Пепел иллюзий

Прохладный, ночной воздух пробивается через открытое окно в душное помещение, а лунный свет освещает обнажённую девушку, так искусно доводящую Саске до исступления. Он громко дышит, развалившись в кресле, пока красотка, устроившаяся между его ног на полу, продолжает делать невероятные, как ему кажется, вещи со вставшим членом. Причмокивает, облизывает, целует. Саске проводит рукой по кудрявым, почти чёрным волосам, зажимая пряди у самых корней и ведёт её — глубже, активнее. Смотрит вниз, на собирающиеся капли слёз в её огромных, голубых глазах. Тебе же нравится, милая. Я знаю. Его рука грубее насаживает, бёдрами толкается вперёд под глухие стоны. Она царапает длинными, острыми коготками его торс, но не останавливает яростный темп. С её тонких губ стекают слюни, пока Саске даёт ей возможность набрать кислорода в лёгкие. И вдруг, неожиданной вспышкой перед глазами — её приоткрытые, пухлые губы. Её тяжёлое дыхание в ванной. Её серые глаза, затуманенные поволокой желания. Это воспоминание становится спусковым крючком — ещё пару жёстких толчков и долгожданная эйфория, расслабляющая тело и пробегающая электрическими разрядами по позвонку. Он громко выдыхает, убирая руку с мягких волос, закрывает глаза и откидывает голову назад, восстанавливая дыхание. Цукияма, чёрт. — Тебе понравилось? — ласковый голос заставляет опустить взгляд вниз, на всё ещё сидящую у его ног Мицури. Она победно улыбается, кокетливо стирая с красных губ остатки его блаженства. Растрёпанные волосы, алые щёки и большие глаза — она выглядит блядски хорошо. И, возможно, он бы добавил некоторое количество баллов сегодняшней ночи, если бы не кончил из-за другого личика, ворвавшегося в сознание, поэтому не удостаивает её ответом, лишь проводит рукой по нежной коже, пока она сильнее прижимается к ней щекой. — Когда придёшь в следующий раз? — спрашивает, заведомо зная ответ. Он приходит не так частно, как ей наверняка хотелось бы. Утро, день, ночь — в любое время суток, когда бы Саске не посетил её покои, на ней всегда ярко красная помада и сексуальное белье, которое держится на ней не более минуты. Она как красивая обёртка сладкой конфеты. Сладкой, но чрезмерно приторной. Как пустая кукла — цепляющая красотой, но до омерзения скучной внутри. Мицури старается не показывать, но по глазам Саске видит ту самую обречённую печаль, сопровождающуюся натянутой улыбкой. Он ей, конечно, нравится. Возможно, она влюблена. Вот только Саске не испытывает тех теплых и светлых чувств, что она так отчаянно пытается в нём возрастить через постель. Она удобна, безотказна, ужасно красива, но этого недостаточно. Для него. Саске никогда не задерживается в её квартире, почти сразу сбегает, чтобы её спрятанная внутри боль не переходила на него. Чтобы эта печаль не обволакивала, не душила. Чтобы избежать неудобных разговоров, ответы которых она прекрасно знает: это всего лишь секс. Секс без обязательств, мы ведь так договаривались, правда? Правда. Она была его первой девушкой, с которой он познал взрослую жизнь около года назад. Это вышло спонтанно. Продолжалось легко. Заканчивается же её дрогнувшим голосом. В какой-то момент всё пошло не так, и в игривых глазах Мицури стали появляться оттенки нежности, восхищения и… Саске не хочет об этом думать. Её чувства — не его зона ответственности. Поэтому он молчаливо одевается под звуки быстрых ударов её сердца. — Я знаю, что у тебя есть и другие девушки… — шепчет, прерывисто дыша и наблюдая за ним с маской веселья, вот только в небесных глазах битые стёкла и море недосказанных слов, застрявших в её горле. — Тебе что же, дорогуша, мало меня? — Это претензия, Мицури? — он натягивает брюки, бросает на неё отстранённый взгляд, замечая дрожащие женские ручки. — Я ничем тебе не обязан, как и ты мне. Он бы сказал ей, что ему плевать на неё, на её жизнь. Сказал бы, чтобы не строила воздушных замков, не смотрела с этой херовой надеждой и поиском чего-то непонятного в его лице. Он бы сломал её, разобрал по частям и выбросил, так, для развлечения. Но в нём все же живёт некоторая часть уважения к ней — Мицури спасла его. В самый тяжелый период, когда он умирал день за днём, заблудился-потерялся настолько, что хотелось лезть на стены, кусать локти и выть от досады — она его вытащила, вернула жизнь, заполнила смыслом. Ожидает взаимности. И Саске дарит её — целует глубоко, чувственно, жадно, ощущая на губах соленый вкус её льющихся из глаз слёз. Хотелось бы исчезнуть, чтобы не чувствовать на себе её трясущиеся руки, так крепко вцепившиеся в его плечи. Ему… жаль. — Иди, — она захлёбывается в слезах, не поднимает на него взгляд и медленно отпускает, разворачиваясь спиной. — А я буду ждать, — теперь её голос срывается на громкие всхлипы. Он не задерживается. Она не обидится. Предрассветные лучи восходящего солнца сопровождают его по дороге до дома. В груди тяжесть, называемая совестью и жалостью. Он ведь знает, как ей больно, но продолжает появляться, продолжает сеять раздрай в её жизни. Ждёт сопротивления? Когда она выставит его за дверь? Возможно. Саске бы оценил это по достоинству. Квартал встречает тишиной, в некоторых домах он замечает включенный свет и слышит голоса из открытых окон. Этот день не должен отличаться от остальных, но интуитивное ощущение, не отпускающее его со вчерашнего дня, говорит иначе. И сейчас, услышав громкий звук разбитого стекла, а далее разбившийся в щепки о землю деревянный стул, он понимает — это его дом. Хватает одной секунды замешательства, чтобы поднять голову на второй этаж, из комнаты которой выглядывает макушка. Он подходит ближе к разбившейся части мебели, которую эта идиотка выбросила из окна. — Цукияма? — она, кажется, порезалась об осколок стекла на раме, потому что по хрупкому плечу тонкой полоской стекает кровь. Кацуми резко поворачивает голову на его голос, и Саске видит необъяснимую для него смесь смятения, смущения и ярости в глазах. В пылающих щеках и нахмуренных бровках. Внутри него опять просыпается неведомое прежде чувство… снисходительной насмешки? Да, возможно. И кажется, от его ухмылки и задорно приподнятых бровей её одолевает ещё больший вихрь… Чего-то сумасшедшего. — Учиха? — её лицо выражает неприязнь и отвращение, но серые глаза блестят интересом. — Ну, конечно, кто же ещё мог быть в чёртовых шесть утра… Он слышит стук в дверь и голос брата, задающий ей вопрос, мол, всё ли в порядке? Кацуми скрывается внутри помещения, а Саске так и стоит, не понимая произошедшего. Может, она действительно не в себе? И кого они, мать её, привели в дом? Вопросы остаются висеть в воздухе, пока он, с приподнятым настроением, направляется в оживший её глупой выходкой дом.

***

— Плохой сон не повод выбрасывать мебель из окон, юная Цукияма, — отец, сидящий во главе стола, безразлично отпивает горячий чай из кружки и наблюдает за напряжённой Кацуми. К слову, Саске с периодичностью в несколько жалких минут также бросает на неё насмешливые взгляды. Забавно смотреть, как ей некомфортно. Нао пытается скрыть улыбку, явно переходящую в смех, но её попытки безуспешны, потому что вновь: Кацуми смотрит сердито, с опущенными уголками губ. Чёрт знает, что в голове у этой буйной девчонки — здесь, за ранним завтраком, она поделилась причиной своего странного поступка. Плохой сон. Даже у отца в глазах на секунду вспыхнуло что-то отдалённо похожее на веселье. Она пылает негодованием и смотрит на каждого, но не на него. Намеренно игнорирует, прячет взгляд. В нём возрастает извращённое любопытство, а внутренние демоны уже придумывают план, как бы понять или, наоборот, добить бедную девчонку. — Цукияма, — он говорит быстрее, чем успевает принять решение. — Через десять минут жду в саду, — с этими словами он встаёт из-за стола, благодарит Микото за потрясающий завтрак и лениво направляется к выходу. — Не опаздывай, — он чувствует её взгляд на ровной спине и неожиданно для себя ухмыляется. Это будет весело. Она почти сразу догоняет его, следуя позади. Короткие, облегающие шорты открывают длинные, загорелые ножки, из глубокого выреза майки выглядывает небольшая грудь. Саске вспоминает сегодняшнюю ночь и образ. Её образ. — Зачем ты меня сюда позвал? Они доходят до центра большого сада, окружённого высокими деревьями. Он делает паузу, смотрит прямо в её глаза, периферией отмечая вновь краснеющие щёки. Она ведь не из робких, так что же происходит? Терпение, Саске. — Давай-ка отработаем пару ударов на мечах, — он подходит к одному из деревьев, поднимает руку и под её внимательным взглядом достаёт с верхней ветки два деревянных меча. — На них мы с Итачи учились… Цукияма? — она резко отводит голову в сторону, кусает губу и глубоко вздыхает. — У тебя футболка задралась, — как-то раздражительно произносит, и Саске, опуская взгляд вниз, понимает причину: на животе в хаотичном порядке красуются алые полосы, слишком очевидно дающие понять своё происхождение. Он нагло ухмыляется, ощущая какое-то странное чувство… дерзкого удовлетворения? Цукияма явно невинна, к тому же наследница главы клана — она обязана хранить честь для своего будущего мужа. Её смущение даёт его самоуверенности возрасти вдвое, поэтому Саске делает шаг к ней, прикасается рукой к лицу и приподнимает за подбородок, чтобы встретиться с пламенем в серебристых глазах. — Что-то не так? — он говорит тихо, цепко мажет взглядом по её лицу, намеренно останавливаясь на губах и замирая. Он играет с ней, но… Но его тело напрягается, а воздух застревает где-то в глотке, когда она приподнимается на носочках, хватаясь за его плечи, и приближает своё лицо к нему. Близко. Настолько, что он чувствует тепло, исходящее от её тела. Воздух стал раскаленным. — Я не мышка, Учиха, — она еле касается его губ своими, выдыхая жарким дыханием с прикрытыми глазами. — Не испытывай меня, обожжешься, — он опускает голову в проснувшемся желании поцеловать, попробовать её губы на вкус, но она резко отстраняется, делает шаг назад и смотрит с вызовом. С вызовом и с ухмылкой, совсем такой же, как у него. С хитрым блеском в глазах и победой. Потише, Цукияма. Мне есть, чем тебя удивить. Он кидает ей один из тренировочных мечей, подавляет внутри охватившее разочарование и абсолютный азарт. Девчонка действительно не из робких. Ему нельзя заходить дальше, чем необходимо, чем того требует возникшее обстоятельство. Она смотрит на меч, полный вмятин, пару раз прокручивает в маленьких руках и принимает стойку. Хорошо. Ему хватает пары несильных ударов и подсечки, чтобы выбить из её рук меч и заставить упасть на спину, навалившись сверху. Руками по обе стороны от её удивлённого лица, бёдрами между её ног. Хорошо. — Расскажешь, что тебе снилось? — она упирается руками в его грудь, смотрит настороженно-растерянно, пока Саске перехватывает её руки и прижимает их к земле, над головой. — Нет, — Кацуми дышит прерывисто, небольшими глотками, пока в глазах зарождается то самое пламя, которое он увидел утром. — Знаешь, Цукияма, я не люблю, когда мне отказывают, — под громкий вздох с пухлых губ он активирует Шаринган, и пары секунд достаточно, чтобы увидеть, какой сон вызвал в ней огромные противоречия и смесь желания с чистейшей ненавистью, что он прочувствовал всем нутром. Во сне он целовал её, прижимая к раковине в ванной. Целовал развязно, грубо, руками сжимая ягодицы. Кусал шею под заглушённые стоны, заполняющие светлое пространство. А после, подхватив под бёдра, усадил на белый мрамор, пристраиваясь между ног. Он видел себя её глазами, нахально улыбающегося, с диким вожделением во взгляде и беззастенчивыми движениями руки в её самом сокровенном месте. В реальность его возвращает хлёсткая пощёчина. Он позволяет ей оттолкнуть себя, чтобы резво встать на ноги и злобно шипеть с тяжело вздымающейся грудью. — Как ты, блять, посмел?! — он против воли улыбается одним уголком губ, также вставая на ноги. Он не покажет, насколько его взбудоражило то, что он увидел. Насколько сильно ему понравилось то, что он почувствовал. — Как ты только посмел влезть в мою голову, ублюдок? — Значит, хочешь меня, Цукияма? — он улыбается шире, заметив эту растерянность во взгляде и приводя собственное дыхание в норму. — Пошёл к чёрту! Развернувшись, она уходит. А он провожает горящими глазами, спускает их вниз, на виляющую в такт шагам задницу. Хорошо. Между ними молнии и напряжение, азартная игра и яркая ненависть. Между ними жирное «нельзя» среди искушающего «хочу». — Саске, — он замечает его сразу: Итачи стоит в паре шагов, скрестив руки на груди. Выглядит недовольным, хмурым. — Что ты задумал? Как давно он здесь стоит? Как много слышал? Саске облокачивается плечом о дерево, запускает руки в карманы и принимает совершенно каменное выражение лица, как бы показывая, что он не намерен вести бесед о ней. О произошедшей ситуации, невольным свидетелем которой он стал. Их взаимоотношения слегка натянуты: Саске не доверяет своему брату, не желает доверять. Когда-то он видел в нём соперника, на которого нужно равняться. Видел в нём кого-то недосягаемого и сильного, но… Но прошлый год перевернул его привычный мир ко всем чертям, разбил веру в семью, в брата и вывернул наизнанку любую наивность, связанную с Итачи. Он опасен, а Саске больше не его тень. Он силён, но и Саске теперь не отстаёт. Разве что… — Это не твоё дело, — он отвечает холодно, враждебно, сжимая в карманах кулаки и плотно сцепляя зубы. Смотрит исподлобья за тем, как Итачи с тяжелым вздохом подходит к нему ближе, и в глазах старшего брата на место строгости приходит теплая забота. Как будто Саске всё ещё восемь, как будто бы он неразумный ребёнок, требующий постоянного внимания к своей персоне. Вот только ему уже шестнадцать, и он прошёл через персональный ад, полностью изменивший его. — Не стоит, Саске, она уже обещана другому, и её отец уничтожит весь наш клан, если узнает… — Заткнись, — он не намерен это выслушивать. Ему нет дела, кто спустит с этой неугомонной девчонки трусы. Он не планирует заходить так далеко, лишь только… — Я вижу твой интерес, — Итачи встаёт напротив, голос ровный, жёсткий. — Вижу и его тёмную сторону. Кто надоумил? Наруто? Он не отвечает, лишь смеряет яростным взглядом и проходит мимо, задевая плечом. Нравоучения Итачи ему нужны были тогда, сейчас он готов вцепиться ему в глотку, чтобы заткнуть. Чтобы не слышать ненавистные советы. Ненужные советы. Эта злость никуда не делась, не исчезла — Саске не простил, и навряд ли простит его когда-нибудь. Самое сложное изображать семью на глазах у людей, на глазах у родителей, совсем не знающих, что происходило с их детьми. Через что им пришлось пройти ради мира, и насколько сильно замарать собственные руки. Это жестоко. Несправедливо. Ему хватает беспокойного и не затыкающегося Наруто, что вечно твердит о каких-то там узах. Кровных, семейных, доверительных и прочее. Саске тошнит от того, что каждый считает своим долгом высказать своё мнение в их с Итачи ситуации. Дать совет, натолкнуть на примирение и прощение. Нет, не в этой жизни. Саске не умеет прощать, и стараться не намерен. Опять на плечах эфемерный груз. Опять просыпается та тёмная сторона — всегда голодная, всегда желающая большего. Больше безумия, больше мрака. Больше крови на руках и ощущения превосходства. День обещает быть изматывающе долгим.