих всё же не останавливается и уже через несколько секунд продолжает прерванный поцелуй на дрожащем от учащённого дыхания животе Яна. Ладони оглаживают бока пана, изгиб талии, который всегда так изящно проглядывался, когда Ян надевал гамбезоны, точно нарочно приталенные. Но это отнюдь не конечный пункт путешествия грубых кузнечных ладоней со свежими мозолями от последних тренировок на ристалище. Ладонь находит своё любимое место на бедре пана, касаний к которому Ян как будто бы избегал. Индро отвлекается от поцелуев, отстраняясь настолько, чтобы встретиться глазами с Яном — может быть, получить разрешение, а, может быть, просто поставить перед фактом насчёт того, что он собирается сделать. Пальцы, не привыкшие к тонкой работе, всё же справляются с завязками шосс. Индро действует так, будто он слуга, задача которого — как можно быстрее помочь раздеться своему пану. Первый чулок он стягивает со здоровой ноги пана, проводя ладонью по бедру вверх и вниз, задерживаясь у ложбинки под коленом и проводя пальцами по голени там, где может дотянуться. Второй чулок он стягивает аккуратнее, быстрее обычного расправляясь и с ремешками, удерживающими шоссы. Следом он берётся за бинт, стягивающий рану, пока шрам не предстаёт перед ним обнажённым. Индро делает паузу, обводя взглядом изуродованное бедро. Место, которое он так любил. Место, которое никто в целом мире не имел права трогать, кроме него. Это будило в Индро ненависть и страсть одновременно. И вот уже горячие и влажные от ранних поцелуев губы касаются шрама мягко и нежно, будто прося прощения у каждого участка кожи, которую он не уберёг. Учащённое дыхание Яна заводит Индро ещё больше, и он чувствует странную свободу, которая до этого почти всегда была ограничена чем-то внутри черепной коробки. Не прекращая целовать края раны, на вдохе с шумом втягивая воздух и сжимая пальцами правой руки длинную ногу пана, левой Индро поднимается выше и, хватаясь за пояс брэ, стягивает вниз то, что ещё прятало пана от Индро. Пожалуй, пока только рубашка могла остаться. Поднимаясь выше, вновь поморщившись от боли и отвлекшись на то, чтобы поменять положение не до конца зажившей ноги, Индро оставляет в покое шрам пана, чтобы доставить ему удовольствие и снять напряжение, которым Птачек был буквально пропитан, немного другим способом…