Jesus Christ!

Ян

Происходящее все больше и больше напоминало нудный и бесконечный сон. Который день Ян только и делал, что улыбался, посещал всяческие мероприятия, общался с благородными господами, пил вино и молился. И так по кругу. Снова и снова. Даже, глядя на Индро, он не мог сказать точно, виделись ли они впервые за день или нет. Придворная суета утомляла. Заставляла кривить спину, пока никто не видит, поправлять ворот котарди, сшитого настолько вплотную, что дышать становилось трудно. Новые сапоги, еще не разношенные толком, натирали пятки, да и в целом все его естество было настолько напряжено, что вечерами хотелось лечь вовсе не на койку, а на жесткий холодный пол. Ян временами поглядывал на Житку, которая держалась изо всех сил, но видно было, что девица тоже неимоверно устала. Птачек подозревал, что ей было в разы хуже, чем ему — мысли о доблестном рыцаре, что мог быть причастен к заговору против уважаемого пана, явно не добавляли происходящему приятного лоска. К тому же, она пару раз спрашивала, как чувствует себя Индржих, и новости о том, что состояние его оставляет желать лучшего, заставляли хрупкие девичьи плечи напрягаться еще сильнее. — Я молюсь за него каждый вечер… Неужели, Господь глух к моим молитвам? — Полагаю, если бы вы не делали этого, Индро было бы еще хуже, — тихо хмыкнув, ответил пан, стараясь хоть как-то подбодрить пани. Не стоило ей знать, что давеча Индро обещал выйти на турнир, а утром Ян и вовсе не обнаружил его в своей койке. Как и доспеха, который он каким-то немыслимым образом вынес из замка вместе с собой. Самому Птачеку оставалось лишь гадать, что такого придумал Индро, раз пан Лихтенштейн так уверенно и совершенно поникшим голосом рассказывал всем, что бедный рыцарь в разгар турнира валялся ничком и бредил наяву от лихорадки. В одном он мог не сомневаться — Иоанн точно был в этом замешан, а, значит, план был хорош и относительно безопасен для всех. Оставалось только ждать момента, когда сцена разыграет саму себя. И, к счастью, долго ожидать развязки не пришлось. Рихтарж, громогласно объявляя участников финальных битв, споткнулся на одном лишь имени, и, когда взгляд присутствующих буквально прилип к не названному рыцарю, по толпе каскадом прошлись удивленные вздохи. На ристалище стоял рыцарь в доспехах таких черных, что поглощал падающие на него лучи солнца, и Ян, широко распахнув глаза, слегка подался вперед. Конечно, он узнал этот доспех. Он узнал бы его из тысяч других, будь он выкрашен в какой угодно цвет, ведь он сам так кропотливо изучал каждую заклепку, чтобы его будущему владельцу досталось только самое лучшее. Да, под опущенным забралом пряталось такое знакомое Яну лицо, что сердце пропустило удар. Сквозь тонкие щели в шлеме едва виднелись чужие глаза, но Птачек точно знал, куда они смотрят. На него. И, чувствуя это, он пальцами со всей силы впился в шершавые подлокотники. — Курва… Что же ты делаешь?! — тихо, но с чувством выпалил Ян, понимая, что последует дальше. — Пан Ян, вы знаете этого рыцаря? Такой же тихий голос Житки заставляет Яна вздрогнуть и отвлечься от прятавшегося под чужой личиной Индро. Он перевел ошалелый взгляд на пани и как-то очень по-глупому помотал головой. — Н..нет! Впервые вижу его, — нагло врет Птачек, снова переводя взгляд на ристалище. И, словно назло, все взгляды обращаются к нему. Как владетелю турнира, Птачеку предстояло принять решение, займет ли неизвестный рыцарь место свалившегося с болезнью Индржиха. Он понимал, что не может сказать нет, но все же… Да, Индро действительно собирался сдержать свое слово, но почему-то Ян до последнего не верил в то, что его рыцарь в таком подавленном состоянии осмелится выйти на бой. Беспокойство за него мгновенно отразилось громким стуком сердца — пусть поединки и были, скорее, показательными, но получить увечье, которое подкосит и без того шаткое состояние его тела, было не так уж и сложно. И, тем не менее, следовало не выдать себя, так что Ян откинулся обратно на спинку своего резного стула. Все равно сейчас он уже ничего сделать не сможет, и оставалось только молиться, чтобы с Индро все было в порядке. — Пускай участвует, — бросает он достаточно громко, придавая голосу максимум небрежности, на которую был способен. — Этому турниру не помешает интрига. По толпе проходит одобрительный возглас — народ был доволен решением пана, а его молитвы, видимо, доходят до небес с такой скоростью, что после окончания первого поединка рихтарж объявляет неизвестного рыцаря победителем. Без боя! Среди присутствующих на трибунах панычей прокатываются шепотки. С появлением незнакомца турнир пошел совсем не по плану, но как будто никто и не был против! Наконец-то произошло что-то интересное, что будоражило умы и сердца заскучавших гостей. — Интересно, на что способен этот рыцарь? — раздался над ухом пана заискивающий голос Иоанна. — Такое внезапное появление! Я заинтригован! — Как думаете, почему он скрывает свое настоящее имя? Житка, тоже взбудораженная происходящим, вклинивается в разговор, и пан Лихтенштейн довольно и широко улыбается — ему явно нравилось общество милой пани. — Кто знает, пани. Может быть, он потерял своего господина в сражении, и теперь не может нарушить данную ему клятву и уйти в услужение другому? Или его возлюбленная не дождалась доблестного юношу с войны, и теперь его сердце навечно разбито? — Звучит очень печально, — отзывается Житка, искоса наблюдая за тем, как на ристалище вновь выходит загадочный рыцарь. — Я бы хотела, чтобы он победил. Ян, молчавший все это время, не мог не согласиться с пани — он бы тоже хотел, чтобы Индро победил. Не потому что он так небрежно попросил об этом. Победа значила и то, что Индро не пострадает. Или пострадает не так сильно, как мог бы. На время поединка над панскими трибунами воцаряется молчание. Не было слышно ничего, кроме лязганья топоров и усталых возгласов соревнующихся. Ян до скрипа стискивает зубы, когда по руке прилетает пропущенный удар. Чудом он гасит в себе порыв выкрикнуть Индро команду сменить стойку, как делал это обычно — ему все еще нужно было делать вид, что Черный рыцарь ему не знаком. Но Индро и сам прекрасно справляется, и, только когда его противник поднимает руку, а толпу разрывает от довольных возгласов, Птачек позволяет себе рвано и шумно вздохнуть. Чья-то ладонь осторожно, но уверенно хлопает его по плечу, но Ян не успевает заметить, кто это сделал — все сидящие сзади повставали со своих мест, бурными овациями приветствуя победителя турнира. То же делает и Ян, на ватных ногах вставая во весь рост и присоединяясь к общему ликованию. Что-то в груди сжимается с такой силой, что юноша едва может вдохнуть. Индро вновь исполнил просьбу пана. Вновь пожертвовал ради чужой цели все, что мог, доказывая свою преданность. И больше Ян не может сдерживаться, улыбаясь так широко и счастливо, что Индро не смог бы не заметить. Все взгляды вновь устремляются на Птачека, когда глашатай «неизвестного» рыцаря объявляет, что тот не может принять поцелуй пани. Даже сама Житка удивленно округляет глаза, сжимая пальцами дорогую ткань платья. Ян подходит к ограждению трибун, куда должна была бы подойти пани, и, когда рыцарь поднимается по ступеням с другой стороны ограждения, замирает. Ступеней ровно столько, чтобы победитель оказался стоящим чуть ниже, и Птачек смотрел на Индро, все еще скрытого под забралом, свысока, как и полагалось его статусу. Вот только ему все равно приходится наклониться, чтобы кузнец совсем тихо, сквозь узкие щели шлема, произнес короткую фразу, от которой улыбка Яна становится еще более широкой и даже хитрой. Он лишь кивает и, отдаляясь, в последний момент бросает в ответ что-то такое же краткое. И, видя любимые сердцу синие глаза сквозь прорези шлема, понимает — Индро тоже его услышал. — Наш доблестный рыцарь — пример для всех! — громко возвещает Ян, все так же глядя в чужие глаза. — Он дал обет безмолвия, чтобы посвятить себя служению Господу и своему господину. Долг и честь для него важнее почестей и наград, и я уважаю его решение остаться не названным. Не многие в наши дни способны добровольно отказаться от всеобщего признания, и выиграть турнир лишь для того, чтобы доказать свою преданность своему господину! Восхищенная публика вновь начинает перешептываться. Все одобрительно кивают головами, пускай даже не искренне, а лишь для того, чтобы выказать уважение словам своего пана. Ян переводит взгляд на Житку, что стояла чуть поодаль, и жестом предлагает ей подойти ближе. Романтичное сердце юной пани явно было поражено происходящим, так что она, улыбаясь, подходит к ограждению и протягивает на ладонях бережно хранимый весь турнир венок. Яркие цветы умело переплетались друг с другом, скрашенные полевыми травами, и размером он был как раз под мужскую голову. — Примите хотя бы этот венок в знак моей признательности, — со смущенной улыбкой произносит Житка и тут же отступает на шаг, когда венок оказывается в чужих руках. — Я рада, что вы победили, загадочный рыцарь! И очень жаль, что не удалось наблюдать за вами раньше.

***

Когда над Ратае сгущается тьма, уже во всю разворачивается празднество. Все участники турнира оказываются за столами поодаль от панских, и каждый вдоволь набивал брюхо, пользуясь возможностью отведать благородных харчей. Не хватало только Индро и того самого Черного рыцаря, о котором не говорил только глухой, слепой или ленивый. Появление странника привнесло немало развлечения на ближайшие дни, и Ян был этому только рад — про него даже слегка забыли, хоть его собственная свадьба и была уже буквально на носу. — Умом он тронутый! — басил Гануш, размахивая своим кубком. — Кто ж в своем уме откажется от поцелуя девицы?! — Ну, как-то же живут священник и в обете безбрачия… — Ха! Самолично одного из бабы вытаскивал! Не неси мне тут чепухи! Всем бабьи сиськи нравятся, а, кому не нравятся, тому отвесить надо с треском, чтоб встало, куда надо! За панским столом разносится гогот. Знакомые и не очень паны, окружавшие Птачека, тоже не прочь были обсудить произошедшее, и, сидящий рядом с Яном Иоанн, мечтательно улыбался, разглядывая свой кубок. Казалось, его не особо заботило общее обсуждение, и все, что он делал — это поочередно глядел на всех присутствующих, то подолгу, то украдкой. И все слушал, слушал, слушал. Ян даже пытался с ним заговорить, но Лихтенштейн отвечал так односложно, что Птачек, расстроившись, бросил это дело. Пока внезапно Иоанн не наклонился к Яну, глядя куда-то ему за спину. — Завтра утром к вам придет новая служанка — Анежка. Она будет сопровождать вас с пани весь день и вечер. Прошу вас, со всеми просьбами обращаться только к ней, и ни к кому больше. По спине Яна пробегает холод. Конечно, совсем не последние дни были самыми тяжелыми. Уже завтра должна была состояться церемония, которую так ждали все, кроме Яна, и вновь его судьба висела на волоске. А теперь еще не только его, но и пани Житки, которая рисковала поболее самого Яна. — Что мне нужно делать? — Ничего, пан Ян, кроме того, что радоваться своему новому статусу и тому, что за прелестная жена вам досталась. Поворачивая голову, Ян ловит чужой лукавый взгляд и показательно кривит губы. Совсем не этому он хотел бы радоваться, но бесило его и то, что Лихтенштейн был прав — Птачеку и правда повезло отхватить девицу кроткую, красивую и, по видимому, очень смелую. Прелестная, наверно, вышла бы из нее сестрица, коли не пришлось бы нести ее на собственных руках в койку. — Шли бы вы спать, пан Ян, — прыснув, добавил Иоанн, но уже громче и выпрямляясь, чтобы привлечь внимание присутствующих. — Завтра ответственный день, и негоже жениху после исповеди пьяный грех на душу брать! Птачек даже опешивает от такого заявления, но спорить с Лихтенштейном он не собирался. Ему уже давно хотелось вырваться из этого застолья и оказаться совсем в другом месте. Получив дозволение других панов, Ян встает из-за стола и направляется совсем не в сторону своих покоев. Сердце стучит, как оголтелое, когда шум застолья становится совсем глухим, а затем и пропадает вовсе. Коридоры становятся темнее, тише, а шаги все быстрее. Нет, сегодня он не найдет покоя в своей постели. Не сможет уснуть, разрываемый горечью и сомнениями. Ведь единственный, к кому он так спешил, пожелал в награду лишь одно — своего пана в его последнюю свободную ночь. Башня, в которой Ян так любил прятаться с самого детства, безмолвствует, когда он ступает внутрь. Все было так же, как в последний раз, когда он был здесь вместе с Индро. И сегодня он снова хотел оказаться в чужих объятиях здесь. Не в панской постели в собственных покоях, а именно тут — среди пыльных залежей и полного мрака. Как будто мало было прятаться ото всех по углам раньше, и стоило отвести стенающую душу вот так. Ян смотрит в узкое оконце, прислушиваясь к звукам вокруг и не понимая, как все могли так беспечно радоваться, пока внутри него самого бушевал целый ураган. Будто не было никому дела до того, что чувствовал пан, чего желал и опасался. И будто не было никакой разницы, встань он завтра на узкий пенек или на колени перед священником. Лишь один человек на всем белом свете мог его понять, но от чего-то Ян не верил в то, что Индро сможет спокойно пережить следующий день и следующую ночь. Тяжелые мысли все закручивались и закручивались во что-то ужасное, пока Ян не слышит за спиной звук закрывающейся на засов дверь в башню. Он даже не вздрагивает. Ему не нужно оборачиваться, чтобы убедиться в том, кто нарушил его уединение. Только губы невольно поджимаются от стыда и обиды. — Правда… Правда думаешь, что завтра все получится? — дрогнувший предательски голос вынуждает прокашляться, и Ян, наконец, оборачивается, чтобы в темноте разглядеть знакомое лицо. — Чертова свадьба, Индро! Давай сбежим, пока не поздно?

Индро

Кажется, если бы ликование Индро было видимым, оно бы выдало его с головой. Голубые глаза Яна блестят на солнце. И пусть он не до конца может позволить себе одарить неизвестного рыцаря своей лучезарной улыбкой, Индро чувствует, как пан светится изнутри. И всё в груди звенит, всё вибрирует, что приходится даже сжать кулаки, чтобы удержать себя в руках. То, что они сказали друг другу, так и останется загадкой. Для всего мира, кроме них двоих. Но сладкое мгновение общества Яна подошло к концу. И рыцарь, отдавая дань этикету, кланяется и прикладывает ладонь, сжатую в кулак, к сердцу. Как знак благодарности и уважения. Ближе подходит Житка, и Индро бросает на неё взгляд. Невинное создание... за что судьба втянула её в этот порочный круг? Может быть, выиграй Бергов в глазах Бочека, её судьба сложилась бы намного благоприятнее. Ей не пришлось бы стать третьей. Индро низко склоняет голову, стоит пани подойти ближе. Ей не стоит, в том числе, видеть его глаз — она ведь умная, может догадаться, — и, может, выражая своё почтение Индро хотя бы частично сможет загладить свою вину перед ней. Нежный цветочный венок оказывается в руках, облаченных в грубые рыцарские перчатки и выглядит так контрастно, что сердце Индро на секунду сжимается. Он поднимает глаза и картина стоящих рядом Яна и Житки почему-то так ярко отпечатывается в его сознании. Ян и Житка — это правильно. Так должно быть и так будет. Ян и он — что-то выбившееся из колеи... Но как все исправить? Можно ли? И хотят ли они оба этого? Вправе ли он решать за Птачека его судьбу? Убеждать, что так будет правильно и... просто удобно? Забыв о том, чего хочется на самом деле. Индро спешно подхватывает свой топор в здоровую руку и направляется к палатке участников, где его уже ожидает Герман. — Будет о чем детям рассказать, — ухмыляется палач, когда Индро оказывается рядом. — Что теперь? Индро оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что все слишком заняты обсуждением турнира. — Не хочешь примерить доспехи? Чёрный палачу должен быть к лицу!

***

Индро просыпается только когда начинает смеркаться. И от сна остается мерзкий привкус на языке. Мысли, так некстати получившие подпитку на турнире, теперь крутились вокруг Житки и Яна. Ему мерещилось, что он бегает по замку и натыкается на пана и пани, счастливо прячущихся в укромных местах Ратае, чтобы разделить на двоих какие-то чувства. Будто бы всё вернулось в прошлое — не было никакого Сухдола, никакого письма пану Бергову. Ян всё также бегал за всеми юбками и выкатил всю амуницию своего обаяния, чтобы понравиться молодой паночке. А она была и не против. Только вот в воспоминаниях Индржиха так крепко сидели воспоминания, что он прямо во сне сходил с ума. В общем, надо ли говорить, что проснулся он совершенно разбитым и ещё некоторое время приходил в себя, пытаясь убедиться в том, что сон — действительно сон, а не его новая реальность. Помогает, как ни странно, доспех. Вернее, его отсутствие. На пустой стойке только висел отцовский меч в ножнах. И как будто смотрел в ответ с укором. — Мы все плохо кончим, — со вздохом говорит Индро, садясь на кровати и протирая лицо ладонями. Доспехов и правда не было, потому что, едва не выдав себя с головой, Индржих снарядил в черный доспех Германа, чтобы тот увел Чёрного Рыцаря из Ратае. Сам же он должен был остаться. И то, как он добирался до своей комнаты, было достойно отдельного рассказа — чего только стоит та стопка белья, за которой он прятался, и которая теперь лежала в его комнате, будто он затеял большую стирку. Индро поднимается на ноги, разминая затекшее тело, и вдоволь напивается водой из кувшина, замечая на столе бутылек и записку. Адресата нет, отправителя тоже. Внутри пара строк: "Замечательная история получилась, мне понравилось. Можешь немного почувствовать сам. Только без фанатизма". Индро перечитывает пару раз, после чего задумчиво чешет затылок. Очевидно, это был Лихтенштейн? И он разрешал ожить? Но почему сейчас? Не стоило ли "ломать комедию" до последнего?.. Он берет бутылек и подносит к лицу, чтобы почувствовать запах. Петушок?.. Тоже от Лихтенштейна?.. Но зачем? Не мог же он не знать, что у Индро есть и свои запасы, потом, были ли сейчас задачи, в которых бы потребовалась выносливость сверх обычной?.. На что это пан намекал?.. Индро выбирает черный пурпуэн и отдающие оливковым шоссы, чтобы как-то вернуться к самому себе после приключений Чёрного рыцаря и замарашки-слуги с кучей тряпья, крадущегося по коридорам замка. Меч занимает свое место на поясе и это придает уверенности. Дьявольской уверенности в себе. Ян должен был ждать Индро в башне после захода солнца, поэтому у рыцаря было ещё немного времени, чтобы прийти в себя. Коридоры и двор почти пусты — только то и дело туда-сюда бегают озадаченные слуги. Это значило только одно: пир в честь окончания турнира самом разгаре. Было в этом нечто забавное: пир был в его честь, но ни его, ни в скорости Яна там не будет. И как всегда это едва ли кого-то смутит, если вина будет достаточно, а свинья с яблоками как следует зажарена. Индро занимает место на одном из пролетов лестницы и вдыхает вечерний запах замка. Ему хотелось запомнить его, ведь завтра всё будет совсем по-другому. Завтра его пан перестанет быть его. Это разрывало душу на части, резало изнутри... Индржих столько времени провел с этой мыслью, но свыкнуться с ней так и не смог. Это порядком изматывало и злило. Ведь теперь Индро должен был делать то, что ненавидел делать: стоять и смотреть. Вдруг внизу кто-то хлопнул дверью, заслышались торопливые шаги и шорох подола платья. Следом — тихий лязг доспехов. — Житка, подожди, прошу! Этот голос был Индро знаком. Йозеф. Правда, звучал он так заискивающе и жалобно, что Индржиха насилу угадал в нём нахального рыцаря из Кунштадта. — Пожалуйста, Житка... — Я не узнаю тебя, Зи. Что случилось с тобой? — с таким отчаяньем сказала Житка, и Индро мог даже представить, как она всплеснула руками. Он, кстати, на всякий случай отступил в тень навеса, чтобы ничем себя не выдать. — Ш-ш-ш, нас могут услышать! — едва слышно ответил ей Йозеф. — Сначала ты отговариваешь меня бежать. Потом тебя чуть не убивает этот... этот сумасшедший... — Тише! — Потом ты начинаешь пропадать вечерами, становишься злобным, закрытым, что-то скрываешь от меня и получаешь какие-то странные письма... — Житка, прошу... — Хватит! — злобно рыкает на рыцаря паночка, и Индро даже от удивления дергает бровями, — ты поклялся защищать меня, когда мы покидали Кунштадт. Ты поклялся, что будешь рядом... — Я даже под угрозой смерти не отступлюсь от своей клятвы! — перебивает с жаром Йозеф. — Тогда скажи мне, что происходит! Скажи, Зи, немедленно! Тот бедолага, рыцарь пана Яна — твоя работа, ведь так? — Житка, прошу тебя, тише, — слышно, как Йозеф начинает выходить из себя. — Скажи немедленно. Иначе... Иначе между нами всё кончено, слышишь?! — от гнева Житке не хватает дыхания. — Пани, я... Я ведь люблю тебя, — Йозеф говорит так тихо, что Индро едва разбирает слова, — я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Этот... этот ублюдок не достоин даже грязи на твоих туфлях. — Не смей так говорить о пане Яне! — вспыхивает Житка вновь, и Индро опять дергает бровями. — Не смей, слышишь! Он... он... я... Повисает неожиданная пауза. — Что?.. — сквозит разочарование и злость в голосе Йозефа. — Да он использует тебя и на следующий же день, слышишь, на следующей день будет драть другую девку в соседней с твоей комнатой... Негромкий шлепок. Внезапный, и очень похожий на... пощечину. — Ни слова о нем больше, слышишь? Ни слова! — Житка, право слова, ты так переменилась с тех пор, как мы приехали сюда. Ты же... ты ведь сама говорила мне о том, какой он мерзавец, какие слухи о нем ходят! А теперь ты его... защищаешь?! — Йозеф пыхтел от негодования. — Уж не влюбилась ли ты в него?! — Что, если так?! — резко бросает пани, и молния прошибает не только Йозефа, но и Индржиха, совсем обомлевшего от услышанного. — Пан Ян — благородный человек. И слухи, которые распускают о нём, отвратительная, мерзкая ложь. Йозеф молчит. Достаточно долго. Судя по звуку доспехов он переступает с ноги на ногу, наверняка пытаясь подобрать слова. — Ты просто молодая и глупая. Ты не понимаешь, что происходят. Твои чувства затмили тебе глаза. — Знаешь, что, Йозеф?.. Я прикажу, чтобы Ленка собрала в дорогу. Сегодня же, слышишь, сейчас же возвращайся в Кунштадт, — голос Житки, кажется, вот-вот сорвется на слезы. — Я не уеду... — Я приказываю тебе. Прочь. Слышишь? Прочь. Не желаю тебя больше видеть! — Житка... Какая-то суета — кажется, Житка вырвала руку из ладоней Йозефа, — а после шорох платья и тишина. Йозеф ещё какое-то время постоял и вернулся в замок. Индро сдавил виски ладонью. Господь Всемогущий, как же все запуталось... Что же теперь будет с планом? С отравлением? С разоблачением Йозефа?.. Ведь на нем держится всё — если он уедет, им ни за что не достать Бергова. — Сукин сын, — плюется Индро, ероша волосы. Вероятно, нужно было сообщить обо всем Лихтенштейну. Но... что если Йозеф предпримет попытку завершить начатое прямо сейчас? Мысль прошибает огнем. — Ян, — едва слышно срывается с губ Индржиха. Он снова проводит по волосам ладонью и легким бегом спешит к башне. К условленному для встречи месту. Полутьма башни скрывает очертания. Индржих на скорую руку закрывает дверь на засов, — чтобы никто не потревожил их с паном, — и торопится подняться наверх, чтобы убедиться, что Ян здесь и с ним всё в порядке. Ян оборачивается к Индро, задавая тревожные вопросы, и последняя фраза едва успевает сорваться с его губ, как Индро налетает на него, буквально сшибая своим поцелуем. Он так крепко прижимает пана к себе за шею, за талию, так требовательно и отчаянно целует, будто теперь это точно последний раз. Каждым касанием он будто бы говорит: я рад, что ты в порядке, я рад, что ты здесь, я рад, что мы, наконец, можем побыть вместе. Индро целует Яна так жадно, будто пьет воду, надеясь утолить страшную жажду. Когда он разрывает поцелуй, то не выпускает Птачека, держа его лицо в ладонях и упираясь лбом в его лоб. Жмурится, судорожно сглатывая. — Да, — вдруг говорит он так уверенно. — Мы сбежим. Сегодня. Сейчас, — он выпрямляется и глядит в глаза пана со всей серьезностью. Гладит большим пальцем вниз по виску до скулы. Затем отстраняется и берет Яна за руку, сжимая так крепко, чтобы тот знал — он не отпустит и не оставит своего пана никогда. Сердце стучит как сумасшедшее, как дикое. В голове все переворачивается с ног на голову. Рушится всё, во что он верил и в чем был так убежден. Нет, бежать. Забрать, спрятать, укрыть от всех, спасти. Никогда, никогда не дать беде даже приблизится к светлой голове. Если Лихтенштейн так хочет — пускай сам свою отраву и пьет. Да, он обещал Ганушу. Да, он обещал себе. Он обещал Яну, что жизнь положит, но приведет его к алтарю. Да, он говорил, что так надо и так правильно. Да, черт возьми! Но сейчас он возьмет своего пана и уедет с ним к чертовой матери. Положив на алтарь его счастья свою честь, свое слово, да и самого себя. Всё складывается будто бы само собой. В конюшне усталый конюх запрягает пегого жеребца, а служанка запихивает пропитание в седельные сумки. Индро знал эту лошадь — на ней ездил Йозеф, — и Житка, стало быть, исполнила своё обещание и дала команду снарядить своего защитника в путь. В один конец. — Этот, — указал Индро пану на коня. Его голос все ещё был решительный и твердый. — Второго заберем у палача — на нем я приехал на турнир. Там же у него мой доспех и кое-какие вещи.

Ян

Отчаянная фраза находит отклик в чужом сердце. Такой, что в одно мгновение вышибает весь воздух из легких, и Яну приходится обеими руками схватиться за широкие плечи кузнеца. Долгожданный поцелуй — жадный, отданный с нетерпением, становится ответом на его вопрос, а дрожащие пальцы сжимаются на грубой ткани, пока он изо всех сил старается поспевать за Индро. Так редко Ян видел своего рыцаря таким яростным и настойчивым, хватающим своего пана за руки и целующим так по-хозяйски уверенно. И как же Яну этого не хватало! Как надоело сдерживать и себя, и его, лишь бы не быть уличенными во грехе. Но разве Индро не должен был, словно твердолобый монах, отговаривать своего пана от необдуманных спешных поступков?.. Разве не он всегда закатывал глаза к небу, когда слышал от Яна что-то подобное? Разве не он клялся, что хоть силой, но потащит к алтарю? В глазах Яна на мгновение сквозит замешательство, но времени думать нет. Иначе оба вновь забудут о себе и о своем счастье. Вновь на первый план выйдут долг и честь, осточертевшие уже настолько, что хотелось выть. Да, Индро никогда не следовало поучать Яна! Все, что было нужно — это прислушаться. Поддаться его чутью и желанию, как в тот раз, у злосчастного пруда. Ведь они совершенно точно не выжили бы, не пойди глядеть на девок из зарослей рогоза. Так и сейчас. Сказанная впопыхах фраза — такая страшная, сулящая что-то неотвратимое, должна была подействовать на рыцаря именно так. Заставить его схватить Яна за руку и тащить за собой до самых конюшен, где суетились конюх и служанка. Индро что-то говорил про лошадей, про палача, но Птачеку было плевать. Все, что он делал — это во все глаза таращился на своего рыцаря, своего друга и любовника, который так отчаянно желал спасти их обоих. Не одного Птачека, но и себя тоже. И чувства, что с такой силой рвались наружу. Позволяя и дальше буквально вести себя следом, Ян оказывается у лошади и украдкой оглядывается — у них выдался лишь небольшой и единственный шанс, пока и конюх, и служанка отошли, небрежно оставив оседланную лошадь без внимания. Трясущимися руками он выдергивает пуговицы из петель своего расшитого золотом котарди, стягивает его так остервенело и едва не кидает в грязь под своими ногами, лишь в последний момент перед замахом стискивая зубы. Пользуясь протянутой рукой, Ян взбирается на лошадь вслед за Индро. Приходится вжаться своей грудью в чужую спину, чтобы не слететь по дороге, ведь Индро, не теряя ни мгновения, тут же отправляет лошадь сначала рысью, а затем и вовсе в галоп. И, хоть у Яна был немалый опыт скакать без седла, но пальцы все равно сдавливали гамбезон на груди Индро со всей силы. Лишь единожды он оборачивается, когда еще не запертые на ночь ворота оказываются позади. И впервые Ян рад непростительной халатности стражников, которые в честь праздника уже надрались так, что висели на парапете, словно постиранные простыни. Индро гнал лошадь настолько, насколько Ян мог на ней удержаться. Казалось, что еще чуть-чуть, и его скинет куда-то на обочину, но стучащее от страха, предвкушения и ненависти сердце не давало расслабиться ни на секунду. Поверх чужого плеча он наблюдал за тем, как сгущался вокруг них мрак, как спешно росли деревья, что мгновение назад были еще далеко. И, когда лошадь уже ступила в пролесок, Птачек не выдержал. Похлопав Индро пару раз по груди, чтобы тот сбавил темп, Ян, наконец-то, смог нормально вздохнуть. Судя по тому, как фырчала лошадь, устали они оба почти одинаково, потому что сам Птачек хватал ртом воздух с такой жадностью, что едва не подавился им же. — Погоди... — задыхаясь, прохрипел Ян, и рукой указал куда-то вперед и в сторону. — Скоро будет тропа — сверни там... Еще пара минут блужданий в темноте, и тропа действительно показывается сквозь разросшиеся кустарники. Этот лес Ян хорошо знал, и знал, что тропа выходит к забытой, заброшенной хижине, которую Птачек уже довольно давно использовал, как собственный охотничий лагерь. Разумеется, совсем не для охотничьих нужд, а лишь как очередной сундук, в котором можно было спрятаться от чужих любопытных глаз и надоедливых языков. Птачек спрыгивает с лошади и тут же усаживается на холодную землю, чтобы перевести дух. Рубаха на его спине вся промокла от пота, хоть ветер уже становился по-осеннему холодным. Его одолевали смятение и тревога, да так сильно, что он не мог усидеть на месте. Лишь пара секунд на передышку, и он снова вскакивает на ноги и направляется к хижине. Дверь в нее всегда была закрыта изнутри, и только Ян знал, куда именно надо подлезть пальцами, чтобы массивный железный крючок слетел со своего места. — Я раньше часто тут бывал, когда охотился в одиночку… Тут должны были остаться мои вещи, — будто в бреду тараторил Ян почти что себе под нос, толкая дверь и делая шаг в темноту. — Лук, стрелы… может быть, что-то из одежды. Он суетится, пока глаза не привыкают к темноте, но скрип половиц за спиной будто приводит Яна в чувства. Растерянно, он окидывает взглядом пыльную комнатушку. Убранство тут было скудное — пара полок на стенах, одна из которых покосилась, сорвавшись со своего гвоздя, стол без стула, хлипкая койка, небольшая печка в углу напротив да старый, потемневший от копоти крест, висящий на стене меж ними. Он еще помнил, что вещи он на всякий случай всегда прятал под кроватью под мешками с сеном. Но почему-то Ян медлит. Не бросается к кровати, чтобы начать рыскать под ней в поисках того, что можно было взять с собой в дорогу. «В дорогу — куда?» С этой мыслью он оборачивается и вновь встречается с Индро взглядом — испуганным и потерянным. Что же они делают? Оба, забывшись в горе и любви, словно на дне бочки с самым терпким и обжигающим внутренности вином? Ян делает шаг навстречу. Еще один. И еще. Пока на последнем вдруг не срывается, будто с цепи, чтобы отплатить Индро той же обжигающей страстью и помешательством. Все становится не важным — дорога, вещи, свадьба, которая рисковала никогда не состояться. Все, что было важно, — это хвататься за Индро обеими руками, тянуть его к себе, самому жаться ближе, крадя с губ поцелуй за поцелуем. Теперь его собственное безумие приобрело совсем иные краски, и ярость выплеснулась на чужую одежду, которую Ян буквально срывал с себя и с Индро, тряпками кидая прямо на пол. Обнаженный торс пошел мурашками от прикосновения чужих грубых пальцев, и Ян слегка привстал на носочки, когда эти же пальцы с силой сжались на ягодицах — теперь намерения обоих могли реализоваться сполна, и не было причин мешкать и сомневаться. Оба хотели одного и того же, оба хотели друг друга так сильно, что тратить время на гляделки и игры в пана и его верного слугу теперь казалось чем-то кощунственным. Больше он не пан Птачек, а Индро — не доблестный рыцарь, обязанный отдать жизнь за своего господина. Теперь они — никто, и только друг для друга два самых любимых человека на всем белом свете. Подгоняемый спиной к койке, Ян старался уловить любой момент, чтобы сорвать еще горсть поцелуев, пока его ноги не уперлись в рассохшееся дерево. Жалобный скрип потерялся где-то между жаркими вздохами, когда поцелуи спустились на шею, и Птачек, сорвав с пояса свой клинок и кошель, бросил их на пол. — Индро… Индро! — пришлось воспользоваться двумя руками, чтобы заставить кузнеца приподняться и заглянуть себе в глаза. И от того, каким яростным и требовательным был его взгляд, каким возбужденным было его выражение лица, Ян не смог сдержать улыбки. Широкой, счастливой и слегка безумной. — Как же я люблю тебя! Я бы прожил с тобой всю эту жизнь и любую другую, если бы родился заново! — его голос рваный, взвинченный, а руки без устали скользят по щекам, плечам и спине, будто воскрешая в памяти их форму и крепость мышц под загорелой кожей. — А ты? Скажи, что и ты тоже…

Индро

— Н-н-но! — раздается гортанный рык Индро. Пятки ударяют под бока и конь едва не встает на дыбы. Дернув мордой, он срывается на бег с места. Но Индро не успокаивается, пришпоривая коня почем зря. Быстрее же, быстрее! Прочь от самих себя, прочь из своей же шкуры — в неизвестность, в пустоту! Лишь бы скрыться, лишь бы вместе. Индро пригибается вперед, чтобы скорость не выбила из седла. Правая рука сдавливает в узел поводья, а левая ложится поверх чужой ладони на своей груди и сжимает, пропустив пальцы меж чужих. Крепко. Темно. Но ястребиный взор Индро различит дорогу — он чувствует её сердцем. Скорость выбивает из головы мысли, и Индро с удовольствием вышвыривает их из своей головы. Ему хочется верить в то, что они не вернутся. Как и они с Яном. Что они попадут в другой мир, где смогут провести вместе столько времени, сколько отведено самому мирозданию. Надежда... Какой дикой, какой опасной она могла быть. Ядовитой, смертельной... Индро кажется, что вся жизнь его длится минуты, что они с Яном уносятся прочь из Ратае. Вся жизнь — это тепло на спине от чужой груди. Вся жизнь — это стянутый в кулаке Яна его черный пурпуэн. Вся жизнь — утонувшие в темноте огни замка за спиной... Индро гнал бы коня до тех пор, пока у него не пошла бы пена изо рта, если бы Ян не отвлек его от этого сосредоточенного безумия. Ян предлагает свернуть, и Индро подчиняется своему пану беспрекословно, только сосредоточенно кивнув. Он не задумывается о том, что до этого планировал добраться до Германа и второго коня. Ощущение новой жизни позволяет начать всё с чистого листа. И этот новый Индро не будет думать обо всём столь дотошно, как думал прежний. Ошибка? Наверняка. Но какая сладкая, приятная... Они добираются до затерявшегося в лесу охотничьего домика. Даже не домика, так, скорее сарая с печкой внутри. Если не знать, куда идти — можно и мимо пройти: так крепко укрывали избу широкие еловые лапы, кажется, росшие здесь ещё с тех пор, как в Адама отобрали ребро. Индро спешивается после Яна, отмечая, что всё же не до конца восстановился после своего отравления. Но он отмахивается от этого чувства, как от надоедливой мухи, а после отводит коня, чтобы привязать к толстому стволу дерева. Он бросает странный взгляд в спину Яна, пропитанную потом и обтянутую рубашкой вдоль позвоночника, и понимает, что до Германа сегодня они не доберутся... Не этой ночью. Всё внутри собирается в плотный комок, неспешно опускаясь в живот. Да, видимо Ян и правда бывал здесь — об этом говорит и разворошенный наполовину тюк с сеном, который пробовала его лошадь. Индро тратит несколько секунд, чтобы подопнуть тюк в сторону фырчащего коня Йозефа и снять с седла две фляги с водой. Когда пан разбирается с замком и заходит внутрь, Индро уже делает несколько глотков воды, утоляя жажду. Тяжелый, внимательный взгляд не покидает панской спины. Ян медлит, в то время как Индро кладет фляги на пыльный стол, где валяются шкуры, очевидно, признанные паном недостаточно качественными. Следующим шагом он закрывает входную дверь на нехитрый, но все-таки замок. И оборачивается к пану. Чувства и мысли Птачека буквально наполняют и без того душный, густой воздух избы. Ещё не касаясь пана, он чувствует то, что чувствует он. Это страх. И теперь он у них один на двоих. И не было ничего более счастливого для Индро — делить что-то с паном на двоих. Пусть это даже был страх... Пока они вместе — им нечего бояться. Индро делает полшага навстречу и буквально ловит Яна в свои объятия, принимая и растворяя в себе его страсть, его жадность за ласки. Нет, он должен показать ему, что соскучился в тысячу раз сильнее своего пана. Быть переубежденным. И вновь принять попытку отвоевать своё. Индро отвечает с таким же пылом, с такой же страстью, отвечая на спешность поцелуев своей спешностью. Они как два сошедших с ума, оголодавших, мучимых жаждой путника — вдруг увидели на горизонте оазис. Индро выворачивает руки, стряхивая приставучие рукава пурпуэна так как истеричная девица. Ян стягивает с себя рубашку через верх, и Индро мгновенно сжимает ладони на его боках — сжимает сильно, чтобы почувствовать, что пан и вправду рядом. Он тяжело дышит, будто бежит, оставляя красные следы поцелуев на шее и плечах пана, пока руки проводят вверх-вниз по обнаженной спине. Он ощущения, как под ладонями переливаются напряженные сбитые мышцы чужой широкой спины ударяют в голову как крепкая медовуха. Кажется, если они сейчас не найдут опоры, обязательно рухнут от этой пьянящей сладости тела друг друга. Индро не может прекратить упиваться телом пана, не в силах даже помыслить о том, как он мог находиться все это время рядом и не касаться его. Это совершенно точно было ошибкой — ему стоило запускать руки под золотистый гамбезон всякий раз, как только мог дотянуться. Это было единственно правильным сейчас. И Индржих был в этом уверен как ни в чём в жизни. Прижиматься грудью к груди кажется недостаточным, и рыцарь опускает ладони на чужие ягодицы, резким движением придавливая Яна к себе, тут же прося прощения горячим поцелуем где-то под ухом у основания челюсти, выбивая тем самым из Яна судорожный, глухой вздох. Ладони перебираются на бедра, обводя их нежно и будто застенчиво — приветствуя их после такой долгой разлуки. Он давит, наваливается, заставляя пана отступать. И когда оба оказываются на жалком подобии кровати, которая не имела ровно никаких шансов пережить запретную горячую страсть пана и его рыцаря, Ян подает голос, прерывая Индро на половине поцелуя у нежной шеи. Он смотрит в голубые глаза Яна, блеск которых с трудом, но можно разглядеть в пробивающийся через окно свет вошедший в свои права луны. Индро тяжело дышит и слегка удивляется улыбке Яна. Но от неё в животе кузнеца начинают бить крыльями бабочки. А то и здоровенные метафорические сверчки своими лапками. — О, Ян... — всё ещё крупно дыша, начинает Индро обводя взглядом лицо пана, — что бы ты там себе не думал, моё чувство к тебе в сто раз сильнее, — лукавая улыбка искривляет дугу губ Индро, — если бы у меня был талант, обязательно написал бы о том, что такое любовь. Я уверен, что кроме меня этого никто не знает, — взгляд становится преисполнен такой нежности, что её можно было бы черпать ложками. Индро проводит ладонью по скуле и щеке пана, задевая губы. — Но тебе повезло, — понижает голос Индро до шепота и нащупывая пальцами свой кошель на полу рядом с кроватью, — я тебе сейчас расскажу. Будешь первым. Мой господин. Коварно улыбнувшись напоследок, Индро тут же целует Яна, не давая ему ответить и возразить. Поцелуи вновь набирают скорость, а рука Индро, меж тем, стягивает с Яна шоссы, даже не заморачиваясь о том, чтобы воспользоваться завязками. Он не хочет торопиться, но именно это и делает. Каждая секунда, приближающая его к Яну, капает прямо в кровь дурманом. Он сходит с ума, очерчивая ладонями знакомый узор на чужом бедре. По коже пробегают мурашки от одной только мысли, что ему снова... снова можно. Индро сползает вниз по кровати, пока не оказывается увлечен поцелуями внутренней части бедра пана. Теперь он хорошо знает что делать, чтобы доставить удовольствие — но на деле только раздразнить. Колпачок от флакона прыгает по неровным доскам пола и закатывается куда-то в солому. Впрочем, за дыханием Яна его все равно было не различить. Индро несдержан, но все же старается быть нежным. Он настойчивый и внимательный — в те недолгие мгновения, что он поднимает взгляд на Яна, запоминая его поблескивающие в полутьме черты. Ему тяжело сдерживаться. Сила зверя давит изнутри, умоляя выпустить. И как только Ян позволяет, он нависает сверху, свободной рукой  беря Яна за шею, ближе к подбородку и, будто желая поднять к себе, целует, отвлекая от неприятных ощущений. Сдавленный вздох от невыразимых ощущений срывается прямо в поцелуй. Индро прижимает Яна крепче, что есть сил растягивая и промасливая каждое свое движение. Держать это разросшееся чувство в себе — самое сложное из того, что Индро когда-либо испытывал. Он спешно произносит имя пана, но не может ничего сказать, едва стоит привлечь взгляд чужих взгляд, подернутых поволокой страсти, ровно, как и его самого. "Ян... Ян..." — всё, что он может. Всё, на что хватает дыхания. И приглушенное дыханием рычание где-то в самой груди... Индро собирает все свои силы в кулак, будто после этой ночи сможет спокойно испустить дух, если только дотерпит. Сладкое удовольствие помогает ему держаться, и он увеличивает темп движений, не сводя с лица Яна взгляда — надеясь уловить любое изменение, любую эмоцию. Приходится схватиться за стену, чтобы не сдаться. И Индро закусывает губу до больного, лишь бы не остановиться. Когда сил больше не остается, Индро упирается лбом в изголовье кровати совсем рядом с лицом Яна, а с другой стороны — кулаком упирается в жесткий матрас. Несколько минут он может только дышать. Несколько минут он держит ладонью чужое бедро вжатым в свой бок. Капельки пота стекают с восков и впитываются в серую ткань. — Знаешь, как насчет того, чтобы уступить мне свое место? Твоему рыцарю нужно немного отдохнуть, всё-таки он выиграл турнир. А вот пан мог бы и поработать... Раз мешки не хочет таскать.