Jesus Christ!

Ян

Стоило ли ожидать от Индро ответа? Ян знал, что нет — не после тех бед, что вновь приключились с ними. И даже не после того, что он только что сказал. Что, в конце концов, Индро ему ответит? Что Ян прав? Они и без слов прекрасно понимали, что застряли где-то между плахой и счастливой жизнью, и что чаша весов никогда не сдвинется с этой мёртвой точки. Где-то за стеной Яна всё ещё ожидает невеста и подданные, а Индро так и будет всегда стоять в тени за спиной своего пана, и лучше бы всё так оставалось и дальше. Потому что в противном случае кому-то из них всё же придётся умереть от горя. Уголки губ предательски тянутся вниз, и Ян только молча наблюдает, как чужие пальцы справляются с пуговицами. Гамбезон Индро летит куда-то на стог сена, и Птачек даже слегка отшатывается, когда расстояние между ними в одно мгновение сокращается. В последний момент ему кажется, что вот он — ответ на его вопрос. Сейчас Индро схватит его за руку и потянет за собой туда, где можно собрать вещи, гроши, взять коней и скрыться так далеко, как только можно. И страх, что такое в действительности может случиться, так и остаётся неразрешённым, когда дыхание сбивается от настойчивого поцелуя. Ян мгновенно теряется, к своему стыду уже позабыв те ощущения, что дарили чужие губы, и из нутра тут же вырывается короткий и ставленный стон. Приходится крепко схватиться за чужую шею, чтобы не упасть, ведь Индро даже не думал сбавлять напора. Секундный взгляд друг другу в глаза, но лишь для того, чтобы увидеть в них обоюдное желание продолжить, и хриплый вздох от удара спиной обо что-то колючее и жёсткое. На пол с грохотом валится стойка с оружием, и Ян в страхе мечется взглядом к лестнице — кто-то ведь мог услышать шум и прийти проверить, что происходит. Но у Индро, кажется, не было времени разбираться, пока его руки безжалостно терзали мешающую одежду. — Индро, нас могли услышать!.. Ян видит, как постепенно кузнец спускается ниже, чувствует, как горячие губы касаются живота, и к страху и переживаниям подмешивается ещё кое-что… Тянущее, жаркое и томительное. Пальцы хватаются за чужие плечи, когда ладонь Индро вновь касается раненой ноги. Он знал, что за этим кроется, и всё ещё считал, что его раны не стоят того, чтобы так отчаянно возиться с ними. Но и здесь его никто не спрашивал, планомерно и быстро избавляя от шосс. Когда взгляд выхватывает ещё алеющий шрам, его лицо кривится в гримасе отвращения и боли. Мерзкое чувство, что Индро может видеть всё так же, как и он сам, болезненным уколом отзывается где-то в груди. — Не надо… не смотри на него… — его собственный голос хрипнет, но Индро, кажется, вовсе не намерен ужасаться увиденному. Когда губы оставляют на коже, туго стянутой нитью, первый поцелуй, Ян не выдерживает. Дыхание сбивается, и по спине прокатывается жар, вынуждающий нелепо заёрзать. Чувство, что завладело им за считанные мгновения, требовало вырваться наружу, ответить Индро чем-то таким же пронзительным и жгучим, но ему просто не оставляют выбора. Влажные губы касаются нежной кожи, и голос Яна, всё ещё пытающегося сопротивляться происходящему, срывается на очередной стон. Пальцы непослушно путаются в каштановых волосах, и ноги от возбуждения немеют так быстро, что приходится сильнее навалиться на колючее сено. Воспоминания яркими вспышками мелькают под закрытыми веками — да, однажды он уже чуть не сошёл с ума от того, что Индро делал с ним, пусть и неумело, осторожно и рвано. Но Яну было достаточно и этого, чтобы алые пятна смущения покрыли всю его грудь и шею всего за каких-то пару секунд. И он готов был поклясться, что раньше никогда и ни с кем не испытывал ничего подобного. — Индро! А если… если кто-то придёт? — мешая слова со вздохами, Ян опустил взгляд вниз и тут же пожалел о сказанном. Пусть теперь в никому не нужную башню завалится хоть целая толпа, но, кажется, Ян даже не обратит на них внимания. Его разумом полностью завладел один-единственный человек, стоящий перед ним на коленях. Затуманенный взгляд впился в раскрасневшиеся губы и щёки Индро, в его сведённые брови и руки, что впивались в бёдра его пана с такой силой, способной удержать Яна от любой попытки себе помешать. Ладонь в таком нелепом сейчас жесте закрыла собственный рот, но даже так было сложно сдержать стоны, которых с каждым движением Индро вырывалось всё больше. Страх вперемешку с возбуждением раскалялись внутри, словно поленья, вытесняя собой все остальные чувства и эмоции. Взгляд всё больше сгущался в одной точке где-то на уровне сжимающихся кольцом губ, и внезапно для себя Ян осознал одну вещь — он не хотел, чтобы Индро останавливался. Ни на секунду, ни на мгновение, пока внутри Яна не образуется такая блаженная и долгожданная пустота. Пальцы, что всё ещё вплетались в волосы, слегка сжались, и вот он уже осторожно, но уверенно направляет чужие движения, более не сдерживая себя ненужными мыслями о риске быть в любой момент раскрытыми. Его хватает совсем ненадолго, когда напряжение в животе достигает своего пика, и Ян с долгим хриплым стоном на губах застывает на месте. Тело становится ватным, будто кто-то отделил Яна от него, и затуманенный взгляд на бесконечные секунды устремляется куда-то под качающийся потолок. Он слышит такое же глубокое дыхание Индро и опускает на него взгляд, полный нежности, грусти и… благодарности. Губы сами собой тянутся в улыбке, и дрожащая рука осторожно, крадучись спускается с затылка на зардевшуюся скулу. — Неужели тебе и правда нравится?.. — на одном выдохе произносит Ян, будто и не ожидая ответа вовсе. Его взгляд скользит по лицу Индро, и ему вторят собственные пальцы. Они рисуют путь от самой скулы — медленно, ласково, почти невесомо очерчивая край уха, челюсти и, добираясь до влажных губ, останавливаются, будто ему жизненно необходимо запомнить Индро именно таким. Будто всё, что между ними происходило, всё ещё оставалось чем-то нереальным, и только этот долгий взгляд и нежные касания длинных пальцев могли навсегда укоренить в светлой голове одну простую мысль… — Мой рыцарь.

Индро

Реакция Яна сперва настораживает Индро и кажется слишком яркой, но проходит совсем немного времени, прежде чем он понимает — едва ли Птачек стал бы делать так нарочно. Ведь он ведет себя так непосредственно и искренне, когда дело доходит до них двоих. Может быть, стоило бы уже привыкнуть… Индро шумно дышит носом. Почти в такт его дыханию отзывается Ян: сдавленно, глухо, отчаянно. И Индро почему-то дико приятно от этого. Что с ним Ян такой. Такой раскрасневшийся. Такой смущённый. Такой дикий. Позабывший о том, что только что его волновало. Ещё немного, и Индро сообразит, что нашёл отличный способ выбить Птачека из колеи и остановить бесконечный поток мыслей пана. Нога почти не успевает затечь от неудобного положения, когда Индро немного отодвигается назад, поднимает на пана глаза и проводит рукавом по губам и щеке. Жарко, но виной тому совсем не температура. Грудь ещё вздымается от частых вздохов, а внутри всё завязано в узел, когда двое встречаются взглядом. Индро хватает и мгновения, чтобы почувствовать, как теплеет в груди от выражения лица Яна. Такого искреннего, такого счастливого, такого участливого, что Индро даже ненадолго замирает, желая запомнить его таким навсегда, отпечатать в памяти, выбить чернилами на коже. Ладонь Яна на скуле только усиливает чувства, заставляя сердце снова стучать быстрее. На вопрос Яна Индро только хитро улыбается, чуть поведя бровью вместо ответа и уводя взгляд в сторону. Что он мог сказать точно — ему нравилось, каким беззащитным с ним становился Птачек, и нравилось быть рядом, зная, что он может его защитить, и в эту конкретную минуту с ними ничего не случится. Ему нравилось видеть Яна счастливым. Ему нравилось делать его счастливым. Индро решает, что пора отстраниться, разорвав тёплый купол их близости, но рука на лице не отпускает, заставляя Индро вернуть взгляд на пана, чтобы встретить там что-то, что снова тронуло его в самое сердце. От услышанного Индро замирает, вперившись взглядом в чужие глаза и слегка разомкнув губы. Он смотрит так, будто услышанное ещё не достигло его ушей. Но тёплая волна смущения и нежности уже разливается по груди, точно полуденное палящее солнце, нагревающее обнажённые плечи. Тишина и взгляд длятся так долго, точно бы время замерло. Индро делает несколько отрывистых вдохов носом, после чего накрывает ладонь Яна на лице своей ладонью. Прикрывая глаза в какой-то бесконечной ласке, Индро поворачивает голову, утыкаясь в неё носом, точно кот. Его лицо так серьёзно, будто нет ничего важнее в жизни, чем то, что он услышал сейчас. А ведь они так и не успели поговорить об этом… События унесли неимоверно далеко такой важный и такой нежный момент в жизни обоих. Беря ладонь Птачека и поворачивая к себе уже тыльной стороной, Индро оставляет на неё поцелуй, вкладывая в него свою верность, свою благодарность и… свою любовь. Проходит некоторое время, и нога Индро принимается болеть. Бросая на Птачека последний взгляд с лёгкой улыбкой в уголках губ, Индро меняет положение, оказываясь уже на заднице и выставляя согнутые ноги по бокам от пана. Посмотрев на Яна ещё раз снизу вверх, Индро подбирает с пола один из чулок и тянет ногу Яна на себя. Не слишком аккуратный и ловкий Индро не сразу натягивает носок, но когда удача ему улыбается, он пододвигается чуть ближе, ставя ногу Яна на своё плечо и аккуратно натягивает ткань выше, закрепляя в нужном месте ремешок (увы, тоже не с первого раза). — Я уезжаю после обеда в Сазаву, — вдруг говорит Индро, будучи увлечённым своим делом с серьёзным и ответственным выражением лица. — Твой дядя хочет провести церемонию быстрее, — голос Индро медленный и тихий, будто чужой. Когда он заканчивает с чулками, вместо того чтобы отпустить чужую ногу, он на мгновение припадает к ней лбом, будто о чём-то раздумывая. Затем поднимает на Яна глаза, чтобы увидеть его реакцию. — Не хочу ехать, — подумав какое-то время, наконец, добавляет он, и в глазах кузнеца отражается одновременно и тревога, и опаска, и угроза. Он так и смотрит на Яна, будто хочет лишь одним взглядом высказать всё, что камнем лежит на душе. Тот панический страх — оставлять пана одного, уезжать, зная, что с ним может произойти беда в любую секунду. Руки сильнее сжимают ногу Яна, будто Индро хочет так просидеть примерно вечность, не давая Птачеку и на шаг от него отойти. А голова снова находит опору у колена пана. — Не хочу…

Ян

Ян и сам не хочет, чтобы Индро уезжал. Не сейчас, когда чудом едва не потерял его навсегда, и в доказательство этого пальцы крепко сжимают чужую руку. От поцелуя щёки пылают ещё сильнее, и Птачеку приходится на пару секунд отвести взгляд. И когда только он стал таким впечатлительным?.. Не в ту ли ночь, когда дьявол в его голове вырвался наружу, вслед за поднявшимся со скрипучей койки Индро? Он уже тянет было друга на себя, чтобы помочь ему подняться, но Индро опережает его стремление, усаживаясь на пол. Секундный удивлённый взгляд в глаза, прежде чем Ян снова теряется, будто невинная девица. — Это уже слишком… — бубнит он больше себе самому, когда собственная нога оказывается на широком плече друга. Их взаимодействие всё ещё казалось странным и нереальным, ведь Ян привык всё время быть на месте Индржиха, услужливо поддерживая хрупкую девичью лодыжку, пока случайная избранница кокетливо пыталась вывернуться из хватки. Даже в свой единственный раз с мужчиной он всё ещё оставался собой — кичливым и обаятельным юношей, так что теперь приходилось входить в совершенно несвойственную себе роль. И глупо было отрицать, что такое бережное и нежное к себе отношение не будило внутри поистине обжигающего желания — быть таким же нежным и мягким в ответ. И, может быть, совсем немного — желания вновь угодить в беду и быть спасённым вопреки всем трудностям. За своими мыслями и взглядом — пристальным и влюблённым, Ян не замечает, как меняется лицо Индро. Пану всё ещё больно слышать его бесцветный голос, понимая, что за этим кроется, и Ян снова предпринимает попытку сдвинуться с места, которая, как и в прошлый раз, не увенчается успехом. Он тихо вздыхает, позволяя другу держаться за себя, словно для него это было сейчас жизненно необходимо, и ждёт. Ничего не говорит в ответ, позволяя Индро закончить мысль, и он продолжает, подтверждая переживания Птачека. Вот только теперь, несмотря на хмурый вид друга, Ян улыбается. Проходит ещё долгих несколько минут в тишине, прежде чем он всё же опускается к Индро, ставя руки по обе стороны от его торса. — Я знаю, что ты боишься, — начинает он, чуть склоняя голову и ловя взгляд кузнеца — сейчас ему нужно, чтобы Индро его понял. — Здесь со мной ничего не случится… больше не случится. Ян тихо усмехается, понимая, как нелепо для Индро звучат его слова — буквально пару недель назад Эрик уволок его едва ли не из собственных покоев, так что ему ещё предстояло хорошо постараться, чтобы снять с чужого израненного сердца хотя бы часть этой кошмарной ноши. Ян тянется ближе, пока между их носами не остаётся всего пара сантиметров, и его губы снова тянутся в улыбке — счастливой, уверенной и — Птачек надеялся — успокаивающей. — Эрик мёртв, на моей земле мне больше никто не угрожает. Я останусь, буду готовиться к церемонии, а ты молись. Молись столько, сколько сможешь, о том, чтобы мы всегда были вместе, — от собственных слов в груди снова теплеет, а смущение алыми пятнами проступает на щеках. И, несмотря на всю набожность, сейчас Птачеку было совершенно плевать, что молить Бога о подобном вообще-то неправильно. — Можешь считать это приказом, если хочешь, но ты должен ехать. Оставшееся расстояние сокращается мгновенно. Не выдерживая кипящих и рвущихся наружу чувств, Ян со страстью целует чужие губы, не давая и шанса возразить и хотя бы так подкрепляя уверенность в собственных словах.

***

Следующие несколько дней проходят в раздражающем унынии. Ян с головой погружается в подсунутые Ганушем дела, но лишь для того, чтобы хоть ненадолго заглушить тоску по Индро. По ночам ему снятся слишком уж откровенные сны, и Ян подрывается ещё до восхода солнца, не выдерживая томительной тяжести в груди. Лихтенштейн, как и обещал, тоже покидает Ратае, и Птачек находит для себя вполне уместную его состоянию компанию Мусы. Лекарь много времени проводит в окрестных деревушках, тщательно выспрашивая у местных травниц их секреты, и в этих поездках его почти всегда сопровождает Ян. Близость к пану, кажется, вполне благоприятно влияет на крестьян, потому что вскоре до его ушей доходят вести, кардинально противоречащие тому, что он слышал о себе ранее — очень осторожно и медленно, но люди проникались доверием. С одной стороны, Птачеку было лестно слышать подобное, с другой же, он догадывался, с чем это может быть связано. Кажется, в отсутствие друга жизнь стала такой же унылой, как и его настроение, и желания творить прежние безрассудства попросту не было. И такая разительная смена поведения не осталась незамеченной в самом замке. Будущая невеста была крайне озадачена тем, что Ян, которого она знает, и Ян, о котором ей рассказывали, — два совершенно разных человека, и всё чаще Птачек стал замечать на себе её короткие и любопытные взгляды. К тому же, после того как Житка вдоволь насмотрелась на вполне живого Индро, её собственное беспокойство слегка поутихло, и с его отъездом она позволяла себе всё больше времени проводить на свежем воздухе, но теперь её всюду, словно тень, сопровождал Йозеф. И без того угрюмое лицо рыцаря с каждым днем становилось ещё более недовольным, и Ян испытывал некоторое удовольствие от того, что продолжает его раздражать одним своим существованием. Они даже повздорили, когда Ян общался с местным кузнецом по поводу одного крупного заказа. Йозеф долго сверлил Птачека тяжелым взглядом, когда внимание кузнеца мгновенно переключилось с его меча на юного пана. — Пани Житка много про вас говорит, пан Птачек, — улучив момент, когда кузнец отлучится, прогремел Йозеф прямо за спиной у пана. Видно было, как ему трудно выдерживать положенную субординацию, на что Ян только тихо фыркнул. — Ничего удивительного, пани явно не ожидала, что, вопреки россказням, её будущий супруг окажется человеком чести, — с отточенным хвастовством ответил Ян, бросая лишь короткий взгляд на мужчину. — А ещё, что он окажется так хорош собой. Если бы настроение человека можно было воплотить во что-то материальное, то над головой Йозефа мгновенно сгустилась бы чёрная, плотная туча, из которой во все стороны летели бы молнии, а его стиснутые зубы могли бы спокойно перекусить собственный начищенный меч. — Что-то не так? — не скрывая явно наигранного удивления, продолжил Ян и расплылся уже в откровенно насмешливой улыбке. — Я думал, ты будешь рад узнать, что милая госпожа теперь в надёжных руках. — О, я безумно. Безмерно рад. — Передай пани, что я тоже буду безмерно рад, если она, наконец, снимет… свой траур и за ужином порадует мой взор тем прелестным зелёным платьем — этот цвет ей очень к лицу. Между ними повисает долгое, тяжёлое молчание. Ян знал, что прямо сейчас тыкал палкой в осиное гнездо, готовое вот-вот взорваться, но единственное, о чём он жалел — что рядом не было Индро. В словесных поединках он подчас не уступал своему пану, так что поиграть на нежных чувствах Йозефа казалось прекрасной идеей, чтобы хоть как-то вырваться из вязкой скуки.

Индро

Индро покидает пана, впервые за долгое время чувствуя себя в приподнятом настроении. Чужие касания ещё призраком остаются на плечах, губы горят от поцелуев. Таких уверенных и жадных, будто в последний раз. Сегодня они тоже прощались. Но прощание как будто вошло в привычку, даже вызывало приятные, хоть и с привкусом крови и урчащего желудка, воспоминания. Может быть, тем они и ценны, что настоящие, не вылизанные. Не пахнут цветами. От них на ум не приходят высокопарные слова, не хочется писать стихи или, упаси Господь, их читать. Но за них можно держаться, как за верёвку, и балансировать над жуткой пропастью. В конюшне, где Индро проверяет, надёжно ли затянуты ремни седла, его отвлекает писарь Гануша. Юноша протягивает Индро свёрнутый тугой бичёвой лист с панской печатью. «Чтобы в монастыре не было проблем, — на словах добавляет писарь. — Или, если цитировать пана, чтобы эти осломордые педики не удумали чинить тебе препятствия. В тексте письма этого, конечно, нет». Мужчина усмехается и откланивается. Индро тоже позволяет себе едва заметно усмехнуться, приторачивая письмо к седельной сумке. Вот уж он не думал, что спустя какое-то время ему доведётся ещё раз побывать в этих стенах, да ещё и с такой почётной миссией. Оставалось только гадать, узнает ли его кто-то из послушников или с их со Святошей побегом они умерли для этого «чистилища». Приходится подождать ещё некоторое время, пока служанки не натащат тюков с провиантом, свежую рубаху, пару шоссов и исподнее на смену. Ожидая, Индро посещает кузницу, чтобы воспользоваться точильным камнем и бадьёй, что стоит рядом. Ещё до ранения Индро общался с местным кузнецом об одной вещице, которую хотел заказать. И оказалось, что пока он валялся без сознания, его заказ уже прибыл из Праги. Кузнец несколько раз повторил, что страшно рад, что Индржих вернулся с того света, потому что подобные навершие и гарду ни один из местных себе бы в жизни позволить не смог, а кузнецу пришлось заложить дом, чтобы расплатиться с купцом за товар. Так что, не очнись Индро, мужик пошёл бы по миру. Не испытывающий теперь недостатка в деньгах Индро с лихвой расплатился с кузнецом, ещё и дал сверху, что мужик немедленно бросил работу и куда-то убежал. Юноша рассмотрел работу искусных пражских мастеров на свету: «яблоко» было увесистым и приятно лежало в ладони, с одной и другой стороны были выбиты певчие птицы с удивительно детализированными перышками; гарда же была будто бы оплетена лозой, обступая латинские буквы, складывающиеся в так хорошо известную Индро фразу, которую он впервые услышал, когда делегация направилась в Троски, и которую уже не забудет до конца жизни. Словом, дело было за малым: добыть хороший металл, который Индро очень давно припас в тайнике как раз по пути к монастырю, и провести несколько дней в кузнице. И навершие, и гарда были выполнены идеально по эскизу, который Индро нарисовал и отправил вместе с заказом через кузнеца. Когда-то, казалось, половину жизни назад, пани Стефания, помимо ночи любви и комплекта дюжей одежды, подарила молодому Индржиху книгу с пустыми листами — что-то вроде записной книги. Это был очень дорогой подарок, особенно для того, кто не умел ни читать, ни писать, но женщина верила, что из Индро выйдет толк, и он не только обучится грамоте, но и сможет записать в книге историю своих приключений, путешествий и мыслей. Спустя некоторое время Индро действительно научился писать и читать, но первая же попытка что-то о себе написать кончилась ощущением полного стыда. И тогда пришла мысль о рисунках. Они без слов скажут о самом важном, и не нужно будет описывать, как славно ты дрался и скольких девиц охмурил. Начал он с набросков лиц родителей. В детстве он любил царапать рожицы гвоздём на стенах в избе или на полу в кузнице отца, и что-то у него получалось. Поначалу это были минималистичные зарисовки угольком или камешками, позже у Индро появились и своё перо, и чернильница, и рисунки стали приобретать новые и новые черты. В основном это были эскизы замков и строений, наброски узоров для оружия, подробные рисунки разных растений для снадобий — иногда даже с приложением гербария. Много встречалось и разных лиц, с кем сталкивала Индро судьба. По страничке Индржих уделил пани Стефании и Терезе, как женщинам, сильно повлиявшим на жизнь юноши, несколько суровых портретов Радцига встречались через каждые несколько страниц, ну и, конечно, Ян. Изменение отношения к Птачеку можно было наблюдать на протяжении всей книги: на первых страницах Индро изображал его с резкими, угловатыми чертами, напыщенным и недовольным, непременно добавляя где-нибудь рядом петуха, один в один такого же напыщенного и недовольного. Постепенно петух сменился птичкой — Индро всякий раз рисовал разных пернатых, — а черты Яна стали мягче, он больше улыбался, глядя с желтоватых страниц. Его профиль то и дело встречался на полях или вскользь, пока не перерастал на следующих страницах во что-то поистине впечатляющее. На последних заполненных страницах Яну составляли компанию чертова банда и, конечно же, Барбос, который появлялся едва ли не на каждом развороте в самых разных забавных позах. Скоро Индро пустился в дорогу. И Ян, и Гануш, Муса и даже Житка, как подобает, проводили Индро, пожелав ему удачи в пути и скорейшего возвращения. Ему надлежало вымолить у Бога дозволение начать новую, более благородную, как и подобает рыцарю, жизнь. Ощутить в себе новые силы на борьбу со злом и защиту своего пана, к которому поступит на службу. Только вот Индржиху казалось, что всего этого он преисполнился уже давно, и свидание с Богом запланировано по какой-то другой, пока ему самому не ведомой причине. Солнце нацелилось на линию горизонта, но Индро не спешил до Сазавы. Сделав круг до тайника, он вернулся до мельницы у подножия Ратае, стараясь никому не попадаться на глаза. Тереза заключила его в крепкие объятия, отпустив в своём стиле шуточку о том, что совершенно не узнаёт в этом угрюмом злобном разбойнике парнишку из Скалицы. Изменив своему «обету» молчания, Индро немного рассказал Терезе о том, что случилось за последние несколько месяцев, и за разговорами они просидели почти до темноты. Он узнал, что к ней посватался Матей, их общий знакомый и друг из Скалицы — оказалось, он осел неподалёку на ферме, — и она думает, что, пожалуй, можно и согласиться на его предложение. Неловкую паузу после этого прервал Индро, набравшись храбрости. Он сказал Терезе, что многое поменялось, и теперь едва ли он сможет вот так просто осесть где-то и завести семью. Девушка в ответ только рассмеялась, сказав в шутку, что он ей никогда и не нравился всерьёз, и она будет рада от него избавиться. Предложив в качестве ночлега старую кровать Индро, Тереза отправилась спать, напоследок наградив будущего рыцаря целомудренным поцелуем в щёку. Дождавшись, когда стихнет скрип её кровати, Индржих оставил у её изголовья небольшой мешочек с монетами, а сам, переодевшись, направился обратно в замок. Стражники его не заметили. Он дождался в кустах рядом, когда самого толстого сморит успокаивающее потрескивание костра и булькание остатков похлёбки в котелке, а второй отправится по нужде. Едва не провалив свою миссию и задев раненой ногой алебарду, Индро насилу удалось избежать разоблачения. Раны давали о себе знать, а Индро никак не мог привыкнуть к тому, что так, как раньше, уже не будет. Прятаться в тени помогал опыт и хорошее знание замка. А ещё, может быть, немного удачи. Хотя то, что намеревался сделать Индржих, едва ли попадало под категорию дел, которым удача должна благоволить. Добравшись до комнат, где разместились Кунштатские гости, кузнец немного перевёл дух. Пришлось прятаться за пыльным гобеленом от служанок, выносивших ночные горшки. Приложив все усилия для того, чтобы не чихнуть, Индржих надеялся дождаться нужного момента, но он так и не настал. — Индро, дорогой друг, никак не ожидал тебя здесь увидеть, — взявшийся как будто из воздуха, вдруг появился Лихтенштейн с максимально довольным выражением лица. — Хотя, мне и было интересно, куда это ты так отчаянно желаешь пробраться незамеченным… Недовольный своим разоблачением, Индро некоторое время продолжал стоять неподвижно в своём укрытии, будто надеялся, что Лихтенштейн перестанет общаться с расшитым ковром и удалится. Но этого не происходило. Полоска света от коридорных факелов выхватила его недовольное лицо, когда он отогнул гобелен, чтобы выйти. — Не злись, — тут же отреагировал Иоанн. — Я думаю, что знаю, зачем ты здесь. Но, поверь мне, это плохая затея. Правда плохая, мой друг, — «выковыряв» Индро до конца из укрытия, Иоанн положил ему руку на плечо и дружески похлопал. — Тем более, что тот, на кого ты охотишься, спит едва ли не при полном доспехе, — он хохотнул, — боится за свою невинность, я думаю. Иоанн довольно посмеялся своей шутке. То, что Индро оставался с непроницаемым лицом-лопатой, его мало волновало. — Или я не прав и ты направлялся к молодой паночке?.. — Лихтенштейн подмигнул Индро, увлекая его к выходу из коридора. — Уверен, пан Птачек был бы очень оскорблён таким посягательством на свою будущую супругу!.. Они вышли из замка во двор, никого не встретив. Лихтенштейн что-то негромко рассказывал Индро, а единственная попавшаяся навстречу служанка получила от Иоанна какой-то знак и, кивнув, убежала в другую сторону. — Так случилось, что мне тоже нужно в Сазаву, но я там никого не знаю. А тут тебя так удачно отправил туда пан Гануш, — Лихтенштейн так хитро и загадочно улыбнулся, что некто более наблюдательный, чем Индро, непременно догадался бы, что не просто так. — Поэтому я подумал — почему бы нам с тобой не отправиться вместе? Я расстроился поначалу, узнав, что ты уже отбыл, поэтому нет предела моей радости от нашей встречи, дорогой друг! — когда они оказались у конюшни, Иоанн сделал знак куда-то в темноту, и оттуда кто-то подал ему коня. — Едем, Индржих, нас уже заждались в Сазаве!.. Да брось дуться. Право слово, хоть вы и не были родными по крови, иногда ты до страшного напоминаешь мне Шмуэля… Итак, где твоя лошадь, Индро? Ты ведь не продал её цыганам, правда? В Сазаву они прибыли к обеду. Попросив Приора, Индро вручил ему распоряжение от Гануша и в течение пяти минут лицезрел недовольное лицо представителя Господа, который вдоль и поперёк изучал бумагу, надеясь найти хоть что-нибудь, до чего можно было бы докопаться. Когда его попытки кончились провалом, он позвал одного из монахов показать достопочтенному господину, где он может расположиться. Индро сразу узнал в подошедшем прислужнике брата Лукаша, который тогда ещё монахом не был. Судя по глазам, Лукаш тоже его узнал, но виду не подал. Лихтенштейн, сообщив, что оставит Индро ненадолго, куда-то исчез, а Индро, взвалив на себя всю свою поклажу, поплёлся за монахом. Знакомые коридоры совсем не изменились. Не изменились и ощущения, которые производили величественные, будто нерукотворные своды. — Здесь, — наконец, остановился у небольшой двери в келью Лукаш. — Внутри есть всё необходимое, - он сделал паузу, и они пересеклись взглядами. — Надо же, не думал снова тебя увидеть, — убедившись, что их никто не слышит, сказал, наконец, Лукаш негромко, — после вашего побега с братом Антонием, Приор долго заставлял нас молиться за вашу судьбу… Он потер пальцы — Вы с ним… — он что-то хотел спросить, потом замялся и помотал головой. — Впрочем, это не важно. Наверное, тебе стоит отдохнуть. Я зайду за тобой к ужину. Вдруг ты забыл, как здесь что… — как-то глупо улыбнувшись, Лукаш спрятал лицо за капюшоном, низко опустив голову, и спешно удалился. Индро, нахмурившись, попытался переварить услышанное, но быстро сдался. Внутри кельи было темно и тесно. Крошечное окошко, которое справедливее было бы назвать просто дырой, едва давало достаточно света, его хватало только на то, чтобы обо что-нибудь не убиться. Кровать у стены, стол, стул и свеча — всё скудное убранство, которое полагалось Индржиху. Бросив сумки с едой и одеждой на стол, Индро сел за стол и тяжело вздохнул, думая о том, что ему придётся провести здесь некоторое время. И, слава Богу, что обет рыцарства должен принести он, а не Птачек: при виде такой конуры, даже будучи очень набожным, Ян наверняка бы дал деру. Воспоминание о пане тепло согрели грудь. Порывшись в сумке, Индро хотел достать книгу, чтобы взглядом провести по знакомым чертам, но вдруг понял, что оставил ее в Ратае…