Покаяние отца Клода

      С того самого дня в душе отца Клода что-то перевернулось. Словно возник в нем совершенно другой человек, которого он никогда не знал. Все то, что раньше составляло костяк его существования, все те незыблемые опоры, вросшие в его натуру как ограда врастает в ствол живого дерева, стало теперь совершенно ненужным и неважным. Ни службы, ни книги, ни долгие молитвы не могли возвратить ему душевного покоя, или, хотя бы, отвлечь. Отныне что бы он ни делал, перед глазами стояла смеющаяся Готон (Клод, впрочем, звал ее про себя теперь Эсмеральдой. Изумруд — имя, шедшее этому неземному существу куда больше, чем какая-то безликая Маргарита). Но образ этот уже стал темным, зловещим, словно колдовское наваждение.       Священник был не в силах избавиться от него, вечно слыша ее напев, постоянно видя маленькие пляшущие ножки даже на собственном молитвеннике, каждую ночь ощущая, как ее тело касается его … Единственным желанием Клода стало встретить эту девчонку вновь. Дотронуться до нее, понять, а соответствует ли она тому образу, что запечатлелся в его памяти? Увы, стоило увидеть ее однажды, чтобы мечтать видеть постоянно!       Теперь каждое утро Клод глядел в окно в надежде, что промелькнет на соседнем дворе знакомая фигурка. На службах и проповедях он искал Эсмеральду глазами, а, отыскав, тут же отводил взгляд в страхе, что кто-то заметит его пристальное внимание. Можно ли было удержаться на этом адском склоне? Клод злился на дерзкую девчонку, негодовал, ругал сам себя. Неужто, не встречал никогда красивых женщин? Что в этой глупой девчонке такого особенного? Неужто не доводилось усмирять ему собственную натуру? Отчего же больше не владел он сам собой?       "…река нас повенчала!», — всплывали в памяти дерзкие слова. Да как она могла сказать такое священнику?! Как посмела смеяться над тем, что должно быть свято? Почему плевать хотела на правила, непреложные для всех?! И пока возмущенный разум священника терялся догадках, душа его отчаянно рвалась к новому божеству. Ведь божество это одной своей дерзкой насмешкой ломало ее оковы.       Эсмеральда же, как назло, вела себя так, будто ничего не произошло. Лишь на ближайшей исповеди повергла Клода в глубочайшее изумление. — Во имя отца, и сына и святого духа! С последней исповеди грехи мои таковы: я позволила себе дерзкую выходку по отношению к священнику, и в том искренне раскаиваюсь.       Тихий проникновенный голос, звучавший за перегородкой, сводил отца Клода с ума. Он сидел ни жив ни мертв и молча слушал исповедь Эсмеральды. Сердце, бешено колотившееся с того момента, как она вошла в исповедальню, при этих ее словах вдруг замерло. Разум его торжествовал: девчонку всё-таки проняло осознание собственного прегрешения! А вот душа болезненно сжалась: те невозможные слова, в которые было так сладко поверить, она сама называла дерзостью! Она в них раскаивалась! Он тогда едва смог проговорить отпущение грехов, и потом весь день был не в себе. Если бы кто-то из его давних парижских знакомых увидел грозного архидьякона в таком состоянии, то очень бы изумился.       Борьба разума и души лишила несчастного сил. Священник скоро сдался, признавшись самому себе, что любит Эсмеральду. Люди-люди! Мало, кто из нас способен быть счастливым, лишь глядя на объект вожделения издали. Нам непременно нужно присвоить его себе. Вот и Клод теперь постоянно ловил себя на мыслях о том, как сделать Эсмеральду своей. И чем больше думал, тем больше убеждался, что это невозможно.       Шеврез-не Париж. Здесь все на виду. Эсмеральда- не какая-то цыганка. Она —христианка, и, несмотря ни на что-девушка честная. Сам Клод — уважаемый священник, годами безупречного служения заработавший себе образцовую репутацию. Да он даже признаться Эсмеральде не сможет, не говоря уже о чем-то большем. Украсть? Сбежать? Невозможно!       Замкнутый, нелюдимый, строгий, Клод сделался вдруг и вовсе неприветливым. Видя его мрачное, вечно хмурое лицо, прихожане начали священника побаиваться. Он, впрочем, был даже рад этому: чем меньше сочувственных вопросов и внимания, тем лучше.       Жизнь в Шеврез тем временем текла своим чередом. В начале августа по деревне разнеслась новость, что в полях за рощей расположился цыганский табор. Местные жители хмурились, относясь к неожиданным гостям с предубеждением. Детворе тут же было строго-настрого запрещено бродить по окрестностям без присмотра. Матери не отпускали девушек со двора без крайней надобности.       Цыгане, однако, никак себя не проявляли. Они не появлялись в деревне, предпочитая оставаться в таборе. Прошло около недели, и жители Шеврез стали успокаиваться. Кто-то даже пустил слух, что местный граф позволил табору встать на своих землях, потребовав взамен у цыган примерного поведения. Так ли это было на самом деле, или просто чья-то выдумка превратилась в сплетню, осталось неизвестным. Однако те и впрямь появились в Шеврез лишь раз, когда сам их барон - Клопен Труйльфу - появился у ворот Пакетты в сопровождении пары соплеменников. Перепуганная вдова предпочла говорить с ними прямо посреди улицы, почтя за лучшее не пускать их на двор. Те, впрочем, к ней в гости и не рвались, спросив лишь, не сможет ли ее муж подковать пару лошадей.       Пакетта ответила, что муж ее уж лет пять, как в могиле, она ничем помочь добрым людям не сможет, и собралась прощаться, но мимо нее проскользнула на двор раскрасневшаяся Готон. То, какими взглядами проводила ее троица незваных гостей, до смерти напугало почтенную вдову. Цыгане отправились восвояси, а Пакетта Шатофлери запретила дочери покидать деревню.       Видел эту сцену и Клод. В голове его вдруг зародился смутный план, но был он до того не продуман и до того отчаян, что священник оставил сумасшедшую затею.       Зато теперь у него появился шанс наблюдать за Эсмеральдой почти постоянно. Лишенная возможности уходить с подружками за пределы Шеврез, она редко выходила и со двора. Позабыв обо всем, Клод мог часами стоять у окна своей мансарды. Отсюда соседний двор был виден как на ладони. Он наблюдал, как Эсмеральда развешивает белье, доит козу, собирает сливы или перебирает горох, оставаясь невидимым. Иногда она принималась танцевать, что-то напевая себе под нос. И тогда Клод снова впадал в то странное состояние, подобное трансу. Все, что должно было бодрствовать в его душе, засыпало в такие минуты. Но, словно замерзающий в снегах, он находил наслаждение в этой дреме.       Иногда они сталкивались и в деревне. Видела ли Эсмеральда отца Клода у церкви, или в лавке, встречались ли эти двое у постоялого двора или посреди дороги, она всегда теперь прятала глаза и старалась прошмыгнуть мимо священника как можно скорее. А однажды Клод и вовсе услышал, как та говорила своим подружкам, что боится священника после всего случившегося: уж слишком тяжелым взглядом он на нее смотрит. Наверняка не забыл ее проделки на Сен Жан и теперь он ее возненавидел. Ему, вдруг, стало смешно и горько одновременно: о, как далека была эта глупая девочка от истины! Возненавидел! Да он был готов отдать все, лишь бы она ему улыбнулась. Вот только ей это было ненужно. Бедная маленькая мушка… Мерзкий паук никак не хочет от тебя отказаться.       Август подходил к концу и осень все настойчивее напоминала о себе утренними туманами, сжатой пшеницей и терпко-сладким ароматом яблок. Выходя из церкви после очередной заутрени, отец Клод внезапно услышал, как его окликнули. Он огляделся вокруг и заметил невдалеке тощего и долговязого молодого человека. Его нескладная фигура в потертом фраке и всклокоченные белокурые волосы не оставляли ни малейших сомнений: перед священником был его давешний ученик. Плохой поэт, но добрый малый с ветром в голове. Пьер Гренгуар — кутила, краснобай и недотепа с большим сердцем и острым языком. — Отец Клод! Какими судьбами? — вскричал он, подбегая к священнику. — Пьер? — Впервые за долгое время тот ощутил радость, позволив себе улыбнуться, — Я здесь служу. — В этой-то церквушке? После прекрасного Нотр Дам? — изумился Гренгуар. — Да, друг мой. После всего, что случилось, эта церковь мне куда милее Собора, — Помрачнел тот, — А ты здесь… — А я тут проездом. Приятель пригласил погостить в родительское имение. — О, мэтр Пьер, Вы неисправимы! Каждый первый у Вас — приятель, и к любому Вы готовы сорваться с места - фыркнул Клод, закатив глаза. — И что же такого? «Ubi amici, ibi opes», как говорили древние. Он — человек порядочный. Между прочим, гвардеец, капитан. Дворянин из старинного рода. Феб де Шатопер. И, между нами говоря, действительно красив, как Аполлон. Женщины от него млеют. Однако что о нем говорить? Мы не виделись уйму времени. Позвольте же пригласить Вас на постоялый двор, учитель!       Священнику вовсе не хотелось слушать излияния своего беспечного ученика, однако тот был настойчив. — Я понимаю, мэтр Клод! Вас стесняет мой товарищ, но будьте спокойны. Его сейчас нет. У него, как бы это сказать — свидание, — тараторил тот, схватив священника за рукав. — В самом деле? Этот славный малый уже завел себе интрижку среди местных красавиц? — из вежливости поинтересовался он, пытаясь вырваться из мертвой хватки. — Да! И там презанятнейшая история. Вы не поверите, но он ее спас! — Спас? Надо же, как интересно… — Да. Прямо, как рыцари спасали принцесс из лап чудовищ. Шли мы, значит, после сытного завтрака осматривать окрестности. Вдруг глядим — на речке прекрасная пейзанка, подоткнув юбки полощет белье. Ах, какие у нее были ножки! Белые, маленькие — просто мечта! Если бы Рафаэль мог видеть эти ножки, он бы непременно… — Мэтр Пьер, с Вашего позволения, меня ее ножки интересуют мало! — Священник не оставлял попыток вырваться, но разве есть на свете сила, способная сдержать радость благодарного ученика? — Ах, мэтр Клод, простите, я отвлекся. В общем, смотрим — полощет прекрасная дева в реке белье, а из кустов ее разглядывает молодой цыган! Ясное дело — хочет украсть. Он уж изготовился на нее броситься, но тут пейзанка его заметила и закричала. А приятель мой отважно бросился цыгану наперерез, поймал да надавал славных тумаков! Красавица наша сомлела. Она была в восхищении! Ну и герой, конечно, воспользовался случаем… — Мэтр Гренгуар! — возмущенно воскликнул Клод, все-таки умудрившись вырваться из цепкой хватки. — Нет-нет, не подумайте ничего такого, мэтр Фролло! Он просто сделал все, чтобы произвести впечатление на красотку, и гуляет с ней сейчас где-то… Клод хотел было распрощаться, но тут давешний план снова всплыл в голове, обрастая подробностями. История пустоголового капитана натолкнула его на удачную идею. А что если выкрасть Эсмеральду и отвезти ее в пустующую квартиру на окраине Парижа? Местные сочтут, что во всем виноваты цыгане, цыгане же тронутся в путь еще до того, как начнется переполох… А он спокойно сможет отлучаться каждые несколько дней, не вызывая подозрений. Эсмеральде некуда будет деться, он сделает ее своей. А дальше… Да мало ли метресс у духовных лиц? Его сбережений хватит ей на жизнь. Главное теперь — понять, где ее перехватить. — Что ж, Пьер, Вы правы, раз уж Ваш друг занят с местной прелестницей, мы могли бы спокойно отобедать у Фуко — улыбнулся Клод. — Оо, учитель, клянусь красотой своей матушки, это будет добрый обед. Идемте же, я угощаю! — оживился Гренгуар.       Они дошли до небольшого постоялого двора, примостившегося у самого выезда из Шеврез. Старый крестьянский дом в два этажа едва ли вмещал в себя одновременно десяток постояльцев, но для маленькой деревеньки в стороне от главных дорог и этого было предостаточно. В просторной зале было душно, пахло луковым супом и картофелем гратен. Гренгуар с поистине барским шиком заказал тушеную говядину, рататуй, фунт сыра, яблочный пирог и бутылку местного вина.        Клод удивленно рассматривал этакое изобилие, ведь когда они виделись в последний раз, у Гренгуара не было денег даже на миску супа. Тот, заметив его изумление, беззаботно пояснил: — Феб заплатит! Все дорожные расходы он любезно взял на себя. — Богатый наследник? — Нет, куда там… Его родители едва сводя концы с концами. Зато этот пройдоха крайне везуч на женское внимание. У него совсем недавно появилась богатая невеста. Некая мадемуазель Флер-де-Лис де Гонделорье, дочь барона. Приданое впечатляет. Даже такой кутила, как мой приятель, будет мотать его лет двадцать, — болтал Пьер, отрезая себе добрый ломоть мяса. — Вот как… — Клод мучительно соображал, как вернуть разговор в интересующее его русло, — а зачем же тогда девица-крестьянка? — Ах, мэтр Клод, у гвардейцев есть всего три настоящих слабости: добрый обед, добрая выпивка и красивые девицы, — рассмеялся Гренгуар. — Действительно, гвардейцы-не чета поэтам. У тех лишь одна слабость — стихи, — усмехнулся священник.        Ответить Пьер не успел потому, что в залу стремительно вошел молодой человек в военной форме. Это был совершенный красавец. Блондин с залихватски закрученными усами и широкими плечами, он стал бы удачной моделью для любого художника, вздумай тот рисовать Аполлона или Ахиллеса. Портило его лишь самодовольное выражение лица, да пустой взгляд. Он подошел к их столу, махом опустошил стакан, который Гренгуар только что налил для себя, схватил с тарелки огромный кусок мяса, с шумом откусил и почти сразу проглотил. — Хороша, чертовка! Какие ножки, какие губки. Ммм… Насилу уломал ее на свидание сегодня вечером. Отнекивалась, краснела… Пришлось пообещать, что и пальцем не трону. А, Пьер, ты все ныл, что в этой дыре будет скучно! На тебе — и подвиги, и красотки, и добрая еда. Разве может быть скучно в таких условиях? Сегодня в десять вечера я иду в заброшенную хижину в дубовой роще. О, святой отец, мое почтение! — улыбнулся он опешившему Клоду. — Как тебе удалось ее уговорить уйти вечером со двора одной? На нее же только утром пытались напасть? — поинтересовался Пьер, видимо, привычный к таким политесам. — Так она пойдет не одна, а вместе со мной, чудак! Я встречу ее за постоялым двором. Неужели ты думаешь, что мне охота искать впотьмах старую хижину в одиночку. Ох, хороша! Правда, имечко у нее больно мудреное. Навроде арабского. Симирляда, кажется. Не имя, а просто куст терновника какой-то. Пока продерешься, язык исколешь… Ну, да не беда. Она сказала, что я могу звать ее Готон. При этих словах отец Клод сделался белее мела. — Прошу меня извинить, я вынужден откланяться. — Криво улыбнулся он, встал из-за стола и пошел прочь. — Что это с мэтром Клодом? — Удивился Пьер, когда тот скрылся за дверью. — Не бери ты в голову этого попа! Давай лучше выпьем за мою удачу!