Jesus Christ!

Ян

Глядя в глаза Индро, Ян мог с легкостью поклясться — еще ни разу за всю свою жизнь ему не хотелось говорить и слушать столько влюбленных глупостей. Ни разу в своих высокопарных письмах он не был так искренен, как сейчас, в сбивчивых и коротких фразах, как будто бы вычитанных из скабрезных книжек. Он смеется в ответ на слова Индро, но больше от стыда и неловкости, и даже не думает отвечать, скорее радуясь тому, что этот короткий и ужасно неловкий диалог, наконец, окончился. От поцелуев по жилам вновь разносится уже знакомое тепло, и, вторя ему, все тело извивается и льнет все сильнее и сильнее к чужому, лишь бы поскорее коснуться его оголенной кожей. Боже, как же Индро спешил! И как же Яну нравилось, что вот сейчас — на хлипкой койке в покосившейся хибаре где-то в лесу — он был собой. Наконец-то брал то, что хотел, когда хотел и как хотел, совершенно не задумываясь о том, откуда он родом. Откуда был родом его пан, который под настырными ласками разрывал тишину ночи звучными стонами, которые теперь не нужно было с опаской проглатывать. И сейчас Ян вновь готов был следовать за своим рыцарем и отвечать так, как тому хотелось, демонстрируя теперь уже свою преданность. Разве мог он поступить иначе, вздрагивая от очередного поцелуя где-то у самого паха или хватаясь пальцами за волосы на затылке? Ведь Индро так хорошо уяснил, как сделать лучше, а Ян в благодарность покрывался алыми пятнами и ногами сборил под собой пыльную старую простынь. Когда он снова видит глаза Индро, в него будто вселяется сам дьявол. Его пальцы крепко хватаются за горло, и Ян вновь не сопротивляется, лишь вытягивая шею и морщась от еще непривычной боли. Чужая тяжесть давит сверху, и Птачеку едва хватает воздуха, чтобы вдохнуть меж поцелуями, но ему…плевать. Ему не хочется скинуть Индро с себя — наоборот. Рука крепко хватается поперек шеи, лишь бы притянуть к себе сильнее, заставить вжаться в собственное разгоряченное и податливое тело со всей силы. Ему нужно еще — больше поцелуев, резче и быстрее движений сквозь разящую боль, пускай их соитие теперь и не выглядело вовсе, как что-то, о чем пишут в романтичных поэмах или воспевают в балладах. Осталось только желание насытить, наконец, свой голод до чужого тела. И оба были с этим согласны, наполняя пыльную пустоту рваными стонами, скрипом кровати и стуками ее же о бревенчатую стену. И обоим хватает совсем немного времени, чтобы застыть на месте, вжимаясь друг в друга подрагивающими от удовольствия телами. Ян хватается за чужую шею и второй рукой тоже, обнимая Индро так, словно вот сейчас ему нужно будет уйти. И Ян не намерен был отпускать кузнеца куда бы то ни было, пока внутри не уляжется этот дикий гомон. Он дышит шумно, глубоко и рвано, чувствуя так отчетливо тело своего друга — как до ужасного быстро билось его сердце и тряслись руки. Да, все же они слегка поторопились. И с турниром, и сейчас, ведь Индро все еще был слаб и болен, и Ян виновато и украдкой оглядывает его профиль, отстраняясь совсем ненамного. Стоило, наверно, потерпеть, но с присущей себе простодушность Ян думает, что навряд ли могло бы случиться хоть что-то, что оба решили бы провести эту ночь иначе. И он улыбается, глядя на то, как долго Индро приходится успокаивать свое дыхание. Да, это Ян был виноват, но ни капли стыда не мелькнуло в его глазах, когда их взгляды вновь встретились. И тогда Ян услышал то, от чего эти самые глаза уже в который раз за день округлились в исступлении. Индро просил о том, о чем до этого Ян боялся даже думать! Ведь его друг никогда не был с мужчиной и не знал, что это такое — принимать его внутри себя. Ведь это действительно было больно, иногда даже очень, и для кого-то совершенно неприемлемо. И Птачек готов был всегда быть принимающей стороной, лишь бы Индро не почувствовал разницы… ведь так просто представить, что под тобой лежит девица. И как же он ошибался все это время… — Индро… — глухо зовет Ян, оглядывая его лицо в поисках подвоха. Может, он все-таки неправильно его понял? — Ты уверен? Ты правда хочешь…этого? Но кузнец был непреклонен и тверд в своих намерениях. И Ян вновь не может сдержать улыбки, ведь это значило, что для Индро не осталось никаких сомнений в том, что связывало их обоих. — Такая работа мне по душе, — голос Яна вдруг становится вкрадчивым, тягучим, будто кто-то вновь подсунул Индро того щегла в ярко-желтом гамбезоне, которого он впервые увидел каких-то пару месяцев назад. — Не говори потом, что твой пан не умеет и не хочет стараться ради своих подданных. Птачек издает звучный смешок, совершенно меняясь в настроении, которое вдруг стало таким приподнятым. Будто его пустили в загон с лучшими жеребцами во всей Богемии и за даром разрешили забрать себе самого лучшего! И это чувство стоило того, чтобы ради него терпеть и ждать так долго. Выпутавшись из чужих объятий, Ян приподнялся на одном локте и, перехватив Индро поперек спины, ловко поменялся с ним местами, теперь нависая сверху. Все таки, сил у них было на равных, просто Птачек не стеснялся каждый использовать еще и преимущество своих длинных ног. Теперь он глядел на кузнеца сверху, с каким-то небывалым восторгом и любовью, ладонью неспешно скользя по его груди и животу. И уже не хотелось никуда спешить. То, что копилось так долго, уже выплеснулось наружу, и теперь можно было вдоволь насладиться лаской и нежностью. И Ян не отказывает себе в удовольствии взяться за просьбу своего рыцаря со всей ответственностью. Наклоняясь к шее, он покрывает ее десятками жарких поцелуев, то спускаясь к ключицам, то поднимаясь к уху и нашептывая что-то совсем неприличное, но в то же время дразнящее и заставляющее дыхание сбиваться. Руки тем временем неустанно оглаживают слегка вспотевшую горячую кожу, добираясь до бедер и лишь слегка задерживаясь там, где прикосновения чувствуются в разы сильнее. Да, прошлый опыт нельзя было скрыть, и сейчас Индро мог в красках убедиться в том, что его пан, хоть и любил преувеличить, но в постели выкладывался на полную, зная, где и как следует коснуться чужого тела, чтобы незамедлительно получить нужную ему реакцию. Он прерывается лишь на мгновение, чтобы смазать собственные пальцы приятно пахнущим маслом, и устраивается меж чужих ног полубоком, чтобы не упустить того, как будет меняться и краснеть чужое лицо. И как же это было потрясающе! Как самому было приятно то, как реагировало и вздрагивало чужое тело, как с губ срывались стоны, которые Ян через раз ловил своими. Он продолжал шептать на ухо что-то бессвязное, успокаивающее, пока не осознал, что больше не в силах терпеть. Усаживаясь в ногах Индро и возвышаясь над ним, Ян стиснул зубы, будто бы опасаясь, что происходящее — лишь сон, и, стоит ему продолжить, как он вскочить со своей кровати, в которой непременно окажется один… Но Индро никуда не пропадает. Ни сразу, ни спустя пару минут осторожных и плавных движений, и Птачек все сильнее и сильнее сжимает пальцы на чужих бедрах. Ему вновь так отчаянно и корыстно хочется большего, и он пробует дать себе волю, неотрывно наблюдая за тем, как меняется чужое лицо. — Знал бы ты… — начал он, шумно вздыхая и облизывая пересохшие губы. — Как же теперь я рад… что ты не родился девкой. Пьяная и насмешливая ухмылка ползет по губам Яна, когда он чувствует себя вольготнее и свободнее, перехватывая чужие ноги так, чтобы самому было удобнее. В конце концов, с теми самыми девками он не был уже достаточно давно, но теперь оказаться на «своем» месте было куда как приятнее.

Индро

Индро смотрит одним глазом, как блестит панская кожа. Как равномерно бьется венка на его шее. Тук-тук-тук… Это так завораживает… А ещё он никогда не обращал внимания, какие длинные у Яна ресницы: светлые, они были едва заметны в обычной жизни. Но не сейчас — когда через них, точно через решето, проникали лучики ночного солнца, украдкой подсвечивая светлую радужку. Как же он был красив. И внутри, и снаружи — Индро не понимал, как получилось так, что одно удивительно удачно перекликалось с другим. Как восхитителен был Птачек в своих нарядах, и вдвое восхитительнее было снимать их с него, каждый раз открывая для себя его наготу. Раньше он смотрел, но не видел. Зато теперь обратил внимание сполна. Индро усмехается, когда Ян, повернув к нему голову, задает свой вопрос. Сомневается в том, уверен ли Индро в своих словах… Это забавно, как удивление и какая-то детская радость проскочила в его взгляде. А ведь это было логично и последовательно. Индро немного боялся последствий — памятуя состояние Яна после их бурной во всех смыслах ночки, — хоть это было и глупо для такого, как он: сколько боли уже ему пришлось пережить? Но здесь речь была совершенно о другом… Индржих знал, что любовь — пусть и такая неправильная, как у них, — всегда заслуживает того, чтобы кто-то из двоих чем-то жертвовал. И кузнец понимал, что как бы сладко ему ни было от близости Яна, как бы сильно он снова и снова не искал её после каждой разрядки, он должен уступить своему пану. Чтобы тот ощутил то, что чувствовал Индро, когда вжимался своими бедрами в чужие. Может быть в этом заключалась сама суть близости с мужчиной. Индро мягко улыбается вместо ответа и, подавшись вперед, целует пана, мягко придерживая у основания шеи. И сердце радуется от того, как игривые огоньки зажигаются в глазах напротив. Чёрт, стоило предложить это раньше… А он, дурак, не сразу догадался. А Ян даже не сказал ни слова. Индро глубоко выдыхает, когда под спиной оказывается влажная после Яна простынь. Он громко сглатывает, сжимая челюсть. Ладони тут же занимают своё место на длинных панских ногах, когда тот оказывается сверху. Индро даже чуть запрокидывает голову, чтобы ему было лучше видно чужое лицо, и эту задорную ухмылку, обещающую нечто… чего ещё в жизни простого деревенского парня никогда не было. От судорожных мыслей Индро напрягает живот, стягивая пресс в одну точку — там, где Ян касался его своими ладонями. — Да, уж ты постарайся, — усмехается еле слышно Индро в ответ на фразу пана, сдавливая пальцами его бедра почти у самых ягодиц так, что пальцы будто вдавливаются в мягкое сливочное масло. Индро сжимает губы в полоску, вытягивая шею там, где касался её Ян. По телу бегут мурашки, как от холода, и Индро, чтобы сконцентрироваться на новых ощущениях, проводит ладонями выше по телу Птачека, оставляя их там, где выпирали острые косточки таза. Дыхание становится рваным и частым, будто Индржих боится вдохнуть. Тело реагирует на Яна без спроса, подаваясь вперед бедрами, стоит пану коснуться там, где нельзя. Насколько тоньше и деликатнее действовал Ян по сравнению со своим рыцарем. Индро чувствует, как от неловкости идет пятнами его лицо, шея и грудь, а глаза то прячутся за закрытыми веками, то закатываются, то упираются взглядом в потолок. Он видит, с каким искушающим выражением лица смотрит на него Ян, и ещё больше краснеет. «Прекрати,» — смущенно выдыхает Индро, отворачивая голову вбок, когда Ян произносит на ухо очередную непристойную нелепость. Напряжение в спине и пояснице то бессовестно нарастает, то спадает, когда Индро пытается справиться с собственным телом и убедить его не противиться чужой интервенции. У него не сразу получается, и получается плохо, но Птачек помогает. Направляет и снимает напряжение там, где оно очевидно. Индро остается только подчиниться своему пану, прикладывая те немногочисленные силы, что ещё были, чтобы поддаться. И принять на себя новую роль. Тепло Яна вдруг пропадает и Индро открывает глаза, чтобы увидеть, как заострились черты Яна. Он понимает почему и шумно выдыхает, закусывая нижнюю губу. Ладони покидают тело пана и сдавливают деревянные края кровати, чтобы напряжение ушло в пальцы. Тело будто бы сводит мимолетной судорогой, когда Индро чувствует Яна. Он сильнее сдавливает края кровати, отчего та жалобно поскрипывает в такт шумному дыханию на грани стонов. За закрытыми веками вспыхивают мелкие искорки, и странное ощущения движения внутри повторяется. Индро не может подобрать для него аналог описание, оттого вдыхает с каждым новым тактом движения Птачека. Он пробует открыть глаза, чтобы увидеть, как плавно двигается Ян, и как изгибается от удовольствия и трепета. Эта картина действует возбуждающе на Индро, и вот неприятные движения пана отзываются иначе. Индро выгибается на лопатках, будто пытаясь вздохнуть, и снова опадает на мокрую простынь, теперь уже хватаясь рукой за ладонь пана на своем бедре — как будто так проще и легче выносить странные, новые ощущения. Индро находит в себе силы отвлечься и ухмыльнуться на слова Яна, памятуя о том, что это вообще-то его фраза, брошенная у пруда, кажется, сотню лет назад. — Похоже… — на вдохе, — похоже, что с девками… — борясь с дыханием говорит Индро, бросая взгляд на Яна и снова запрокидывая голову, чуть морщась от неприятных ощущений, — кое-кто совсем разучился, как следует…уф, ездить верхом. Индро морщится, но все же ухмыляется, не открывая глаз и не глядя на Птачека. Что ж, стоило его немного подначить, чтобы пан дал волю всем своим эмоциям. А не только их части. И не думал о том, что зад его рыцаря горит так, будто он получил туда ядром из «перста божьего».

Ян

Ян улыбается. Широко, счастливо и так лучезарно, что мог бы осветить всю хижинку одной своей улыбкой, если бы мог. Теперь все встало на свои места. Заполнился до предела сосуд его любви к Индро, что лежал под ним на хлипкой койке. И теперь все наконец-то стало понятным, правильным и законченным. Да, именно этого не хватало Яну все это время — чувствовать, что он может единолично владеть чужим телом, чужими эмоциями. Заставлять выгибаться себе навстречу, срываться на стоны, просить большего и закатывать глаза от запредельного удовольствия. Он не торопится, продолжая двигаться размеренно, даже лениво, — ему тоже тяжело, потому что тело Индро все еще сопротивляется, но Ян теперь хорошо знал, что с этим делать. Одна его рука хватается за бедро с усилием, пока вторая легко и нежно скользит по напряженному и вздрагивающему от боли и наслаждения животу. Ему ужасно нравится наблюдать за Индро и за тем, как он открыт и честен со своим паном, не стесняясь и не скрывая ни одного вздоха или подрагивания напряженных мышц. О, еще не скоро он пустит Индро на свое место! Теперь Ян желает только одного — заставить кузнеца почувствовать все возможное, что он мог ему предложить и чем мог удивить. И даже фраза Индро, брошенная, чтобы подковырнуть уверенность Яна, действует совсем иначе. Он замирает на мгновение где-то глубоко внутри чужого тела, опускается к лицу Индро, но в самый последний момент оставляет его без поцелуя, только двумя руками хватаясь за бедра. В светлых глазах даже в темноте видны отблески его желания и той игривости, которая всегда так шла его взбалмошному характеру и ухмылке. И теперь Ян не видел ни одной причины скрывать все это, ведь Индро добился своего, и перед ним во всем блеске явился тот самый Птачек, которого еще не тяготили мысли о женитьбе, погибших товарищах и собственной жизни, вновь висящей на волоске. Он снова был собой и хотел разделить это потрясающее чувство с Индро, продолжая двигаться, но уже быстрее, четче и требовательнее, попутно ловя губами вырывающиеся из кузнеца стоны. Как же тяжело было сдерживать и себя, и Индро! Как не хотелось, чтобы заканчивался этот момент бесконечной, безумной любви к своему рыцарю! И Ян делает все, чтобы растянуть его на подольше, резко меняя планы. Он отстраняется и помогает Индро развернуться и упереться руками в скрипучее изголовье кровати. Прижавшись к горячей спине своей такой же горячей грудью, он накрыл побелевшие от напряжения пальцы кузнеца своими, будто бы помогая ему держаться. И теперь можно было дать себе волю. Вскоре воздух в комнатушке вновь становится сбитым, горячим, кожа покрывается испариной, а скрип кровати уже такой откровенный, что Ян не может сдержать хриплого смешка. Он не собирался сбавлять напора, пускай кровать под ними хоть разваливается на доски — Яну плевать. Наоборот, он вновь ловит кураж, искоса глядя на раскрасневшийся профиль Индро, и вкладывает в каждое следующее движение еще больше силы и желания, пока где-то рядом не раздается звонкий стук, отвлекающий внимание Яна. Он резко вздергивает голову на звук, и его затуманенный взгляд падает на стену, с которой только что, не выдержав их с Индро страсти, свалился висящий на гвозде крест. Птачек даже застывает на мгновение, опуская взгляд на пол и действительно замечая очертания валяющегося на полу креста. И в ту же секунду он срывается на звонкий и совершенно беззаботный смех, наваливаясь на спину Индро почти всем весом и носом утыкаясь куда-то в основание шеи. Как же это было глупо, как бесстыдно и грешно, но в своей же глупости — великолепно! — Теперь назад нам пути нет, Индро, — угомонив хохот, шепчет Ян почти в самое ухо, перехватывая кузнеца поперек груди и рывком дергая на себя. — Только в ад… Теперь Ян сидел на своих же ногах, Индро — сверху, и как же хорошо ему было видно из-за плеча друга, как вздымалась его грудь от частого и шумного дыхания. Он помогает схватиться рукой за собственную шею, чтобы удержаться, а свою ладонь кладет на чужой живот — как же глубоко он теперь оказался, как же до невозможного тесно ему было и в чужом теле, и в своем собственном. И как будто даже этого ему мало, и зубами Ян вгрызается в шею почти у самого плеча, потому что Индро просто невозможно насытиться. Его хватает еще совсем ненадолго, пока хриплый и рваный стон не срывается с влажных губ, а пальцы не сжимают твердую, пульсирующую плоть Индро. Ян часто дышит ему прямо на ухо, слыша, как неугомонно колотится собственное сердце, пока сил совсем не остается, и он, вместе с Индро, валится на койку, которая держалась, кажется, из последних сил. Пан все еще обнимал Индро со спины, стискивая его руками так, будто боялся, что кузнец соскочит с кровати и уйдет. Нет, теперь он уж точно никуда не уйдет! — Скажи, что так будет всегда… — вдруг произнес Ян, когда гомон в груди поутих, а взгляд уставился куда-то в пустоту сквозь грязные бревенчатые стены. Он даже сам толком не понимал, о чем говорил — сейчас Птачек просто хотел услышать чужой голос.

Индро

Индро подсознательно уверен, что пожалеет о сказанном, и даже задерживает дыхание, стоит Яну опуститься ближе. Индро принимает разрешение заглянуть глубоко в чужие голубые глаза на вдохе. Он сжимает кулаки, напрягается, предвкушая что-то… И эта свисающая на глаза Птачека светлая прядка волос делает из него что-то до умопомрочительного сексуальное. Таким Яна он давно не видел. Кажется, целую жизнь. И легкая улыбка трогает уголки губ Индро — он доволен, что ему удалось сделать для Яна что-то особенное. Хоть на жалкие минуты, но подарить ему что-то из прошлого. Что-то беззаботное и такое приятное… Кулаки уже впиваются в края кровати — простынь давно сползла и волнами сборилась где-то под коленями Яна и лопатками Индро. Рыцарь сжимает пальцы крепче, чтобы направить туда все неприятные ощущения, а приятные — прямо в сердце. Он дышит в такт Яну и выдает низкие гортанные звуки всякий раз, когда зажмуривает глаза и сдавливает пальцами дерево. Сознание в какой-то момент отрывается от деталей происходящего и уносится черт пойми куда. Он чувствует где-то на краешках губ губы Яна и спину обдает жаром, будто из кузнечной печи, от убийственного чувства близости. Он не помнит, когда они выбирают другую позицию. Улетающий в бессознательное Индро, как ему кажется, держится только за голос Яна, так приятно срывающийся на высокие нотки от удовольствия. Ему хочется его запомнить, доподлинно, до каждой переливающейся ноты и шумного вдоха, чтобы вспоминать потом, когда он останется один, когда тоска по пану станет невыносимой… Кровать скрипит и шатается, и Индро понимает, что ладони саднят от того, с каким напором он сам и Ян поверх него сжимают изголовье. Но ему всё равно — пусть он переломает пальцы — ни за что не сбавит напор. Индро то низко опускает голову, сводя лопатки и как-то неестественного для самого себя выгибаясь, то напротив расправляет грудь и запрокидывает голову назад, ощущая щекой сбитые волосы Яна и его влажный от пота висок. Чужая горячая грудь с огненно стучащим сердцем — всё, что кажется важным. И самым правильным на свете. И, будто слыша его мысли, из внешнего мира вдруг что-то врывается с громким звуком. Ян останавливается, и замирает, наваливаясь на Индро, который, крупно дыша, только сейчас разжимает глаза. Требуется время, чтобы разобраться, и его вполне хватает, пока Ян, уткнувшись носом, смеется. Что ж, видимо, Бог против. Он хочет что-то сказать, но частое дыхание и странные, ледяные мурашки по всему телу мешают вымолвить хоть слово. Он только широко улыбается, снова прикрывая глаза и чуть качая головой. Ладно, ад, так ад. Сейчас он готов заплатить и эту цену. Ян вновь тянет его за собой, и Индро чувствует, как дрожат ноги и руки — стоило отпустить чрезмерное напряжение, как тело стало бить тревогу. «Ещё немного,» — будто бы заставляет себя использовать последние силы Индро, «рано расслабляться,». Слабость забывается сразу, стоит Яну помочь найти рукой чужое основание шеи и затылок. Напрягаясь от одновременно новой и уже знакомой боли, Индро сжимает ладонью шею Яна, чувствуя, как впивается в ложбинку коротко остриженный ёжик его волос. Быстро найдясь, он разжимает руку, чтобы не сделать пану больно, но сжимает её вновь, придавливая к себе, когда свободной рукой Ян касается мокрого живота. Ян отвечает укусом, тем самым уравновешивая силу обоих. Индро старается изо всех сил, чтобы в непривычной ему позе поймать чужой ритм и своими внезапными приступами тонуса в теле провоцировать чужую страсть, уже настолько плотную, откровенную, отбивающую секунды и доли меж ними. Ещё несколько ритмичных движений и Индро чувствует буквально всем своим существом всё то, что раньше мог лишь видеть. Когда Ян замирает и комната не погружается в тишину, сохраняя первозданным его голос, Индро кажется, что стать ближе они уже не могут — и без того слившись во одно целое: точно месяц, заполненный фазой, наконец, превратился в луну. Так хочется, жить в этом моменте и умереть сейчас же, только чтобы никогда не покидать его. Индро требуется время, чтобы хотя бы успокоить дыхание. Он чувствует крепкое объятие со спины, руку Яну и слышит его слова, но не может найти в себе силы даже чтобы открыть глаза. В его голове что-то происходит, что-то отчаянное и горькое. Почему-то эта страсть приносила с собой такое горькое наслаждение, что казалось, будто каждая украденная ласка — это клинок в сердце, которую Индро собственноручно проворачивает следом за скользящим по небосводу солнцем. Это было невыносимо больно. Но в то же время он не мог избавиться от него — иначе его жизнь тут же оборвалась бы. Он понимает, что оба совершают ошибку. И абсолютно по-детски готов разрыдаться, лишь бы пришел кто-нибудь и исправил всё, разрубил бы этот узел судьбы, так плотно затянувшийся на шее каждого из них. Но он не готов сдаваться. И Индро продолжит совершать ошибку за ошибкой, пока кто-нибудь другой его не остановит. — Если так будет всегда, ты быстро привыкнешь, — отвечает спустя черт знает сколько времени Индро, и в голос он вкладывает улыбку. Ему не хочется больше нырять в отчаяние с головой. Мысль о том, что он потерял своего пана навсегда и так уже сломала его. И не единожды. Пока Ян рядом — он хочется быть рядом с ним, а не копаться в себе. — Я всегда знал, что во мне есть что-то от пана, — продолжает он, — но сегодня впервые это почувствовал, — улыбается ещё шире Индро, довольный своей шуткой и немного ерзает, чтобы повернуться на спину и увидеть лицо Птачека. Когда улыбка опадает, он поднимает руку и проводит по овалу лица пана, зачесывая некоторые выбившиеся светлые пряди назад. Индро задерживает руку на щеке пана, как-то пронзительно глядя в глаза напротив. Затем, потянувшись вперед, он легко целует чужие губы. Желая убедиться, что всё ещё может. — Не знаю, как ты, а я пойду поищу бадью с водой и сяду в неё, — вздыхает Индро и, аккуратно придерживая себя, садится на кровати, а потом спешно встает на ноги. Со стола на него смотрят две фляги воды, и он сразу хватает одну, а вторую бросает Птачеку. На ходу открывая и делая несколько больших глотков, Индро подходит к двери и открывает её. Выйдя на улицу и абсолютно не стесняясь своей наготы, он вдыхает ночной воздух и выливает немного воды на голову, мотая ею туда-сюда как собака. Прохладный ветерок тут же охлаждает ещё разгоряченное тело, высушивая оставшийся пот. Бадьи поблизости нет, но Индро расходует практически всю воду из фляги, чтобы немного омыться. Тело ноет от напряжения и усталости, и, бросив флягу на полу в домике, Индро входит внутрь и прикрывает за собой дверь. — Знаешь, я хотел бы купить кузню. Свою, как у отца, — он подходит к кровати и, чуть поерзав, садится. — Получится заработать немного и продолжить его дело. И, может быть, однажды восстановить Скалицу, — он поворачивается, чтобы посмотреть Яну в глаза. Внимательно, вкрадчиво, — ты не передумал уходить? Ты потеряешь всё, если… — он нахмурился, пытаясь подобрать слово… но так и не смог, надеясь, что Ян его и так поймет.