Система: Купидон

            Им всё-таки пришлось нарушить хрупкое затишье. Вай спрыгнула с куба и, потянувшись, направилась помогать Джейсу задвигать диван на место. Металл скрипел, тяжёлая мебель с грохотом встала на своё законное место у стены. Виктор в это время менял фон, снимая белый рулон и отпуская вниз густо-чёрный, как беззвёздная ночь, поглощающий любой свет.       Кейтлин молча направилась в гардеробную. Совместные фотографии закончились, и теперь нужно было вернуться в свою обычную оболочку. Она надела своё чёрное облегающее боди и такие же чёрные, идеально сидящие джинсы. Когда она вышла, её взгляд сначала упал на Джейса. Он стоял с открытым ртом, застыв с одной стороной софтбокса в руках, и смотрел в одну точку. Затем Кейтлин увидела Виктора. Он стоял спиной к ней, загораживая собой модель, и в его сосредоточенной, профессиональной позе читалась какая-то особая, почти трепетная серьезность.       Кейтлин бесшумно подошла ближе, обходя оборудование. И её сердце вдруг сделало странный, болезненный толчок и замерло где-то в районе пяток.       Вай стояла спиной к ним, на фоне угольной темноты. Белая рубашка безвольно свисала с её локтей, топ она уже успела снять и теперь спина была полностью открыта . И это была не просто спина. Это была карта из мышц и кожи, повесть о силе, выбитая рельефом каждой напряжённой мышцы. Приглушённый, жёсткий боковой свет выхватывал из темноты каждую деталь: упругие валики трапеций, чёткий жёлоб позвоночника, глубокие впадины по обе стороны от него, уходящие в тень, мощные дельты, готовые к движению.       И на этом живом, дышащем полотне была вытатуирована история в металле и дыме. Шестерёнки, поршни, сложные механизмы, которые казались частью её самой, сливались с рельефом мышц. Густой, тяжёлый дым клубился откуда-то из-за лопаток, окутывая стальные формы. Свет скользил по выпуклостям татуировки, делая блестящими одни участки и уводя другие в глубокую, загадочную тень.       Джейс, стоявший теперь рядом с Кейтлин, пялился прямо на Вай, но это было не пошлое любопытство. Он смотрел с почтительным изумлением, на произведение искусства, на силуэт титана в женском обличье. Виктор же был абсолютно серьёзен. Его взгляд был прикован к линии плеч, к изгибу спины, к игре света и тени на коже. Его не интересовала грудь или что-либо ещё, он видел лишь мощь, характер, историю и безупречную картину, которую ему посчастливилось запечатлеть. Он поднял камеру, и в тишине прозвучал щелчок затвора, напоминающий выстрел, который был наполнен уважением.       — Напряги мышцы и подними руки на затылок, — скомандовал Виктор, меняя положение, ища лучший кадр.       Вай послушно выполнила команду. Белая рубашка, уже ничего не сдерживающая, бесшумно соскользнула с её локтей и упала мягким облаком на пол у её ног. Она подняла руки, сцепив пальцы на затылке.       И тогда приглушённый боковой свет выжег в черноте фона её силуэт с поразительной, почти пугающей четкостью. Тонкая, почти хрупкая талия резко контрастировала с внезапно вздыбившейся широчайшей мышцей спины, которая развернулась как мощные крылья или щит древнего воина. Каждый пучок мышц, каждая связка, каждый рельеф, подчёркнутый тенями и татуировкой с шестернями, застыл в идеальном, напряжённом совершенстве. Она была похожа на боевую машину, замершую в мгновение, на воплощение грубой, невероятной силы, заключённой в изящном теле.       Сердце Кейтлин не просто забилось чаще, оно заколотилось в бешеном, неистовом ритме, пытаясь вырваться из груди и припасть к этим ногам, стоящим так твердо на полу. В горле пересохло, а в ушах зазвенела тишина, заглушая всё — и жужжание софитов, и щелчки камеры Виктора. Всё её существо, вся её воля, всё её привычное превосходство растворились в этом зрелище.       В этот момент она была готова упасть на колени. От слабости перед этой девушкой. От ослепляющего, всепоглощающего признания этой силы, этой безупречной, грубой красоты. Она смотрела на Вай, на этот живой щит, и чувствовала не зависть, а жгучую, почти религиозную потребность прикоснуться, ощутить эту мощь под своими пальцами, отдаться ей и найти в этом своё окончательное, абсолютное поражение, которое ощущалось бы как величайшая победа.       Кейт, видевшая за свою карьеру тысячи идеальных выточенных, вышколенных, выхолощенных до состояния живых манекенов тел,  впервые ощутила это.       Это не была красота из глянца. Это было нечто дикое, первозданное, неукротимое. Каждая мышца под кожей, каждая тень, падающая в углубление между лопатками, каждый изгиб татуировки, сливающейся с рельефом, кричали о силе, которая не была поставлена для кадра.        Она была настоящей. Живой. Дышащей.       Опытный, уже замутнённый цинизмом и пресыщенностью взгляд Кейтлин, обычно сканирующий окружающих на предмет изъянов и потенциал, не находил здесь ничего, кроме совершенного великолепия. Оно завораживало. Гипнотизировало.       И в глубине её души, в том месте, где обычно царил холодный расчёт, что-то щелкнуло. Родилось жгучее, всепоглощающее желание. Не просто обладать, как трофеем, как очередной красивой вещью в коллекции. Нет.       Она захотела приручить эту бурю. Не сломать, не поставить на полку. А понять. Исследовать каждую линию этой силы, каждый изгиб этой воли. Она захотела быть той, кому позволено прикоснуться к этой мощи, укрыться за этим щитом, разделить с ней тишину. Она захотела не владеть, а принадлежать. Стать частью этого неистового, прекрасного хаоса, найти в нём тот самый потерянный огонь, о котором говорил Виктор.       Это было страшнее и прекраснее любой страсти, которую она знала. И её взгляд, наконец, прояснился, увидев не объект, а человека. И этот человек сводил её с ума.       Но видимо сама судьба не позволяла насладиться и впитать больше, как дверь в студию с глухим стуком нажатия на ручку приоткрылась, не шире щели, впуская в царство пыли и запаха старого дерева золотистый клин света из коридора. В этом сияющем прямоугольнике, словно в рамке, возник силуэт.       В щель проскользнула девушка. Смуглая кожа отливала в потоках света теплым шоколадом, а на её голове возвышалась, аккуратная шишка из густых чёрных афрокудр. Она была среднего роста, стройная, и в её движении была осторожная, почти кошачья грация. Одной рукой она прижимала к груди картонный планшет. Пальцы другой, тонкие и нервные, на мгновение поднялись к лицу, чтобы поправить очки в тонкой металлической оправе, сбитые с переносицы торопливым шагом.       Она замерла на пороге, её тёмные глаза, увеличенные стеклами, метнулись по комнате, выискивая в полумраке хозяйку этого творческого хаоса. Губы её приоткрылись, и в наступившую тишину, нарушаемую лишь щелчками камеры Виктора, вплыл её тихий, робкий голоспохожий на шелест страниц:       — Мисс Кейтлин... — она сделала крошечную паузу, набираясь смелости, — вас зовет госпожа Кассандра.       Кейтлин замерла на мгновение, и в студии, казалось, повисла та же звенящая тишина, что и перед грозой. Холодная игла пробежала у нее по спине, заставив плечи непроизвольно выпрямиться. Мать. Кассандра. Она никогда не звала её просто так, без причины. Каждый такой вызов был похож на официальную аудиенцию, обставленную тихими правилами и неозвученными ожиданиями.       — Спасибо, Скай, — голос Кейтлин прозвучал ровно и учтиво, вышколенная вежливость, отточенная годами. — Сейчас приду.       Девушка кивнула, и её взгляд, скользнув мимо Кейтлин, устремился к Виктору, замершему с камерой в тени. Их взгляды встретились и между ними пробежало что-то мгновенное, незримое, но ощутимое со скрытым смыслом. Какие-то их «мутки», тайные договоренности или просто флирт — Кейтлин не было дела. Не сейчас.       Она обернулась к своей работе. Вай стояла к ней спиной, неподвижная, как изваяние, её стройный силуэт купался в сиянии сафитовых ламп. Свет лепил её плечи, касался затылка, превращая живую девушку в идеальную, недосягаемую картину. Последний взгляд — не художника, а человека, прощающегося с миром покоя и красок перед входом в мир долга и условностей.       И, развернувшись, Кейтлин вышла, мягко прикрыв за собой дверь, запечатывая прежнюю реальность.       Кейтлин шагала по бесконечному коридору фотостудии, где за спиной осталась галерея былой славы — стена, увешанная рамочными обложками прошлых журналов. Сейчас её путь лежал через иное пространство. Длинный, ярко освещённый тоннель, по обе стороны которого теснились двери. Слева за ними скрывались гримёрки, пахнущие гримом и лаком для волос, костюмерные, набитые призраками былых образов, и склады реквизита. Справа зияли дверные проёмы, ведущие в царство цифры: огромные залы, заставленные мерцающими мониторами и мощными компьютерами, технологический рай для ретушеров и дизайнеров.       Шум и гул творческой кухни остались позади, когда она поднялась по широкой мраморной лестнице, холодной и идеально отполированной. Каждая пятая ступень, словно пьедестал, несла на себе работу искусства — лучшие образы из старых и новых коллекций на маникенах, застывшие в разных позах как памятники самим себе.       Наверху её встретила развилка. Три коридора расходились веером, обещая разные судьбы. Правый, откуда доносился ровный гул швейных машинок и щебет портних, вёл в ателье. Левый, пахнущий хлоркой и новым полотном, — в царство тканей, пуговиц и фурнитуры. А по центру был длинный, торжественный проход, стены которого были сплошь увешаны постерами и архивными фотографиями — наглядной летописью империи. В самом его конце, подчиняя себе всю перспективу, находилась массивная дверь кабинета Кассандры Кирамман.       Кейтлин скептически взглянула на центральный коридор, и уголок её губ дрогнул в усмешке.       —А кто прямо пойдет, тот смерть свою сыщет… — пробормотала она, цитируя старую, как мир, шутку местных работников, и ступила на ковёр под пристальные взгляды застывших на стенах моделей.       Кейтлин часто бывала здесь в детстве, пока её мать готовила себе новую модель — её саму. С молода её приучали к этому миру блеска и глянца, готовили к тому дню, когда всё это тяжёлое наследие и ослепительная слав перейдёт в её руки.       Была ли это её мечта? Возможно. А может, это была не мечта, а предначертанный маршрут, вбитый в сознание с тех самых пор, как она сделала первые шаги по этим сияющим полам.       Вот она прошла мимо первой культовой фотографии в этой галерее. На снимке Кассандра в момент разрезания алой ленты на открытии своего первого цеха. Фотография чёрно-белая, выцветшая временем, но в ней столько энергии, что кажется, будто слышишь щелчок ножниц. По фотографии не различить оттенки, но видимо, она была одета в тёмные брюки и светлую атласную рубашку. Ей на вид не больше двадцати четырёх. Молода? Безумно. Но когда ты рано понял своё предназначение, возраст лишь цифра. Это не тяжкая ноша, а счастье.       И вот на её лице сдержанная улыбка, губы плотно сжаты, будто старается сохранить деловую строгость. Но глаза... Глаза выдают её с головой. Они горят. В них огонь, уверенность и безудержная страсть к делу, которое она создаёт своими руками. Это взгляд не модели на подиуме, а полководца, ведущего свою армию к победе.       Следующая фотография. Снова чёрно-белая, но качество лучше, прорисованы детали, будто время пощадило этот миг. Ей двадцать шесть. Да-да, всего два года спустя и она уже в высшей лиге, в первом ряду на показе мод, среди тех, чьё мнение стало весомым, а присутствие — обязательным.       Она сидит, закинув ногу на ногу, в обтягивающем тёмном платье, чей лаконичный крой кричит о дорогой простоте. Её поза — идеальный баланс непринуждённости и контроля. Она уже научилась сдерживать эмоции, прятать их за маской светской сдержанности. Но даже сквозь неподвижную плёнку, даже сквозь годы, от неё веет колоссальной энергией. Это не безудержный огонь юности, а сконцентрированная сила воли, сжатая пружина амбиций, ощутимая, как статическое электриство в воздухе перед бурей.       И Кейтлин, глядя на этот снимок, мысленно добавляет к нему звуковую дорожку — рассказ отца, который он любил повторять.        «Именно в тот день, — говорил он с улыбкой, — мы и познакомились. Твоя мать была... немного выпавшей из реальности после того шоу. Слишком много волнения, слишком много шампанского. Мне пришлось отвозить её домой».       А Кассандра абсолютно всегда отнекивалась от его слов, говоря что раз она не помнит, значит этого не было, ведь у неё безупречная память.        И этот частный, почти интимный штрих оживлял образ ледяной королевы, напоминая, что за строгим фасадом скрывалась живая, уставшая и пьяная от успеха молодая женщина, ещё не знавшая, что готовит ей будущее.       Следующая фотография — уже не музейная реликвия, а цветная газетная вырезка, бережно заламинированная и помещённая в рамку. На ней Кассандра и её бывшая подруга Амбесса. Они стоят в обнимку, улыбаются, перерезая =ленту у входа в новое помещение фирмы в Париже. Амбесса — в элегантном чёрном костюме, подчёркивающем её строгую красоту. Кассандра — в ослепительно белом, словно олицетворяя чистоту начинаний.       Проходя мимо этого фрагмента истории, Кейтлин непроизвольно фыркнула, скептически скосив глаза. Она всегда, с самого детства, спорила с матерью, требуя убрать этот снимок.       — Ну она же тебя предала! — кричала маленькая Кейтлин, забравшись на руки к Кассандре и тыча пальчиком в улыбающееся лицо Амбессы.       — Потому что, дорогая, — спокойно отвечала мать, её голос был тёплым и твёрдым, — это опыт. Его никогда нельзя забывать.       Немного об Амбессе. Давняя подруга с подростковых лет. Они начинали вместе, две гордые, голодные до успеха девчонки, делившие на двоих одну порцию в ресторане и мечту. Но то, к чему пришло модельное агентство Кассандры сейчас, — её заслуга, и только её. Потому что...       А об этом нам расскажет следующий снимок.       Следующий снимок был не просто фотографией — это был манифест, вырванный из пасти катастрофы. Рядом с ним на стене висела пожелтевшая статья с кричащими заголовками, которые тогда, десять лет назад, единогласно провозглашали:        «Крах империи Кирамман». «Компания больше никогда не поднимется», — вторили друг другу репортеры.       Кассандра сидела в своем кресле, том самом, в котором просидела уже много лет, выстраивая свою империю. И теперь это кресло, казалось, готовились занять другие. Причина была на поверхности: кто-то из своих, из недр агентства, слил в сеть всё — все будущие показы, эскизы костюмов, готовые клипы. До главного показа сезона оставалось меньше трёх недель, а у Кассандры, казалось, не осталось ничего. Ничего, кроме воли.       Но то, что произошло дальше, навсегда вошло в историю индустрии. И этот снимок запечатлел тот самый момент триумфа, рождённого из отчаяния.       На фото — сам показ. Первая часть уже завершилась. На подиум выходили модели в тех самых «слитых» нарядах — те, что уже успели наскучить публике, став предсказуемыми. В зале витало разочарование, шёпот сочувствия. Казалось, это агония.       И вот, когда музыка смолкла на драматической ноте, а зрители приготовились к провалу, снова зазвучал мощный, пульсирующий бит. И из-за кулис на подиум хлынула толпа. Не модельная походка, а наступление. Движение. Поток людей в костюмах, которые никто не ожидал увидеть.       Это были не просто новые наряды. Это был вызов. Кричащие силуэты, шокирующие сочетания тканей, смелые крои, которые все боялись воплощать в жизнь. Она взяла идеи, которые витали в воздухе, но оставались лишь эскизами в блокнотах самых отчаянных дизайнеров, и бросила их в лицо публике. В этом был гений Кассандры — не создавать новое из ничего, а увидеть то, до чего другие не осмеливались дотронуться.       Зал замер, а затем взорвался овациями. Это был не просто успех. Это была революция. И на снимке Кассандра стоит за кулисами, в полутени, сжав в руке планшет. Её лицо не выражает радости, лишь холодное, железное удовлетворение. Она не улыбалась. Она победила.       И снова время на снимках сдвинулось. Кассандре двадцать девять. После того фуррора её агентство не просто восстановилось — оно рвануло вверх с такой скоростью, что прежние успехи казались теперь лишь неторопливой разминкой.       А через месяц после триумфа пришло холодное, отчётливое знание. Той, кто продала информацию конкурентам за огромные деньги, оказалась Амбесса. Её подруга. Та, с которой они начинали, деля пополам и мечты, и лапшу быстрого приготовления.       Амбесса ушла. Без криков, без громких ссор. Просто исчезла, словно её и не было, оставив после себя лишь горький осадок предательства и пустующую рамку на стене, которую Кассандра так и не позволила заполнить чем-то другим.       Она могла бы горевать. Могла бы ожесточиться. Но в тот самый год в её жизни появилась новая, куда более важная миссия. Миссия, которая затмила собой всё. У неё родилась дочка — Кейтлин.       И на следующей фотографии — не подиум, не интервью и не вручение наград. На ней Кассандра, сидя в солнечной комнате, прижимает к груди крошечный свёрточек в кружевном одеяле. Её пальцы нежно касаются щёчки младенца, а во взгляде, всегда таком собранном и строгом, бесконечная, всепоглощающая нежность. Она была счастлива вдвойне. В её руках был её самый главный проект, её наследие, её будущее. И в сиянии этого нового счастья тень от предательства растаяла, словно и не было её вовсе.       Потому что уважение и страх сплелись в душе Кейтлин в тугой, болезненный узел, развязать который было невозможно. И причина этому крылась не в громких скандалах или жестоких наказаниях, а в тихом, методичном превращении детства в проект.       В пять лет Кейтлин впервые пришла в студию. Её облачили в крошечные лаковые туфельки и безупречное платье, превратив в живую куклу. Но вместо смеха, беготни и шалостей, мать заставила её три часа стоять без движения под ослепительным светом софитов, пока фотограф в отчаянии не ловил тот самый, безупречный кадр. В тот день Кейтлин выучила первый урок: её ценность измеряется в стойкости и идеальном кадре.       В семь лет она уже была лицом рекламной кампании. Её детство прошло перед объективами камер, а вместо азбуки она изучала язык взглядов Кассандры. Она научилась безошибочно видеть, когда в уголках губ матери таится гроза, а когда в её глазах можно было увидеть проблеск тот редкий миг одобрения, когда можно было мысленно выдохнуть.       В тринадцать, когда в ней уже просыпалась юная красавица, её мать не разрешала ей гулять с друзьями и ходить на первые, робкие вечеринки. Пока сверстницы обсуждали мальчиков и музыку, Кейтлин училась правильно держать фотоаппарат, выставлять свет и чувствовать композицию. Её мир был ограничен стенами империи, построенной Кассандрой.       И в какой-то момент Кассандра, ослеплённая собственными амбициями и желанием создать совершенное наследие, забыла простую истину. Она забыла, что Кейтлин живой человек, с собственными страхами, мечтами и жаждой простого баловства. Она видела не дочь, а главный проект своей жизни. И по тонкой, невидимой нити, что связывает мать и дитя, поползла трещина. Они не ссорились громко. Они просто начали тихо отдаляться, неотвратимо, как два корабля в тумане, что плывут в одном направлении, но на разных курсах.       Кейтлин тяжело вздохнула, пытаясь оставить всю тяжесть прошлого за спиной, и сделала последние шаги по бежевому ковру. Перед ней возвышалась огромная, массивная дверь из темного дуба, испещренная природным рисунком прожилок. Полированная латунная ручка холодно блестела в свете бра, словно глаз циклопа.       Она на мгновение замерла, поднеся костяшки пальцев к гладкой, прохладной поверхности дерева.       Тук-тук.       Звук получился приглушенным и робким.       Тук-тук.       Чуть громче, уже почти уверенно.       — Войдите, — донесся из-за двери приглушенный, ровный голос Кассандры. В нём не было ни нетерпения, ни ожидания, лишь констатация факта.       Кейтлин выдержала паузу, еще пару секунд стояла неподвижно, собираясь с духом, а затем нажала на тяжёлую ручку и толкнула дверь.       Кабинет встретил её торжественной, почти гробовой тишиной. Воздух был прохладен и пах старым деревом, дорогой кожей и едва уловимыми нотами ладана. Свет сюда почти не проникал, огромное окно от пола до потолка было затянуто полупрозрачными римскими шторами цвета слоновой кости, превращая яркий день за стеклом в мягкий, рассеянный сумрак.       Слева, у стены, стоял гигантский письменный стол из того же тёмного дуба, что и дверь. Его поверхность была идеально чиста, если не считать старинного бронзового пресс-папье, стопки безупречно ровных бумаг и тонкого моноблока Apple, экран которого был погашен. За столом возвышалось кожаное кресло, высокое и массивное, словно трон.       Справа располагалась зона для приемов: два низких дивана из мягкой, утоптанной коричневой кожи и между ними стеклянный кофейный стол, на котором лежало несколько фолиантов по истории моды. Вся стена за диванами была отдана под встроенные книжные шкафы, где ряды переплетов соседствовали с наградами и статуэтками за профессиональные достижения.       Но главной деталью, доминирующей над всем пространством, была стена прямо напротив входа. Она вся, от пола до потолка, была завешана экранами. Сейчас большинство из них были темными, но на центральном, самом большом, в режиме слайд-шоу сменялись кадры с последних показов, фотосессий и рекламных кампаний. Безмолвная летопись империи, за которой наблюдала её хозяйка.       Сама Кассандра стояла спиной к двери у окна, глядя в затянутый тканью город. Её строгий силуэт в идеально сидящем платье-футляре графитового цвета казался неотъемлемой частью этого интерьера — его ожившей, властной душой.       Кейтлин не сделала шага ближе.       — Ты меня звала, мама? — голос Кейтлин прозвучал ровно и уверенно, хотя внутри у неё всё сжалось в комок. В груди проснулась та самая маленькая девочка, застывающая под прицелом объектива, всегда ожидающая неодобрения.       Кассандра медленно развернулась от окна. Её взгляд, холодный и аналитический, упал на дочь.       —Да, Кейтлин. Позволь спросить, кто это новая девушка, что с тобой пришла? — её тон был деловит, лишён эмоций, но каждый знал, что такие вопросы Кассандра задаёт не из праздного любопытства.       Кейтлин внутренне содрогнулась. Изначально мать не должна была даже знать о существовании Вай. Но, во-первых, от Кассандры никто и ничто не могло укрыться. А во-вторых, та самая «встреча» у входа, судя по всему, не прошла незамеченной.       Собрав всю свою волю в кулак, Кейтлин наконец ответила, стараясь, чтобы голос не дрогнул:       —Моя новая знакомая. Виктор нашёл в ней музу. Или, точнее, груду мышц, — она позволила себе лёгкую, почти невесомую усмешку, — и попросил запечатлеть её. Я не стала отказывать.       Кассандра бросила на дочь короткий, пронзительный взгляд, сканируя её на предмет малейшей фальши. Она почти поверила. Почти.       — Хорошо, — отчеканила она, и в кабинете снова повисла тишина, ставшая вдруг густой и тяжёлой.        Кассандра медленно провела рукой по глянцевой поверхности стола, оставляя невидимый след.        — Но надеюсь, это не зайдёт далеко...? — Она намеренно не стала заканчивать фразу, позволив ей повиснуть в воздухе отравленным намёком.       У Кейтлин перехватило дыхание. В висках застучало. Мэдди? Неужели она вспомнила про Мэдди? Ту самую, с чьим именем были связаны и первый бунт, и первое настоящее горе, и горькое разочарование матери.       — Конечно, мама, — голос Кейтлин прозвучал глухо, будто из-под земли. Она почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Такое больше не повторится. Я... я разделяю работу и отношения.       — Хорошо, — Кассандра коротко кивнула, и её согласие прозвучало как печать, поставленная под негласным договором.       Тишина снова наполнила кабинет, ставшая теперь еще более звенящей и напряженной. Ладонь Кассандры на мгновение взметнулась вверх — неуловимое движение, полное невысказанной мысли. Может, она хотела что-то добавить: предостережение, совет или просто имя «Мэдди», чтобы окончательно пронзить им дочь. Но жест оборвался, так и не начавшись. Пальцы сжались, и рука опустилась.       После еще одного красноречивого молчания, отмеренного несколькими ударами сердца, прозвучало отточенное лезвие:       — Ты свободна. И приглядывай за своей гостьей. Не хочу, чтобы после мне пришлось разгребать весь бардак после вас, — быстро, почти отрывисто бросила Кассандра и развернулась к окну, спиной к дочери, ясно давая понять, что разговор исчерпан.        Её внимание снова было поглощено бесшумной сменой кадров на экране и безмолвным городом за тяжёлыми шторами. Дверь в её мир снова закрылась.       Кейтлин медленно, с усилием вышла из кабинета, хотя всё её существо рвалось выбежать, умчаться прочь, чтобы заглушить бешеный стук сердца, отдававшийся в ушах.       Дверь с тихим щелчком закрылась, и Кейтлин прислонилась к прохладной древесине, ища опоры в этом внезапно поплывшем мире. Но стена не помогала, пустота внутри была тяжелее любого камня. Она сжала веки, но под ними не стояли слёзы. Не было ни гнева, ни обиды, лишь ледяное, безвоздушное пространство, выжженное до пепла.       Каждый раз после этих встреч она чувствовала себя так, будто мать вынула из неё тихими, безразличными руками всё самое важное — все её надежды, все её «я», — и оставила лишь аккуратную, презентабельную оболочку. Та самая маленькая девочка, что пряталась внутри, теперь не плакала. Она замерла в немом оцепенении, зная, что её крик всё равно останется без ответа.       Они говорили на разных языках, разделённые не просто поколениями, а целыми вселенными невысказанного. Дежурные фразы матери — «как дела», «какие планы» — были словно тонкие лезвия, аккуратно вскрывавшие старые шрамы. Мама не знала о Мэдди. Не знала, что её дочь по ночам смотрела в потолок, пытаясь собрать осколки себя в нечто целое. Не знала, что Кейтлин боится темноты до сих пор, потому что в детстве её часто оставляли одну в огромной, пустой квартире. Для Кассандры её дочь была проектом, вещью, которая должна была соответствовать ожиданиям.       И самое ужасное было в том, что Кейтлин почти смирилась с этим. Почти.       Она оттолкнулась от двери и медленно пошла по коридору, её шаги отдавались в тишине глухим эхом. В ушах звенело, а в груди была та самая пропасть — холодная, бездонная, затягивающая. Она смотрела на яркие постеры на стенах, на застывшие улыбки моделей, на историю успеха, выстроенную её матерью, и не находила в этом великолепии ни капли тепла. Всё это было чужим. Блестящим, идеальным, мёртвым.       И где-то там, в конце коридора, её ждала Вай — новый шанс всё испортить или, может быть... всё изменить. Но сейчас Кейтлин не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей пустоты, гулко отзывавшейся в такт её шагам.

******

      Клубящийся туман заливал пространство, смягчая контуры и наполняя воздух теплым, золотистым сиянием. Он медленно отступал открывая взору на величественные колонны бежевого мрамора, чьи шероховатые поверхности, освещенные солнцем, казались высеченными из самого света. Каждый лучик находил себе место: в завитках капители, в мельчайшей трещинке на камне, в кружевной тени, отбрасываемой на мшистый пол.        А за колоннадой простирался сад. Райский сад, где природа забыла о строгости линий и отдалась во власть буйной, нежной гармонии. Деревья склоняли тяжелые ветви, усыпанные цветами невиданных форм и оттенков: здесь лепестки цвета утренней зари соседствовали с глубоким сапфировым сиянием, а алые чаши цветов пламенели рядом с нежнейшим перламутром. Воздух был густ и пьянящ, соткан из ароматов спелых плодов, ванили, влажной земли и неуловимого, сладкого благоухания, которое не имеет названия в мире смертных. Ветра не было, лишь изредка лепестки, сорвавшись с ветки, кружились в медленном танце.       В одном из укромных уголков, скрытых раскидистыми ветвями плакучей ивы, чьи серебристые пряди касались земли, стоял фонтан. Он был высечен из того же теплого камня, что и колонны, но время и вода округлили его углы, создав форму, более природную, чем архитектурную. Из широкой чаши в невысокую струю била вода, где после стекала по мшистому бортику.       На этом самом бортике, вполоборота к фонтану, сидел силуэт. Марево таяло с каждым мгновением. И вот уже стало видно, что это женский силуэт. Её тонкая нога была изящно закинута на другую. Длинные, чисто-белые волосы, словно струи лунного света, ниспадали роскошными прядями по плечам, касаясь спины. На ней была простая белая туника из струящейся ткани, мягко затягиваясь вокруг стана.        Её взгляд, скрытый от наблюдателя, был прикован не к цветам или деревьям, а к водной глади фонтана. Она всматривалась в рябь, рожденную падающими каплями. И в этих мельчайших вихрях и кругах, в искаженных дрожащих отражениях, проступали иные картины: призрачные очертания стен, яркий, резкий свет, не похожий на солнце этого сада, силуэты людей и оборудования. Она видела отголоски реального мира — то, что происходило в студии, за гранью этого совершенного сна.       Размеренный, твёрдый шаг нарушил симфонию сада. Он вносил в эту идеальную гармонию ноту иного целеустремленного и знакомого ритма. Шаги приближались, мягко шурша по усыпанной лепестками дорожке. Из-за густой ветви платана, усыпанной крупными звездчатыми цветами, сначала показалась голова — мужской силуэт с коротко стриженными волосами того же лунного, чисто-белого оттенка, что и волосы первой. Его лицо, прорезанное лёгкими морщинами у глаз, словно хранившими следы тысячи ухмылок, было обращено к ней.       — Соскучилась, Жанна? — прозвучал его веселый и тёплый голос, словно второй источник света в этом и без том светлом месте.       Жанна, не отрывая взгляда от водной глади, лишь тихо вздохнула. Этот вздох был красноречивее любых слов. В нём была и усталость, и лёгкое раздражение, и привычная покорность. Вздох, который означал:        «Ты прервал важное дело».       Мужчина, легко подошёл ближе, его простая туника, похожая на её, мягко колыхалась в такт шагам. Он остановился рядом, его тень упала на рябь воды, на мгновение исказив отражение студии.       — Ну и как они? — спросил он уже совсем другим более деловитым, собранным тоном с лёгкой ноткой любопытства.       Жанна наконец оторвала взгляд от фонтана и медленно повернула к нему лицо. В её глазах, глубоких и спокойных, как омуты, плавала тень сосредоточенности.       — Я бы сказала, всё замечательно, — произнесла она тихо, и её голос был похож на шелест листвы. — Подвижки есть, Эрос.       Эрос довольно хмыкнул, и звук этот, низкий и бархатный, будто бы родился в недрах древней пещеры, наполнив пространство тёплым эхом.       — Видишь, моя идея была просто замечательная! — провозгласил он, и его смех прогремел, подобно далёкому камнепаду, заставляя лепестки на ближайшем кусте вздрагивать.       Жанна наконец повернулась к нему полностью. Её движение было плавным и исполненным холодного достоинства. Ледяная тишина повисла между ними на мгновение, и даже воздух в саду, казалось, застыл.       — Это тот, что ты подкинул Виктору рекламу качков? — спросила она, поправляя тем временем складки на своей тунике.        Её голос был тих и ровен, но каждое слово било с точностью отточенной стальной иглы, и от него повеяло ледяным холодом, заставившим мурашки пробежать по коже.       Эрос лишь пожал плечами с видом невинной овечки, не удостоив её вопрос прямым ответом. Его внимание снова приковало отражение в воде. Он присвистнул и его брови поползли вверх.       — Ого, а это и вправду горячо! — выпалил он, вылупив глаза с комичным восхищением.       Жанна лишь медленно, с бездонным презрением, закатила свои прекрасные глаза. Этот жест был красноречивее любой тирады.        «Боги, с кем меня свела судьба».       Между ними повисла тишина, густая и звонкая, как натянутая струна. Её разрывали лишь неугомонное журчание воды, ниспадающей в чашу фонтана, да беззаботный щебет невидимых птиц, будто сотканный из самого света.       Эрос, не выдержав молчания, нарушил его, почесывая подбородок в задумчивой гримасе.       — Может, мы тогда проверим их? — предложил он, и в его глазах заплясали озорные искорки.       Жанна ничего не ответила, но по лёгкому напряжению в её плечах, по тому, как замер её взгляд, устремлённый в пустоту, было ясно, что она обдумывает его слова. Вся её поза выражала сосредоточенное колебание, взвешивая на незримых весах все «за» и «против».       Наконец, её губы сомкнулись, а подбородок решительно поднялся.       — Стоит попробовать, — твердо произнесла она.       И, взмахнув рукой в сторону водной глади. Отражение дрогнуло, поплыло и рассеялось, уступив место лишь ровной ряби, искажающей их собственные силуэты.       Не прибавляя больше ни слова, Жанна плавно поднялась с каменного бортика и, не оглядываясь, зашагала по дорожке, уводящей вглубь райского сада. Её белая туника струилась за ней, как шлейф. Эрос с довольной ухмылкой тут же последовал за ней, его шаги уверенно отстукивали ритм по камню в такт её беззвучным шагам.