Дежавю

      Сон пришёл не сразу. Сначала была пустота. Потом… звук. За ним марш. Множественные тупые удары тяжёлых армейских сапог, сливающиеся в единый пульс гигантского механизма. Я стояла. Нет, не стояла — была поставлена в бесконечном строю. Нас было тысячи, сотни тысяч биомеханических созданий. Слева и справа — такие же, как и я. Спереди, в самых первых рядах, виднелись серебристые доспехи моделей постарше, протекторов, кажущиеся холодными под искусственным светом, отбрасывающие резкие тени. Наши лица — одинаковые маски. Я видела, с какой гордостью вышагивали две похожие друг на друга реплики. Реплики… Что это за слово и почему я его вдруг знаю? Почему окружение и моё место здесь — для меня как негласная истина? Наименование модулей впереди меня — Штар и Шторх, кажется. Я могла прочесть это на их корпусах. В одном я была уверена, те, кто шёл позади меня и со мной, были всего лишь рядовыми. Рядовыми винтиками.       Перед всеми нами, точно на высоком пьедестале из чёрного мрамора возвышалась Она. Командующая Фальке. И откуда я только знала её имя? Она явно была не человеком. Икона. Её фигура, стройная и мощная одновременно, была облачена в безупречный белый мундир с золотыми аксельбантами, в волосы вплетён лавровый венок — символ безоговорочной власти. Лицо её образец холодной, внечеловеческой красоты, лишенной морщин или эмоций. Глаза — два бездонных озера жидкого серебра — смотрели не на нас, а сквозь нас, в какую-то далёкую, недостижимую точку будущего. Даже с такого расстояния я видела, насколько высокой она была. Но больше меня терзал вопрос: где я могла видеть такого человека? Людям не снятся сны с образами, которых они ни разу не видели и с чем ни разу не сталкивались. Командующая была очень похожа на одну лейтенантку в военной части моего родного города. В детстве я часто видела её в окружении других солдат, не менее часто я тайно восхищалась ею. И, можно сказать, завидовала.       В раннем возрасте у меня уже было множество шрамов, многие из которых я заработала по чистой случайности из-за собственной неосторожности. В моём городе, который даже не постарались назвать нормально, были распространены искусственно вырытые овраги для слива воды. Я росла беспризорной. Не то чтобы меня совсем никто не кормил — просто никто не заботился. Воспитывали улицы, а улицы в ЗКБ-7, — Закрытый Контрольный Блок, — были жестокими.       Искусственные овраги, вырытые для слива воды, превращались в ловушки после дождей. Глубокие, с отвесными склонами, затянутые ржавыми решётками внизу. Один неверный шаг — и ты уже катишься вниз, царапаясь о бетонные стены, пока не упадёшь в ледяную жижу, смешанную с машинным маслом и чем-то ещё, что пахло смертью. Я часто падала так, когда пыталась скрыться от патруля безопасности. К сожалению, они же меня и вытаскивали оттуда.       У меня был шрам на левом боку, именно так я его и получила. А ещё — на коленях, на ладонях, на локтях. Следы от падений, от драк, от попыток залезть куда не надо. Но были и другие шрамы. Те, что я получала, когда слишком близко подходила к ней. Она не была командующей, и Фальке её не звали. Она не носила лаврового венка, но её мундир был таким же безупречным, как и её осанка, а её взгляд — такой же безразличный.       Я видела её в военной части, куда иногда забирались мы, беспризорные дети, в поисках еды или чего-то, что можно стащить и после продать на рынке. Солдаты нас гоняли, но она…

Она просто смотрела

      Стояла среди своих подчинённых, отдавала приказы, и её голос звучал так, будто она говорила не с людьми, а с машинами. Однажды я залезла на склад через вентиляцию, провалилась прямо в ящики с пайками, и меня, конечно, сразу схватили. Двое солдат тащили меня за шиворот, смеясь, что сейчас отведут на публичную порку, где из меня сделают демонстративный пример того, что бывает, когда воруешь. И тут появилась она. — Отпустите её, — сказала лейтенантка.       Не потому что пожалела. Не потому что ей было дело до какой-то грязной беспризорницы. Солдаты тут же разжали пальцы. Я шлёпнулась на бетон, но даже не думала убегать. Я смотрела на неё. А она — сквозь меня. — В следующий раз тебя отправят в исправительный блок, — сказала она. — Там не кормят вовсе.       И ушла. Я не знала её имени. Никто из нас не знал. Мы звали её просто Лейтенант. И иногда, когда я пробиралась мимо части по своим делам, я видела, как она идёт строем с другими офицерами. И мне было завидно, потому что она была неприкосновенной.       Возможно, в моём сне она нашла своё воплощение в лице командующей. Воздух вибрировал. Сила Биорезонанса исходила от одной её только фигуры — невидимые волны давления, заставлявшие наши синтетические мышцы напрягаться в унисон, наши механические сердца трепетать от подчинения. Это не был приказ. Это был Закон. Абсолютный и не требующий осмысления.       Рядом со мной, чуть впереди, вышагивали Колибри. Я видела сокращение аббревиатур на их спинах, а отличить их можно было лишь по скромному росту, изящным линиям корпуса и трёх четырёхконечным звёздам на лбах. Их движения в строю были такими же механическими, как и у всех. Но выглядели они на порядок выше других.       «Синхронизация. Цель. Единство» — слова, которые мы все произносили одновременно и с какой-то несвойственной гордостью. Мы были единым организмом. Её организмом. Любая индивидуальность — дефект. Любое отклонение — брак, подлежащий утилизации.       Марш подходил к концу. Наши сапоги били в такт моим мыслям, вышибая их. Строй двигался вперёд, к самому краю, за которым зияла лишь бездна чёрного небытия. И Фальке смотрела, как мы шагаем в эту бездну, её серебряные глаза быши абсолютно пустыми. Шаг. Впереди идущая реплика — Шторх — ступила в пустоту. Исчезла без звука. Шаг. Следующая. Шаг. И настала моя очередь…

Я открыла глаза. Резко. Как хорошо, что я больше не была в строю.

      Вокруг всё белое. Белый потолок. Белые стены. Резкий, едкий запах антисептика, перебивающий все другие воспоминания. Гудение какого-то аппарата. Тупая, ноющая боль во всём теле, особенно в боку и голове. И ощущение… пустоты. Как будто внутри что-то выключили, будто что-то вытащили. Очередной кошмар, связанный со странным миром, где действовали странные собственные порядки. Я лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела в потолок. Почему мне снятся такие сны? С чем они связаны?       Повернуть голову было подвигом. Шея затекла, мышцы одеревянели, будто меня всю залили свинцом. Но я сделала это. Увидела капельницу, игла которой втыкалась в катетер в вене на сгибе локтя. Увидела монитор, мерцающий зелеными кривыми. Я уже прикидывала суточный счёт за такую палату и столь тщательный уход. И…       Ханна.       Она сидела на жёстком пластиковом стуле у кровати. Чтобы было удобнее, подпёрла голову рукой и, кажется, дремала. Но не спала крепко. Тёмные круги у неё под глазами были ещё глубже, чем у меня в утро аварии. Волосы растрёпаны, униформа мятая. Она выглядела так, будто прошла через ад, а не я.       Воспоминания нахлынули резкими обрывками. Крик Ханны, чьи-то красные глаза, удар, а за ним холод асфальта. Боль. Чёрт возьми, а она не на шутку перепугалась. Должно быть, Ханна была той самой девушкой, что видела несчастные случаи только в фильмах. Как же мне хотелось успокоить её, сказать, что мне не привыкать к подобной боли, но я не смогла даже пошевелить языком. Я попыталась сглотнуть, но эта попытка превратилась в пытку. Казалось, сотни игл воткнулись в горло и медленно разрывали его. — Хан… — выдохнула я хрипло, получившийся звук больше походил на скрежет заржавевших ворот. Она вздрогнула, как от удара током, и мгновенно открыла глаза. В них мелькнула паника, сменившаяся диким облегчением. — Ты! — она почти вскочила, стул скрипнул. — Проснулась! Чёрт возьми, Эльстер, ты… — голос у неё дрожал. Она резко оборвала себя, сжала кулаки, пытаясь взять под контроль эмоции. — Как… как ты? Тебе больно? — она потянулась к кнопке вызова медсестры, но в в самый последний момент рука её замерла в воздухе. — Жива… — прошелестела я, пытаясь выдавить из себя что-то саркастичное, но получилось просто уныло. — Старик… убьет…       Ханна фыркнула, но это был нервный, сдобренный остатками страха звук. — Старик подождёт. Он в курсе. Все на потоке в курсе, — она опустилась обратно на стул, подвинулась ближе. — Эльстер, это был настоящий кошмар. Та машина… Она просто выскочила из-за угла на красный. Ты не виновата.       Я помнила всё иначе. Я была занята мыслями о кошмаре, взгляд был прикован к мокрому асфальту, а не к дороге, по сути в происшествии была виновата лишь я одна. Но спорить не было сил. Я кивнула, насколько позволяла шея. — Водитель… — выдавила я. Лицо Ханны тут же окаменело. В глазах вспыхнул холодный гнев. — Ах, эта… — она почти зарычала. — Альбиноска. Да. Я её чуть не прибила прямо в приёмном покое.       Я удивленно подняла бровь и тут же пожалела — голова заныла сильнее. — Она… приходила? — Приходила! — Ханна сжала кулаки так, что костяшки побелели. — Там, вышла из своей дорогущей машины с таким видом, будто уронила сумку, а не человека сбила! Ты что-то пробурчала, и знаешь, что она сделала? — Ханна передразнила, её голос стал неестественно высоким и слащавым: — Вы в порядке? Господи, как же так! — Ханна плюнула, мысленно, я надеюсь, всё же мы по-прежнему были в больничной палате. — А потом… потом она рассмеялась. Легко, как будто услышала анекдот. «Такого не может быть», — говорит, — «вы, наверное, перепутали меня с кем-то?» Дальше пошло стандартное: «Ой, давайте я компенсирую лечение! Деньгами! Лучшими врачами! Чего хотите?» — Ханна говорила сквозь зубы. — Я ей сказала: «Заткнись и убирайся к чёртовой матери, пока я тебя сама не прикончила», — наконец, она выдохнула, гнев сменился усталостью: — Деньги… Тьфу. Как будто это что-то исправит.       Она замолчала, снова уставившись на мою загипсованную руку. Тишину нарушало только гудение аппаратуры. Потом она тихо добавила: — Занятия, конечно, пролетели. Старик… ну, он старик. Бурчал что-то про «недисциплинированность», но вроде не злился по-настоящему. Альма передала конспекты. А я… — она махнула рукой вокруг палаты, — я тут. Дневала и ночевала. Пока не убедилась, что ты не… ну, ты поняла.       Она чуть не сказала «не сдохла». Но это слово повисло в воздухе. Как и её усталое, но бесконечно твёрдое выражение лица. Она не ушла, не сдала дежурство медсёстрам. Она сидела здесь, в этом пахнущем антисептиком аду, пока я барахталась в своих кошмарах о Фальке и парадах реплик. Потому что мы были подругами. Лучшими. И впервые я осознала это особенно чётко. Наше противостояние за удобную кровать было ничем по сравнению с этой аварией. Наши постоянные подколы друг над другом и постоянные пререкания гасли на фоне случившегося. И, как ни странно, я была ей благодарна. Не представляю, что бы со мной случилось, будь я совсем одна. Как раньше.       Я протянула не загипсованную руку медленно, Ханна посмотрела на неё, потом на меня, взяла мою руку в свою. Крепко. Как тогда, когда мы в первый день боролись за проклятую кровать на первом ярусе. — Кофе… — прошептала я, пытаясь улыбнуться. — Ты… всё же… должна… «У Марфы»… — Обязательно, механик. Как только доктора разрешат тебе жрать эту бурду. Самый дешёвый порошковый. За мой счёт, — она сжала мою руку чуть сильнее. — А пока… спи и восстанавливайся. Пусть тебе приснится что-нибудь приятное. Например, как мы на пару вдребезги разбиваем зеркало в машине той стервы с красными глазами.       Я хотела ответить, что порча чужого имущества не входила в мои ближайшие планы, да и штрафы нам были не по карману. Мне отчаянно хотелось расспросить Ханну о той девушке подробнее — о её словах, о том, как именно она смотрела. Но слова застряли комком в пересохшем горле, а веки вдруг стали невыносимо тяжелыми, будто гипс перекинулся с руки на лицо. Лекарство, должно быть. Оно накрывало волной тёплой, липкой ваты. — Хан… — успела я только хрипнуть. — Тихо, механик, — её голос прозвучал неожиданно мягко, без привычной колючки. Я сквозь слипающиеся ресницы увидела, как её обычная ехидная ухмылка сменилась усталым, но искренним выражением. Она аккуратно поправила одеяло у моего плеча. — Я тут поругалась с медсестрой — она грозится выставить меня за дверь, если я не дам тебе отдыхать. Приду завтра, ладно? С контрабандой. Может, даже кофе, — она ещё раз сжала мою неповреждённую ладонь и встала. Её тень на мгновение перекрыла слепящий свет лампы, и я почувствовала внезапный, иррациональный укол страха — будто этот свет был единственной защитой от чего-то. Дверь открылась с тихим скрипом, впуская гул больничного коридора, и закрылась за ней. Я хотела остановить её, сказать, что мне страшно и я не хочу, чтобы она уходила, но всё, на что у меня хватило сил — тяжело выдохнуть и закрыть глаза.       Тишина палаты теперь нарушалась только монотонным пиканьем монитора. Вата в голове сгущалась, унося с собой острые углы мыслей. Красные глаза… «Такого не может быть»… Обрывки кружились, спутываясь друг с другом, как осенние листья, не складываясь в единую картину. Я пыталась ещё какое-то время бороться со сном, стараясь удержаться на плаву в этом полусознании, но боль и лекарства тянули ко дну.       Щелчок.       Раздался едва уловимый звук дверной ручки. Я не открыла глаза сразу. Подумала, что показалось. Или вернулась медсестра. Возможно, Ханна что-то забыла. Но ощущение было другим. Не шаги медсестры и не стремительный топот Ханны. Ледяной комок сжался у меня под рёбрами ещё до того, как я заставила веки приподняться. Она стояла у порога.       Не входя. Просто стояла, держа в руках перед собой небольшую сумочку. Кажется, она хотела что-то сказать, но никак не решалась. Девушка-альбинос. Тот самый водитель.       В ЗКБ-7 я никогда не видела альбиносов. Да и не доводилось мне бывать в других местах, где я могла бы встретить такого человека. Альбинизм… это было больше, чем просто отличие. В мире, где Партия боготворила единообразие и предсказуемость, такая яркая аномалия была настоящим клеймом. Официально, конечно, никто не кричал о массовых чистках. Партия любила прикрываться лозунгами о «равенстве» и «братстве». Но по поликлиникам, исправительным учреждениям и баракам рабочих городков ходили мрачные слухи. Шёпотом передавались истории о детях с белыми волосами и красными глазами, которых «забирали на обследование» и которые больше не возвращались. О семьях, внезапно переезжавших в «спецсектора» — тихие, изолированные районы, откуда от них уже не было вестей. Это была негласная политика: стереть всё, что слишком выделялось из серой массы. Выжить с такой внешностью в открытую… казалось невозможным. И было самоубийством.       Но вот она стояла. И выглядела… неприкосновенной. Более того — преуспевающей. Она была одета в совершенно обычную, даже немного поношенную, тёмную водолазку и простые джинсы. Но на её фоне они выглядели дорогим костюмом из иного мира. Качество ткани, идеальная, хоть и неброская, посадка, та самая кожаная сумочка в руках — всё это кричало не о бедности, а о намеренной, даже вызывающей простоте, которую могли позволить себе только очень уверенные или очень защищённые люди. Её кожа была не просто бледной — она казалась фарфоровой, лишённой малейшего румянца или веснушек, словно выточенной из цельного куска мрамора. Она даже в полумраке палаты казалась источником собственного холодного света. Волосы, белые, как первый иней, были собраны в небрежный хвост, открывая тонкую, уязвимую шею. Но эта кажущаяся уязвимость тут же разбивалась о её взгляд.       Она наконец-то подняла глаза от пола. И они уставились прямо на меня. Красные. Не просто светлые, не розоватые от отсутствия пигмента. Насыщенно-алые. Как два куска полированного граната, вставленные в безупречное фарфоровое лицо. Как сигнальные огни в кромешной тьме. Как тот самый пульсирующий всевидящий Глаз из моих кошмаров. Они горели неестественным светом, широко открытые, почти не моргающие. И в них не было ни капли смущения, ни тени извинения за сбитую девушку. Как энтомолог смотрит на редкого жука под стеклом, она смотрела на меня.       Её алые глаза не отрывались от моего лица, изучая каждый сантиметр. Казалось, она видела не только шрамы и синяки, но и сами кошмары. Потом её фарфоровое лицо исказилось. Удивительно настоящей улыбкой, за которой последовала глубокая гримаса ужаса и облегчения, соединённых, как если бы мы знали друг друга долгие декады. Она сжала свою кожаную сумочку. — Вы… вы живы… — наконец, она заговорила. Вопреки моим ожиданиям, её голос бил низким, немного хрипловатым, пронизанным дрожью. Мне казалось, что девушкам такой внешности свойственны крайне высокие голоса. После недолгого молчания она продолжила: — Слава… слава всем звёздам! — она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Ещё несколько мгновений назад она была несдвигаемой статуей, а теперь казалась живой и потрясённой до глубины души. — Я… я не могла заснуть. Всю ночь. Мне снилось… снилось, что… — она резко оборвала себя, закусив нижнюю губу. Её широкие красные глаза наполнились немыслимо яркой влагой, отчего их алый цвет стал ещё глубже, почти пурпурным. Я хотела перебить её и вставить грубую фразу, что водить машину нужно осторожнее и следить за движением, а не думать о чем-то своём далёком, совсем позабыв о том, что на дороге зазевалась именно я. — Ариана. Меня зовут Ариана Ён. Простите… я… я должна была представиться сразу… я просто… я была в панике! — Что ж… Ариана. Я Эльстер… — вау, у неё даже была фамилия. Непозволительная роскошь для тех, кто рос на территориальных спецобъектах.       Она затараторила. И я пожалела несколько раз о том, что не так давно хотела услышать её голос. Теперь её было не заткнуть; слова вырывались обрывками, накладывались друг на друга, смешивались, и я теряла смысл. — Это был кошмар! Солнце било прямо в лобовое! Вы шагнули так внезапно, я сразу нажала на тормоз. Ох, боже, я чувствую себя ужасно! Это целиком моя вина! Я готова сделать что угодно. Что угодно, вы слышите? — она судорожно раскрыла сумочку, её пальцы дрожали. — Должно быть, вам нужны деньги? Вот! Возьмите! Если этого не хватит, я могу добавить ещё. Или… или нужны лучшие врачи? Частная клиника? Реабилитация? Я оплачу всё! Пожалуйста, скажите, что я могу сделать, чтобы всё исправить?!       Сначала я слушала, поражённая. Искренность в её голосе совсем не вязалась с леденящей внешностью. Слезы — настоящие слезы — блестели в этих пугающих красных глазах. Она задыхалась от чувства вины, и, казалось, готова была упасть на колени. Но чем дольше длился этот поток сознания, тем сильнее нарастало странное чувство диссонанса внутри меня. Её переживания были реальными, но гипертрофированными. Как будто обычное человеческое чувство вины проходило через некий усилитель, превращаясь в почти невыносимую агонию.       Мой взгляд начал расфокусироваться от усталости и бубнежа. Её слова о деньгах, клиниках, учебе сливались в монотонный гул. Я видела, как быстро движутся ее бледные губы, как дрожат руки. Она без конца возвращалась к одному и тому же, как заевшая пластинка: — …а как вы себя чувствуете? — голос снова сорвался на высокой ноте отчаяния. — Пожалуйста, скажите! Больно? Очень больно? Доктор говорил, сотрясение… Вы чувствуете тошноту? Головокружение? Может, ощущаете онемение где-то? Я сейчас же вызову лучшего невролога! Они также говорили о переломах нескольких рёбер. Но знайте, ваше самочувствие — это единственное, что важно! — она неожиданно рванулась вперед, схватив мою не загипсованную руку своими ледяными пальцами. Это прикосновение заставило меня вздрогнуть — пальцы были просто пронзительно холодными. — Пожалуйста! Скажите мне, что вы будете в порядке!       Боль, лекарства, её леденящий холод на коже — всё смешалось. Сквозь навязчивый гул её тревоги, сквозь жуткое ощущение диссонанса между её внешностью и её эмоциями, вырвался вопрос. Не логичный, совсем не связанный с больницей и аварией, подогретый дежавю от её ледяного прикосновения и кошмарами, в которых я танцевала с кем-то. Я посмотрела в глаза и тихо, хрипло перебила: — Мы… раньше не виделись? Ты… ты меня знаешь?       Эффект был мгновенным и пугающим. Вся искренняя истерика разом исчезла, словно кто-то выключил рубильник. Слезы мгновенно высохли, дрожь в руках прекратилась. Её лицо, ещё секунду назад искаженное мукой, стало гладким, как застывшее молоко. Только в глубине зрачков застыл шок. Она не отвела взгляда, но её пальцы резко разжали мою руку, будто обжегшись.       Несколько секунд длилось её молчание, но они казались вечностью. Ариана медленно, очень медленно отступила на шаг. Её дыхание стало ровным. — Виделись? — шёпотом и без интонации переспросила она, — Нет. Нет, мы не виделись. Я… я вас не знаю, — она сделала ещё шаг назад, к двери. — Вам… вам нужно отдыхать.       После этих слов она поспешила как можно скорее развернуться и скрыться за белой дверью. В тот момент я, казалось, начинала медленно ненавидеть белый цвет и саму концепцию белого. Он был повсюду: стерильные стены, потолок, простыни, халаты медсестёр, бумаги — все сливалось в одну ослепляющую точку, напоминавшую и о кошмаре с Фальке, и о тех самых «белых комнатах» детства, которые после визитов становились красными, залитыми кровью и внутренностями. Белый цвет для меня всегда был символом беспомощности, зависимости. А зависимость была моим личным адом.       Первая волна тревоги пришла ко мне с солидным счётом за лечение. Его принесли на третий день моей госпитализации. Аккуратная папочка со сделанными исследованиями, сданными анализами, оказанными услугами. В общем, с цифрами, от которых у меня зашевелились волосы. В ЗКБ-7 цифры означали долги. Долги означали обязательства. Обязательства — потерю контроля. — Фигня! — отрезала Ханна, швырнув папку на тумбочку, когда я показала ей счёт во время вечернего визита. Она принесла запрещённых печенюшек, пахнувших дешёвым маргарином. Этим жестом она пыталась вернуть хоть каплю нормальности в мой быт: я жаловалась ей, что больничная еда пресная и безвкусная. — Не парься, механик. Эту сумму мы выбьем у той выпендрежницы. Она же себя в грудь кулаком била и говорила, что может заплатить за всё, что понадобится. В крайнем случае, натравим Старика — он заорать так может, что у неё волосы побелеют… Ой, — Ханна неловко замолчала, поняв каламбур.       В ответ я молчала. Мысль о том, чтобы брать деньги у Арианы, вызывала физическое отвращение. Не только из-за её странности. В основном потому, что это снова ставило меня в позицию должника. Получателя милости. В ту самую позицию, от которой я бежала всю сознательную жизнь.       Беспризорница из ЗКБ-7 знала цену каждой крошке, каждому взгляду снисхождения, полученному на грязных улицах. За всё приходилось платить: услугами, молчанием, куском собственного достоинства. Я поступила на бюджет не из «патриотизма» — этот ярлык мне прилепили за упорство и вечное молчание на идеологических семинарах в школе, суля мне блестящую карьеру в Партии. Я поступила на бюджет, потому что стипендия была моей единственной гарантией независимости. Училась на износ, слыла «гением механики», терпела пропагандистскую муть — всё ради того, чтобы ни перед кем не склонять голову, ни от кого не зависеть. А теперь эта больница, этот счёт… — Я сама, — пробормотала я, отодвигая папку так, будто она была заразной. — Разберусь. Как-нибудь.       Ханна фыркнула, но спорить не стала. Она видела моё упрямство и знала, какой упёртой я могла быть. Конечно, о своём прошлом в ЗКБ-7 я не рассказывала, заведомо зная, что выбирались из того концлагеря единицы, и те — совсем не горели желанием распространяться во всеуслышания о совершённом подвиге, опасаясь повторной ссылки в места похуже. Например, ПУР-12 — Пункт Утилизации и Реабилитации, — был создан исключительно для таких случаев. Официально для «социальной реинтеграции девиантных элементов». На деле — лабиринт бетонных коробок под землей, где «реабилитация» означала стирание личности. Дни под софитами, голод, холод и бесконечные вопросы. Вопросы, на которые ты должен был дать единственно верный ответ. А если не мог — приходили «корректоры» с электрошокерами. Я видела одного парня, выбравшегося оттуда. Его глаза были пусты. Он повторял гимн Партии шепотом даже во сне. Он не помнил своего имени. Однако, ПУР-12 был лишь прихожей ада.       Самым страшным местом, куда могли сослать беженца, был ОСВ-К — Объект Специального Воздействия, Категории К. То, что происходило там, было известно только стражам. В подворотнях шептались о сеансах истины, проводимых там. Они заключались в подключении к машинам, выворачивающим сознание наизнанку, пока человек не начинал кричать то, что от него ждали, даже если это была полная бессмыслица. Говорили, после таких сеансов люди начинали видеть сквозь стены… или сходили с ума, разрывая себе лицо ногтями.       Публичные казни… без смерти. Не расстрел — это было бы милосердием. Любимый приём там. Осужденного выводили на площадь, заставляли вставать на колени, затем включались сирены, и на него опускался луч холодного, фиолетового света. Через минуту на месте человека оставалось… нечто. Кукла из плоти и проволоки? Слухи расходились, но во многом сходились в одном: казнённый оставался живым. И стоял так годами, немой памятник ужасу и мощи Режима.       Сады Категории К — самое невыносимое. Говорили, что где-то внутри объекта были залы, где из переработанного биоматериала неугодных выращивали диковинные, чудовищно красивые цветы для украшения кабинетов высших чинов.       Я сглотнула комок тошноты, отводя взгляд от белой больничной стены. Она вдруг показалась мне стеной одной из тех камер в ПУР-12. Или, хуже того, преддверием к ОСВ-К. Везде хуже. Вот главный урок детства. В ЗКБ-7 меня могли бросить в карцер с крысами или заставить чистить выгребные ямы голыми руками. В ПУР-12 стирали личность. В ОСВ-К стирали само человеческое естество.       Постепенно Ханна начала строить планы мести Ариане, всё более изощрённые и нелепые. Я слушала вполуха, кивая. Мысли были далеко. Об Ариане. О её искренней, но жуткой истерике, о том, как мгновенно она отреагировала на мой вопрос. О её красных глазах, которые преследовали даже днем, когда я закрывала веки. Кто она? Откуда? И почему её появление совпало с этими кошмарами?       Но больше всего я переживала о пропущенных занятиях. Альма приносила конспекты: аккуратные стопки бумаги, испещрённые её мелким каллиграфическим почерком. Каждая стопка казалась чем-то недостижимым. Механика сплавов, квантовая теория поля для инженеров, для них же графика и черчение, тактическая кибернетика… Особенно тактическая кибернетика у Старика. Я представляла его сухое, сморщенное лицо и то, как он любил бубнить себе что-то под нос. Пропустить его занятия было почти преступлением, а навёрстывать приходилось ночами.       Физически я шла на поправку быстрее, чем ожидали врачи. Признаки сотрясения отступали, боль в рёбрах притупилась до ноющей, гипс на руке стал привычной тяжестью, всё тело восстанавливалось. Но тревога продолжала грызть изнутри, смешиваясь с ненавистью к этой палате, к собственной слабости. Я ловила себя на том, что считаю дни до выписки не столько из-за здоровья, сколько из-за желания сбежать. Сбежать от счетов и от белых стен, вернуться в свою жёсткую, предсказуемую колею: учёба, подработка в мастерской, редкие вылазки с Ханной в «Марфу». В тот мир, где я контролировала хоть что-то.       День икс настал. Утро выдалось серым, моросил неприятный мелкий дождь. Идеальная погода для бегства. Я уже была одета в свою старую поношенную униформу. Грубая ткань, застоявшийся запах машинного масла и пыли мастерской казались бальзамом после больничной стерильности. Медсестра принесла последние бумаги: аккуратный конверт с выпиской и тем самым счётом. Я сунула его в глубокий карман куртки. Разберусь. Как-нибудь.       Я ждала Ханну. Она обещала прийти, помочь с вещами, отволочь в общагу и устроить «праздник выживания» самым лучшим образом «У Марфы», конечно. Минуты тянулись. Я нервно постукивала пальцами по подоконнику, глядя, как капли дождя ползут по мутному стеклу. Где она? Занятия? Проблемы у Старика? Или…       В дверь палаты осторожно постучали. Это был не уверенный размашистый стук Ханны. Я могла сказать наверняка, она зашла бы без приглашений. И не резкий стук медсестры. Что-то… нерешительное. — Войдите, — хрипло сказала я, оборачиваясь, уже представляя себе недовольное лицо дежурного врача или бухгалтера с напоминанием о долге. Дверь открылась, а на пороге показалась Ариана.       Она выглядела… сияющей? Радостной? Вопреки серости дня за окном, её лицо было оживлено редким румянцем на щеках, — искусственным, естественным? Я не могла понять, — а широко открытые глаза светились теплом. В руках она сжимала огромный букет. Не розы, не гладиолусы, что было бы банально даже для таких бедняков как я, — белые лилии. Чистые с тяжёлыми каплями дождя на лепестках. Они пахли… холодной сладостью. Как снег с привкусом меда. Как те лилии из кошмара. Из слухов о садах Категории К — Вы чудесно выглядите! Уверена, чувствуете вы себя также отменно.       Она шагнула в палату, не дожидаясь приглашения, протягивая букет вперёд. Резкий запах лилий мгновенно заполнил маленькую комнату, он был густым и навязчивым. — Я так переживала! — продолжала она, её слова снова полились быстрым ручьём, но на этот раз без истерики, а с лёгкой торопливостью. — Я хотела прийти раньше, но боялась побеспокоить. Думала, вам нужен покой. Но сегодня такой день! — она улыбнулась. — Я принесла вам цветы. Не поймите меня неправильно, это… просто жест вежливости… я… я хотела лично вручить вам ещё и это.       Она одной рукой всё ещё держала лилии, а другой полезла в свою дорогую кожаную сумочку. Я замерла, предчувствуя конверт с деньгами. То, от чего меня тошнило. Но она вынудила не конверт. Коробка. Огромная, глянцевая, перевязанная шелковой лентой цвета слоновой кости. Сквозь прозрачное окошко на крышке были видны конфеты. Дорогущие батончики с начинкой из ореховой нуги в золотой фольге. Такие сладости не продавались в «Марфе» или студенческих ларьках. Их привозили из столичных бутиков или получали по спецзаказам. Они были символом недоступного мира — мира, где не знали, что такое стипендия или счёт за лечение. Мира, где Ариана, судя по всему, явно чувствовала себя как дома. Их цена была баснословной. Подарок на мою месячную стипендию. А то и больше.       Я почувствовала, как всё внутри меня проваливается. Не гнев, не возмущение. Я будто падала в ту самую пропасть, которая открывалась во сне перед столбом с лилиями. Ариана явно не понимала, что подобными подарками чертит между мной, уличной крысой из ЗКБ-7, выцарапавшей себе место под солнцем грошовой стипендией, и… ей, этой фарфоровой девушкой. — Эти конфеты называются «Лазурные Сны», — Ариана произнесла название с лёгким трепетом, как будто делилась святыней. — На вкус они очень воздушные, как облако! Я подумала… вам нужно сладкое после больницы. Для сил, конечно же.       Она протянула коробку вперёд, почти тыча её мне в грудь. Запах лилий смешивался со сладковатым, приторным ароматом нуги и шоколада, исходящим от коробки. Он был густым, удушающим. Как запах роскошного гроба. Я же стояла не в силах поднять руку. Глядела на коробку с «Лазурными Снами», на белые лилии, на сияющее лицо Арианы. Щедрость её была ошеломляющей. Мне сложно было представить, что в мире ещё существовали такие до боли наивные люди, готовые помочь незнакомцу в любой ситуации. Мне не хотелось считать себя плохим человеком, но на месте Арианы в тот день я бы уехала как можно дальше, сменила номер телефона, поменяла бы адрес и никогда не появлялась на той улице.       Сияющая Ариана стояла в дверном проёме, залитом серым светом дождливого утра. Она казалась ангелом, спустившимся с небес. Но в историях и сказаниях ангелы часто приносили не спасение, а изощренные формы погибели. Мне казалось, что этот ангел протягивал мне не руку помощи, а первую сладчайшую цепь.