Дежавю

      В последнее время мне снился один и тот же сон. Я стояла на берегу кроваво-красного океана, всматриваясь в дальний горизонт, точно ждала кого-то. Но кого? Кого я могла ждать? Воздух был густым от запаха меди и старых книг, а под ногами хрустел не песок, а осколки разбитых фотопластин. Я слышала, как кто-то настойчиво и отчаянно звал меня по имени. «Эльстер», «Эльстер, проснись», «проснись!», «вспомни наше обещание». Голос был как эхо из глубин моей же памяти, знакомый до боли, но имя этого человека всякий раз ускользало от меня.       И вдруг пляж исчезал. Резкий сдвиг, как перемотка дефектной пленки. Я была уже не на берегу. Я была внутри. Внутри холодного, циклопического здания, похожего на гигантский склеп или заброшенный театр. Почему-то меня окружали знакомые стены из чёрного камня, прорезанные неестественными углами, они уходили в бесконечную высоту. Я стояла в центре огромного зала, на подиуме, где пол был выложен мозаикой из повторяющихся, тревожащих символов — ключей, башен, глаз. Я знала их все. Каждую загадку, каждую головоломку, каждую запертую дверь в этом кошмарном лабиринте. Осознание этого изнутри сжирало меня, тяжёлое и бесполезное, как слиток свинца в груди. Это был путь, где каждая тень таила ловушку, каждое эхо — ложную подсказку, а цена ошибки… цена окружала меня вокруг.       Пять фигур. Пять меня. Они лежали у подножия подиума, в неловких, неестественных позах, словно марионетки с перерезанными нитями. На ком-то серебристая броня была исцарапана, где-то пробита, покрыта тёмными подтёками. Лица их, такие же, как моё, у кого под шлемами или без, застыли в гримасах последнего усилия. Они не добрались. Не решили. Не прошли. Эти копии были лишь ступеньками, по которым я — последняя, изможденная, с руками, дрожащими от непосильной ноши и усталости — взобралась сюда.       Передо мной возвышался невысокий, но массивный столб из того же чёрного камня. На нём ничего не было. Я чувствовала, как последние силы покидают меня. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Свинцовая тяжесть в ногах, ледяной пот, резь в висках от перенапряжения. Но я должна была сделать это. Одно последнее действие, будто заложенное во мне кем-то. Одно действие, похожее больше на издёвку после всех мучений, что мне пришлось пройти. Но я просто была обязана это сделать, чтобы завершить цикл. Три белые лилии. Чистые, хрупкие, невероятные в этом месте смерти и камня. Они пахли… пахли чем-то давно забытым. Надеждой? Обещанием? Или просто иллюзией?       С трудом подняв руку, я положила их на холодную вершину столба. Белое на чёрном. Жизнь, пусть и увядающая, среди смерти. Последняя дань. В этот миг что-то внутри каждый раз обрывалось. Колени подкашивались. Я падала каждый раз рядом с одной из своих мёртвых копий. Камень пола был ледяным. Сознание уплывало, унося с собой боль. Оставались только всепоглощающее чувство пустоты и глухой звон в ушах, заглушающий далекий зов «Эльстер… обещание…».       И тогда, в наступающей темноте, появлялось оно. Оно просто было. Висящее в воздухе над столбами, чуть выше уровня моих угасающих глаз. Огромный, пульсирующий сгусток абсолютно чужого красного света. Глаз. В него было невозможно смотреть прямо. Изнанка реальности, а следом бездонная, непостижимая глубина и тихий, нарастающий гул, заполнявший весь зал, вытесняющий последние мысли.       Прежде чем тьма и багрянец поглощали всё, я видела резкую вспышку. А потом я стояла в простом тёмном платье. И передо мной… Она. Но кто? Кем она была для меня? Почему я видела только очертания её образа, а не её саму. Её глаза, такие же глубокие, как тот Красный Глаз, но с теплом и печальной нежностью, смотрели прямо на меня. Звучала тихая мелодия, которой на самом деле не существовало, но которую мы почему-то слышали кожей и сердцем, заполняла пространство. Мы кружились в медленном танце. Мы танцевали посреди ничего и всего, под безмолвным взором Красного Ока, которое теперь было лишь далёким багровым отсветом на горизонте нашего общего хрупкого мира. Мы танцевали, и на миг, всего на миг, ад оборачивался покоем. Но о каком же обещании говорила она мне?       В голове сразу выстраивались ассоциативные ряды. Счётчики были оплачены на месяц вперёд, на аренду за комнату я скинулась со всеми соседками. Сколько бы вариантов я ни рассматривала, ни один не подходил под обещание, о котором я могла бы забыть. И чем больше я боролась с собой и этим таинственным голосом, тем скорее просыпалась окончательно.       Сегодня мне снова приснился этот кошмар. Точно по щелчку я села и с глубокой задумчивостью приложила руку к виску, пытаясь вытащить всевозможные полезные детали из, казалось бы, достаточно бредового сна. — Эльстер? Ты проснулась? — донеслось до меня со второго яруса сонное бормотание. Вскоре через перекладину на меня взглянула Ханна, извечная соня, которой невозможно было добудиться, внезапно проснулась первее всех. Или я проспала слишком долго? — А ты меня уже похоронила? — с сарказмом спросила я, усмехнувшись, в последнее время мне очень нездоровилось, что было достаточно заметно, пока я сама отрицала очевидное. — Что, хочешь покуситься на мою койку? Только через мой труп.       Комната тут же наполнилась смехом. У меня с Ханной было что-то типа противостояния насчёт несчастной койки с самого первого дня, как мы заселились. Одновременно мы приметили самую удобно расположенную кровать. Конечно, на первом ярусе. Никто в здравом уме не стал бы выбирать себе кровать наверху. Так уж вышло, что наши руки одновременно легли на прохладное одеяло, и наши взгляды — одинаково упертые — скрестились. Тогда я выиграла сражение чуть более резким рывком. С тех пор это была моя кровать. И Ханна никогда не упускала случая напомнить, что оспорит это право при первой возможности. И так сложилось, что мы стали… кем-то вроде лучших подруг? Я бы сказала, что Ханна сама записалась в список моих подруг, но это было бы честью по отношению к ней. — Твоя койка? — фыркнула Ханна, опершись локтем о перекладину и свесив голову вниз. — Выглядит сегодня не такой уж лакомой добычей, если честно. Больше похоже на смертное ложе. Ты там живая вообще, или это уже призрак сарказма со мной говорит?       Я хотела отбрить её хорошенько, но тут с соседней койки поднялась Альма. Её лицо, обычно спокойное и добродушное, было омрачено искренней тревогой. Она наклонилась ближе и тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания остальных девушек, уже начавших шевелиться и перешептываться, заговорила со мной — Эльстер, — позвала Альма мягко. Её взгляд был тёплым и обеспокоенным. Он скользнул по моим впалым щекам, тёмным кругам под глазами, которые не скрывал даже утренний полумрак нашей комнаты, по лёгкому, едва заметному тремору в руке, всё ещё прижатой к виску. — Ты… как ты? — она не стала говорить «ты выглядишь ужасно», но это утверждение как бы повисло в воздухе. «Как ты себя чувствуешь?» — спрашивал её взгляд. Это уже слишком заметно?       Я открыла рот, чтобы выдать очередную отговорку, что просто плохо спала, что всё в порядке, что это ерунда. Но слова застряли в горле, пересохшем от крика во сне. Вместо них вырвался лишь короткий, сухой кашель. И тут сверху я снова услышала голос Ханны. Она всё ещё смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах на несколько мгновений мелькнуло нечто, похожее не на злорадство, а на внезапное озарение. — Альма права, — сказала Ханна неожиданно тихо, перекрывая начинающуюся утреннюю суматоху. — Ты будто по кладбищу прошагала всю ночь. Остаётся только сунуть тебе в руку лопату и заставить говорить «мо-о-о-о-озги». Точно от зомби не отличить.       Ханна рассмеялась. Её звонкий смех перекрыл весь шум и заставил всех обратить своё внимание на нас. Я была готова поспорить, что вынужденные соседки по общежитию искренне ненавидели нас с Ханной. Ханну за слишком откровенную прямолинейность, меня за холодную отчуждённость. Называть соседок вынужденными нам, кстати, предложила Альма — последняя заселившаяся. Другие девочки сочувствовали ей, потому как, с их точек зрения, она была вынуждена делить личное пространство с такой дикаркой как Ханна и с такой нелюдимой… мной. На деле же Альма не была против нашей компании и сама нередко отзывалась о других не особо лестно, за что ни я, ни Ханна её, конечно, не осуждали. — Перестаньте преувеличивать. Я просто не высыпаюсь в последнее время, — коротко отмахнулась я, возвращаясь в горизонтальное положение. Биологические часы подсказывали мне, что время понежиться в кровати у меня ещё было. Голова гудела, веки были свинцовыми. — Ты что, дальше дрыхнуть собралась? А ну подъём.       Не успела я сформулировать язвительный ответ, как в лицо мне мягко, но метко шлёпнулась подушка Ханны. Запах дешёвого порошка и пыли ударил в нос. Я фыркнула, сбрасывая её. — Будешь благодарна! — весело парировала Ханна, уже спрыгивая со второго яруса с кошачьей лёгкостью, которой мне сейчас так не хватало. Она приземлилась на носки рядом с моей койкой. — Или ты забыла? Сегодня ранняя смена у старика. Мы же торжественно поклялись явиться без опозданий. После того инцидента с его любимой термос-чашкой… — она многозначительно подняла бровь.       Старик. Препод по тактической подготовке. Человек с лицом, как у высушенной груши, и терпением тоньше льда на луже в ноябре. И да, то самое обещание. После того как Ханна «случайно» разбила его реликвию — термос времён Первой мировой — а я, как лучший механик курса, не смогла собрать все осколки обратно за ночь, мы поклялись уже на осколках его былого доверия не опаздывать. Никогда.

«Проснись! Вспомни наше обещание!»

      Голос из сна снова напомнил мне об обещании. Та самая фраза. Так вот оно что? Мой измученный мозг, оказывается, перерабатывал клятву старику в какой-то апокалиптический сюрреалистичный бред? С какой стати там фигурировала Ханна? Неужели моё подсознание так отчаянно пыталось меня разбудить, что вплело в кошмар даже её? Эта мысль была почти так же тревожна, как сам сон. — Собирайся, механик, — Ханна уже натягивала униформу. — Я не собираюсь гореть в аду стариковского гнева одна. Обещание-то наше.       Механиком называть она меня стала после того, как на первом занятии введения в профессию я блестяще справилась с «самым сложным вводным экзаменом» для первокурсников: всего-то нужно было разобрать и собрать автомат. Но зачем первокурсникам были нужны практические навыки сборки боевого оружия, осталось для меня загадкой и по сей день. После занятия меня вызвали в учебную часть, где около двух часов пытали расспросами о том, откуда простая провинциальная девушка обладала этими навыками. Рассказывать, в какой именно провинции я выросла, я не стала. Уверена, тогда бы меня не оставили в покое и обязательно записали бы в какое-нибудь элитное военное подразделение. Чего я, конечно, меньше всего желала. Я хотела одного: сбежать от войны и как можно дальше.       Со второго яруса соседних кроватей донесся громкий, нарочито терпеливый вздох. Это была Лина, негласный лидер «вынужденных соседок». Её подружки, Тесса и Мэй, демонстративно медленно заправляли свои койки, бросая в нашу сторону многозначительные взгляды, полные немого укора за шум и «неадекватное поведение». Альма, уже почти готовая, лишь покачала головой с лёгкой улыбкой, наблюдая за нашей привычной возней.       Я с трудом оторвалась от подушки. Каждое движение давалось мне через силу. В зеркальце над умывальником мелькнуло бледное лицо с синяками под глазами — да, кладбищенский вид был налицо. «Вспомни наше обещание…» — снова эхом отозвалось в голове, и меня будто ударило током. Я отпрянула от раковины, точно обожжённая и случайно поймала взгляд Ханны в отражении. Она уже ждала у двери, постукивая пальцами по косяку. Её обещание. Старику. А не… кому-то ещё. Только так. — Иду, Несдержавшая Слово, — процедила я, спешно натягивая лоферы. — Надеюсь, ты хоть кофе по пути угостишь? А то твоё «проснись» в реальности не такое убедительное, как в моих кошмарах.       Ханна фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то — любопытство? — при упоминании кошмаров. — Кофе — после, если выживем у старика. Двигай! — она распахнула дверь, выпуская в коридор гул общажной жизни. А кошмары… кошмары были личным адом, сопровождающем меня уже длительное время. — Ну уж нет, я не согласна. Мы живём буквально в пяти минутах от корпуса, что мешает заскочить в кофейню? Ханна, я требую свой утренний допинг. Иначе я усну прямо на лекции, и это будет твоя вина.       Я уперла руки в боки, изображая непоколебимость. Ханна закатила глаза так, что видны были только белки. — Боже, какая же ты невыносимая, когда не выспалась. А не высыпаешься ты уже неприлично долго, — проворчала она, но уже разворачивалась в сторону узкого переулка, ведущего к главной улице. — Ладно, ладно, чёртова кофеманка! Но только счёт пополам! Помни про мою стипендию — она не резиновая. — Как будто моя — резиновая, — парировала я, но внутренне торжествовала. Небольшая победа. С Ханной так всегда: сначала фырканье и возмущение, а после безоговорочное согласие.       Забегаловка «У Марфы» встретила нас знакомым запахом пережаренного масла и горькой пыли, которую здесь гордо называли кофе. Мы получили два тонких пластиковых стаканчика с мутной коричневой жидкостью и дежурное напутствие от официантки, работающей без выходных уже восьмую, если не девятую смену. Я искренне поражалась той способности, с которой эта девушка работала, и, признаться честно, несколько завидовала. Ханна тут же принялась пить свою бурду, морщась, но не останавливаясь. Я же, едва сделав первый глоток, почувствовала, как жгучая горечь разливается по горлу. Эхо сна зашевелилось на задворках сознания. Я замерла, уставившись в темную поверхность кофе, пытаясь поймать ускользающие обрывки — красный песок, чёрный камень, белые лилии… и этот голос. Чей он? Тот же, что звал по имени? Почему он звучал так… знакомо? — Эй, механик, ты там совсем? — Ханна ткнула меня локтем в бок, вырвав из раздумий. — Кофе тебя не оживил, а добил? Выглядишь ещё бледнее, чем утром. Поехали, а то старик нас точно буквально прибьет к доске позора.       Не самое жалуемое нововведение. Наряду с доской почёта, на которую выносили самых выдающихся студентов за текущий месяц, существовала ещё и доска позора. Попасть на неё значило подвести себя на шаг ближе к отчислению. Вылететь из университета можно было по любому поводу, необязательно это могли стать долги по каким-либо предметам или незакрытая сессия. Тому мог послужить целый ряд обстоятельств: подозрение в государственной измене, подозрение в шпионаже, нелояльность преподавателя (да-да, всего одного недовольного хватало для повода быть отчисленным), и многое, многое другое.       Мы вышли на тротуар, сливаясь с утренним потоком студентов. Солнце слепило, отражаясь от мокрого после недавнего дождя асфальта. Ханна шла чуть впереди, энергично, как всегда, о чем-то болтая. Я же плелась следом, разглядывая стаканчик с недопитой бурдой в руке и снова погружаясь в пучину собственных мыслей. Кошмар, обещание, Ханна в этом сне… или это не она… Ничего не складывалось. Зачем ей там быть? — Эльстер!       Голос Ханны прорвался сквозь шум машин и голоса прохожих. Я вздрогнула и автоматически подняла голову. Ханна стояла уже на краю перехода, метрах в трёх впереди, развернувшись ко мне. Её лицо было искажено чистым, животным ужасом. Она протянула руку, пальцы растопырены, будто пытаясь оттолкнуть невидимую стену между мной и чем-то страшным. Её рот снова открылся, чтобы крикнуть…

Но было уже поздно.

      Глухой, влажный удар. Не грохот, а скорее — хлюп. Как будто кто-то швырнул тяжёлый мешок с мокрым песком.       Мир перевернулся. Я увидела мелькание неба — серого, неприветливого. Потом асфальт с крупными, мокрыми зёрнами. Пластиковый стаканчик вылетел из руки, описав дугу, и следом коричневая жидкость разлилась по серому камню. Боль. Острая, разрывающая, где-то в боку и в голове. И звук тормозов — визгливый, протяжный, разрывающий уши.       Я лежала на боку, не в силах пошевелиться. Сквозь нарастающий звон в ушах и туман в глазах я услышала хлопок дверцы. Кто-то очень быстро подошёл ко мне. Я заставила глаза сфокусироваться, мысленно уже считая во сколько мне обойдётся лечение. Медицинской страховки у меня не было, оставалось надеяться только на то, что собственных сбережений мне хватит. В крайнем случае, я могла бы попросить в долг у Ханны, она точно не отказала бы мне.       Надо мной склонилось лицо водителя. Белое. Очень белое, как фарфор или как снег ранним-ранним зимним утром. Первым, что приковало моё гаснущее внимание, стали глаза. Большие, широко открытые. И красные. Ярко-красные, как свежая кровь на белом камне, как тот пульсирующий Глаз из кошмара.       «Проснись…» — пронеслось в моём разбитом сознании, но это был уже не голос из сна. Это был внутренний стон. Потом всё поплыло. Последним, что я увидела перед тем, как тьма накрыла с головой, был силуэт Ханны, мчавшейся ко мне через дорогу, и её лицо, искажённое криком, который я уже не слышала. Она схватила девушку за грудки и кричала, кричала, должно быть, так громко, как только она умела. Я легко усмехнулась и, прежде чем отключиться, задала внезапный вопрос:

— Скажите, а ранее мы с вами нигде не могли встретиться?