Система: Купидон

      Ночь, пару секунд назад была такой тёплой и пьянящей, превратилась в не просто холодную, она была промозглой, замораживающей до костей. Воздух стал густым и неподвижным, обжигая лёгкие при каждом вдохе. В самом его сердце, под одиноким фонарём, стояла скамейка, как одинокий мирный островок.       Возле этой скамейки, как статуя стояла Кейтлин. Плечи её были ссутуленный, а в широко распахнутых глазах читался животный ужас и полная потерянность. Перед ней, вполоборота, почти полностью заслоняя собой, стояла Вай. Её поза была напряжена, как тетива лука, каждый мускул готов был к броску, к защите. Щитом и мечом.       Напротив них, в паре метров, на самой границе света и тени, застыла Мэдди. Её развевающийся кардиган походил на крылья мотылька, летящего на свет.       — Кейти, я вернулась. Пошли домой, — повторила она, и в её бархатном голосе зазвучали нотки ласковой-лукавой игры. Она сделала крошечный, почти невесомый шаг вперёд, наступая на асфальт, окрашенный в оранжевый цвет фонаря.       И в этот самый миг мир для Вай поплыл. Почва ушла из-под ног, не физически, а где-то внутри, в вестибулярном аппарате души. В глазах начало сверкать — невыносимо яркие, ядовитые искры, или, может, это сам воздух вокруг начал искриться, распадаясь на атомы? С трудом переводя взгляд, Вай подняла голову. Чёрное бархатное небо над головой было больше не цельным. По нему, словно молнии замедленного действия, со зловещим шипением, не слышимым уху, но ощутимым нервами, начинали расти тонкие, изломанные линии. Они напоминали трещины на огромном зеркале, за которым скрывалось нечто опасное и предлстегирающее.       — Вай? — взволнованный, дрожащий голос Кейтлин пробился сквозь нарастающий гул в ушах. Холодные пальцы вцепились ей в локоть, пытаясь удержать шатающееся тело.        «Это что, барьер так рушится?» — промелькнула в голове Вай единственная, отчаянная и недоуменная мысль. Голова кружилась, в висках стучало, но инстинкт был сильнее.       Инстинкт сработал быстрее разума. Голос сорвался в низкое, хриплое рычание, рожденное где-то в глубине глотки.       — Не подходи ближе! — её голос сорвался на низкие ноты, полные угрозой, что даже воздух, казалось, застыл, а трещины на небе замерли в своём росте.       Мэдди медленно, с преувеличенным недоумением, приподняла бровь. Её черты, наконец, выплыли из тени, и в них не было ни ласки, ни лукавства, только холодное, ядовитое любопытство.       — Совсем сумасшедшая? — бросила она недовольно, растягивая слова, и сделала ещё один небрежный шаг вперёд, словно проверяя границы дозволенного, подбрасывая дрова в костёр безумия Вай.       Над головой у той, в ответ на это движение, ледяные трещины на небе с сухим хрустом продолжили свой путь, сплетаясь в причудливую паутину небытия. Воздух звенел, как натянутая струна.       — Я сказала, остановись! — голос Вай сорвался, она вскинула руки, и этот жест был уже не просто предупреждением. Казалось, сама атмосфера сгустилась перед ней в невидимый, но ощутимый барьер. От её ладоней исходила едва заметная дрожь, искажающая свет.       Кейтлин и Мэдди застыли в полном недоумении. Для Кейтлин мир оставался прежним — холодной ночью и странной ссорой. Она видела лишь искаженное лицо Вай и насмешливую ухмылку Мэдди.       И это непонимание, эта слепота, казалось, окончательно сорвали предохранитель с Мэдди. Её лицо исказила гримаса ярости, сметающая все маски.       — Да что происходит?! — вскрикнула она, и её голос, еще недавно сладкий, стал пронзительным и сиплым от накопленной ненависти. — Какого хрена я вообще поменялась с кем-то местами? Почему я не могла выйти из Зауна все это время?! — Она почти рыдала от бессильной злобы, выкрикивая обиды. И тут её взгляд, горящий, как раскаленный уголь, впился в Кейтлин. — И почему с тобой, Кейтлин, всё ещё ошивается эта... эта девушка?! — Последнее слово прозвучало как плевок, полный такого презрения, что Кейтлин невольно отшатнулась, сильнее вцепившись в локоть Вай.       — Это не просто девушка, — вдруг прозвучал над ухом Вай голос Кейтлин, и впервые за долгое время в разговоре с Мэдди он был твёрдым и холодным, как лёд. Она выпрямилась во весь свой высокий рост, шагнув вперёд и начисто заслонив собой фигуру Вай. Её движения были резкими, полными давно забытой решимости. — И ты уже не моя девушка, чтобы ревновать на пустом месте.       Слова повисли в воздухе, отсекая прошлое одним точным ударом. Казалось, они физически ударили Мэдди. Её будто внутри передернуло — плечи вздрогнули, а на лице, искаженном злобой, на мгновение мелькнула неподдельная, детская обида. Но оно сменилось таким бешеным гневом, что даже тени вокруг, казалось, попятились.       — Да как ты смеешь! — ее голос сорвался на визгливый крик, она сделала резкий выпад вперёд, но уперлась в невидимую стену собственного бессилия. — Ты МОЯ! У нас всё ещё есть контракт, и он не закончился! Ты ничего не понимаешь!       Но Кейтлин уже отвернулась. Её внимание было приковано к Вай, которая, тяжело дыша, смотрела куда-то вверх, сквозь трескающийся мир.       — Мне не до этого, Мэдди, — отрезала Кейтлин, даже не глядя на бывшую возлюбленную, и повернулась к Вай, голос её смягчился и наполнился тревогой. — Что случилось?       Вай медленно перевела на неё взгляд.        — Видимо, барьер начинает рушиться... — прошептала она, и слова её тонули в нарастающем гуле. — Он будто в напряжении. Может, это из-за Мэдди? Может, кто-то заставляет сделать нас выбор?       Она прищурилась, вглядываясь в фигуру Мэдди, будто пытаясь разглядеть не саму девушку, а ту силу, что стояла за её спиной, разрывая небесный свод над их головами.       — Эй, я тоже здесь! — рявкнула Мэдди, и её голос, резкий и требовательный, хлестнул Вай по нервам.       Что-то внутри щёлкнуло — тихо, с сухим, окончательным звуком ломающейся ветки. Все прочие мысли, тревога о барьере, слабость в ногах — всё смело одним яростным порывом. Кулаки сжались до хруста, и сама она, ещё не отдавая себе отчёта, уже сделала резкий шаг вперёд, всем телом рванула к Мэдди с единственной, кристально чистой целью, а именно хорошенько ей врезать.       Та инстинктивно отпрянула, и в её глазах, на мгновение, мелькнул неподдельный страх.       — Не подходи ко мне! — почти истерично выкрикнула Мэдди, отступая назад, в более густую тень.       Но в этот момент рука Кейтлин легла на плечо Вай. Нежно, но с невероятной, стальной твёрдостью.       — Подожди. Не стоит, — её голос был тихим, но без колебаний. Он звучал как якорь в разбушевавшемся море гнева.       — Но... она... — начала Вай, не в силах понять, как можно останавливаться сейчас, когда эта тварь смеет дышать одним воздухом с ними, когда самое её присутствие оскорбляет всех.       — Вай, пожалуйста, — взмолилась Кейтлин, и в её голосе послышалась такая незащищенность и боль, что пыл Вай на мгновение угас. Она нахмурилась, борясь с собой, но сдавленно выдохнула и отступила на шаг, чувствуя, как дрожь отступает, оставляя после себя лишь ледяную пустоту.       Мэдди, увидев это, мгновенно воспрянула духом. Усмешка вернулась на её губы, ядовитая и торжествующая.       — А ты её хорошо приручила, Кейтлин, — язвительно протянула она, — Может, заберёшь себе как ручную собачку? Прикажешь и она спрячется в свою конуру.       Слова повисли в воздухе, острые и тяжёлые, как отточенные лезвия.       И всё. Больше не было ни мыслей, ни сомнений, ни голоса Кейтлин. В голове у Вай с оглушительной ясностью врезалась лишь одна, простая и четкая мысль:        «Ох, зря она это сказала, сучка».       И её тело, больше не слушаясь разума, рвануло вперёд. Стремительное, неудержимое, направленное прямиком в сторону Мэдди.       Мэдди, увидев эту яростную атаку, инстинктивно вжалась в себя, спрятала лицо за руками, сжавшись в маленький, испуганный комок. Вай была уже в метре от неё, вся в воплощение гнева, наполнявшего каждую клетку её тела. И вдруг... всё стало пустым.       Ярость ушла мгновенно, будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Мир накренился, поплыл. Ноги стали ватными, и она пошатнулась, потеряв равновесие. В глазах снова заискрилось, засверкало, но на этот раз с примесью тошнотворной слабости.       — Вай! — отчаянно крикнула Кейтлин, резко бросившись вперед и подхватывая её. Её ладонь легла на грудь Вай, удерживая ту на ногах, ощущая бешеный стук сердца под пальцами.       Вай устояла, отдышалась, но взгляд её, всё ещё злобный и острый, был прикован к Мэдди. Та казалась такой близкой, и всё же между ними внезапно возникла незримая, непреодолимая стена. Вай интуитивно понимала — она физически не может до неё дотронуться. Новое правило этого дурацкого барьера? Запрет на прямой вред?       — Сумасшедшая! — пискнула Мэдди из-за своих рук, но уже без прежней язвительности, с одними лишь слезами и обидой в голосе.       Вай в ответ лишь глухо рыкнула, сжимая кулаки, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя лишь горький осадок и дрожь в коленях.       — Успокойся, — снова сказала Кейтлин, и на этот раз её голос звучал тверже, почти приказом.       Вай замерла, затем медленно, с усилием выпрямилась во весь рост. Она смахнула с плеча невидимую пыль. Потом тяжело вздохнула и устало провела рукой по коротким волосам, поправляя чёлку.       — Да ты права, извини, — произнесла она глухо, и в этих словах была не только усталость, но и досада на саму себя.       Они стояли так несколько мгновений в гнетущей тишине, давая себе и друг другу прийти в себя, отойти от накала случившегося. И наконец, Кейтлин, всё ещё не отпустившая Вай, смогла выговорить, обращаясь к обеим, но глядя прямо на Мэдди:       — Так давайте сейчас... спокойно разойдемся. Мы сейчас ничего не решим в таком состоянии, — её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — И попытаемся понять, что вообще происходит. Каждая, со своей стороны. Потому что дальше так продолжаться не может.       — Просто прекрасно, — буркнула Мэдди, с ненавистью вытирая ладонью щёку.       Вай лишь недовольно сверкнула на неё глазами, но сил на новый спор уже не было.       — Пошли домой, — сказали они одновременно, Вай глуховатым, уставшим тоном, а Мэдди с вызовом.       И обе мгновенно замолкли, напрягшись от этой зловещей синхронности. Кейтлин смотрела на них, и ледяная струйка страха пробежала по ее спине.        «Боги... только не говорите, что в этом и заключается выбор», — отчаяние, острое и беспомощное, пронеслось в её голове. Выбор между прошлым, которое стало ядовитым, долгом и карьерой, и настоящим, которое трещало по швам, но так придавало ей красок.       — Она что всё ещё с тобой живет? — выдавила Мэдди, и в её голосе запрыгали ядовитые искры ревности.       — А где мне ещё жить? В отличие от некоторых я была привязана к одной точке физически — шикнула Вай, снова начиная закипать.       — Успокойтесь. Обе! — голос Кейтлин прозвучал как удар хлыста, резко и властно, заставляя их замолчать. Она выдохнула, собираясь с мыслями, и обратилась к Мэдди, глядя на неё прямо и без колебаний. — Мэдди, у тебя есть вторая квартира. Пожалуйста, едь туда сегодня. Вай и вправду не может нигде жить, кроме как в моей квартире.       Была ли это ложь? Отчасти. Да. Но в данный момент Кейтлин было наплевать. Её единственной целью было растащить этих двух взведённых курков в разные стороны, пока они не придумали новый, более изощренный способ уничтожить друг друга. Ценой хоть полуправды, хоть откровенного обмана, лишь бы тишина. Лишь бы эта ночь закончилась.       — Ладно, — глухо, без интонации, бросила Мэдди.       Казалось, это слово вобрало в себя всю её ярость, всю обиду и бессилие, став тяжёлым и безжизненным, как булыжник. Она резко развернулась, и развевающийся кардиган на мгновение обвил её. Силуэт начал растворяться в мраке между деревьями, поглощаемый той же тьмой, что и породила его.       Шаги. Сначала громкие, отчетливые, вбивающие в мерзлую землю всю её досаду. Потом тише. Ещё тише. С каждым мгновением они отдалялись, и вместе с ними, казалось, уходило то невыносимое напряжение, что сжимало горло. Тишина, вначале робкая, начинала заполнять освободившееся пространство, становясь все более густой и осязаемой. Она ложилась на плечи тяжелым, но желанным грузом.       Вай неподвижно стояла, вслушиваясь в затихающее эхо, пока оно не растворилось окончательно. Только тогда она позволила себе обмякнуть, плечи её опустились, а из груди вырвался сдавленный, усталый вздох. Холодный воздух снова обжёг легкие, но теперь он был просто холодным, без привкуса надвигающейся беды.       Кейтлин не двигалась, глядя в ту точку, где исчезла Мэдди, словно ожидая, что та вернётся. Потом медленно перевела взгляд на Вай, и в её глазах читалась не просто усталость, а целая вселенная пережитых сегодня эмоций.       — Пошли, — тихо сказала она, и это было не предложение, а необходимость. Конец этой ночи. Пусть и временный.

******

      Ночь на балконе была неестественно тихой, ощущая словно весь город затаился, заворожённый зрелищем умирающего неба. Вай стояла, опершись о холодные перила, в одних чёрных шортах и белой майке. Порывистый ветерок из распахнутой двери лениво перебирал пряди её волос, но не мог отвлечь от того, что творилось над головой.       Трещины, те самые, что рвали барьер реальности, перестали расти, застыв в зловещей паутине. Но они не исчезли. Они пульсировали, словно жилы на лбу разгневанного бога, то чуть затухая, то вспыхивая снова. Это зрелище одновременно завораживало и леденило душу.       За спиной послышались тихие шаги. В дверном проеме возникла Кейтлин в пижамных штанах и просторной футболке сиреневого цвета. В её руках дымились две кружки, наполняя морозный воздух терпким ароматом чая.       Она молча подошла, протянула одну кружку Вай. Та взяла её, не глядя, пальцы автоматически сомкнулись на теплой керамике, но взгляд не отрывался от пульсирующих ран на небосводе.       Кейтлин последовала за взглядом, и её лицо омрачилось.       — Что ты видишь? — тихо спросила она, почти шепотом, боясь спугнуть хрупкое затишье.       Вай на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как тепло от кружки медленно растекается по замёрзшим ладоням.       — Они застыли, — так же тихо ответила она. — Но не срослись. Словно ждут команды. Или... решения. — Она наконец перевела взгляд на Кейтлин, и в её глазах плавала та же тревога, что и в глазах девушки. — Мне кажется, это связано с нашим выбором.       — Как думаешь, что будет, если он разобьётся? — Кейтлин поставила свою кружку на широкий подоконник, боясь, что дрожащие руки выронят ее.       Вай не сразу ответила. Она сделала глоток горячего чая, давая себе время собраться с мыслями, ощущая, как обжигающая жидкость согревает холод внутри.       — Теоретически? — наконец произнесла она, глядя в пульсирующую паутину. — Мы проиграем, вернёмся туда, откуда пришли. Ты к своей нормальной жизни, наверное. А я... — она горько усмехнулась, — я вернусь к нефтяным вышкам. Или к чему-то подобному.       — А... мы? — голос Кейтлин дрогнул, в этом коротком слове поместилась вся неуверенность и надежда.       Вай снова поднесла кружку к губам, отводя взгляд. Говорить это было больно, но это была жизнь, холодная и неизбежная, как этот ветер.       — Мы станем людьми, которые когда-то знали друг друга, — тихо сказала она. — Не больше. Просто воспоминанием. Смутным сном.       Кейтлин сжала свою чашку так, что костяшки пальцев резко побелели. Она стояла, глядя в ночь, но видя не трещины в небе, а трещину, раскалывающую ее собственный мир надвое.       — А если... — её голос был таким тихим, что его едва не заглушил ветер.       — Если? — Вай повернула к ней голову, застыв в ожидании.       И тогда Кейтлин развернулась к ней. И в её глазах, обычно таких спокойных и рассудительных, вдруг вспыхнул тот самый огонь, что был в парке, во время их танца, огонь отчаяния, решимости и чего-то ещё, бесконечно более важного.       — А если я не хочу, чтобы это было «не больше»?       Воздух над ними дрогнул. Трещины в небе, до этого лишь пульсирующие, вдруг ярко вспыхнули, будто в ответ на эту тихую, отчаянную мольбу. Словно сам барьер содрогнулся от силы её слов.       — Я не знаю, Кексик, — тихо выдохнула Вай, снова отводя взгляд в сторону, в ту пульсирующую бездну.       Эти слова обжигали её изнутри больнее, чем могло бы любое признание. Её сердце разрывалось на части. Скажи "да", — кричало внутри всё её существо. Скажи, что ты тоже хочешь. Что ни за что не оставишь её. Что найдешь способ.       Но реальность была холодным камнем на её языке. Она — Заун, с его копотью, сталью и борьбой за выживание. Кейтлин — Пилтовер, с его ухоженными улицами, академиями и неведомыми ей проблемами избранных. Их миры были не просто разными — они были враждебны друг другу.       И все же именно Кейтлин, эта девушка из другого, "правильного" мира, заставила её снова почувствовать вкус жизни. Не просто существования, а именно жизни с её глупыми танцами в парке, с тёплым чаем в руках и с тихими разговорами на балконе.       «Может, вся эта телепортация, весь этот разлом между мирами... может, он был нужен, чтобы показать нам другую жизнь? Чтобы дать шанс?»       Мысли путались, наваливаясь тяжёлой, неразрешимой глыбой. Найти ответ сейчас, под этим дрожащим, осуждающим небом, было невозможно.       Они продолжили молчать, стоя плечом к плечу, но разделённые целой пропастью сомнений. Тишина между ними была густой, тягучей, наполненной всем несказанным.       Наконец, Вай сдалась. Усталость, куда более глубокая, чем физическая, согнула её плечи.       — Пора спать, Кейтлин, — тихо, почти беззвучно произнесла она и, не глядя, развернулась и ушла с балкона в темноту комнаты, оставив Кейтлин одну под трепещущим, вопрошающим небом.

******

      Спальня погрузилась в густую, почти осязаемую тьму. Вай снова перевернулась на бок, прижавшись лицом к уже отвратительно теплой подушке, но сон никак не приходил. Она знала, что ночь будет тяжёлой, но не ожидала, что мысли закружат в таком бешеном водовороте.       С рычанием она отшвырнула одеяло, сбросив его тяжесть, и разлеглась на спине, раскинув руки, словно пытаясь занять собой все пространство кровати. Взгляд упирался в потолок, который в полумраке казался бесконечно далеким. Единственным источником света было лунное сияние из-за шторы, бледным. Она выхватывала из тьмы смутные очертания: угол комода, дверцу шкафа, груду книг на столе.       И сквозь эту призрачную тишину снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивались одни и те же вопросы, раскаленные и безответные.       Что дальше делать с Мэдди? Эта мысль была острой, как заточка. Она не боялась её, нет. Но эта девушка была ключом, застрявшим в скважине, и Вай не знала, повернуть ли его или вырвать с мясом.       Как поступит Кейтлин? Вот что было страшнее всего. Эта неуверенность. Эта пропасть возможностей, где на дне могло оказаться как счастье, так и полное крушение. Она видела тот огонь в её глазах на балконе. Но хватит ли его, чтобы спалить мосты, ведущие назад, к привычной, безопасной жизни?       И самый тёмный, самый гложущий вопрос: Что случилось между ними пару лет назад? Та самая трещина, что развела их по разным мирам ещё до того, как Вай вообще появилась в жизни Кейтлин. История, о которой не говорят, но которая витает в воздухе, отравляя его тихим ядом.       Не было смысла додумывать или высасывать историю из пальца. Вай не из тех, кто будет давить и кромсать чужие тайны скальпелем навязчивых вопросов. Уважение — вот та черта, которую она никогда не переступала, даже в Зауне. Но это только к важным людям. То, как она залезла в ноутбук Мэдди, не считается.       Но и лежать, разлагаясь под грузом собственных мыслей, она тоже не могла. Адреналин, так и не растраченный в стычке с Мэдди, снова заструился по венам, требуя выхода. Рывком, почти беззвучно, она поднялась с кровати и выскользнула в коридор.       Квартира утопала во мраке, густом и непроглядном. И потому пятно бледного света, сочившееся из кухни, резало глаза. Вай замерла, насторожившись.        «Кейтлин никогда не забывает выключить свет.» Это было железное правило, доведенное до автоматизма. Значит, кто-то другой.       В голове молнией сверкнула догадка, горькая и ядовитая: «А у Мэдди есть, наверное, доступ к этой квартире?»       Челюсти сами собой сжались. Она окинула взглядом темноту, ища хоть что-то, что могло бы сойти за оружие. Рука наткнулась на что-то лёгкое, пластиковое на ощупь. Расчёска? Ну, ладно. Хоть что-то. В крайнем случае, можно будет ткнуть зубьями в глаз.       Сжимая в пальцах жалкий пластиковый шип, она двинулась к кухне, ступая бесшумно, как тень, сливаясь с темнотой коридора. Чем ближе она подбиралась, тем отчётливее становились звуки. Не шаги, не злорадное шуршание, а... прерывистое, сдавленное дыхание. Кто-то пытался заглушить рыдания, кто-то задыхался от тихих, неуместных слёз в такой квартире.       Она зажмурилась, но картины не уходили — искажённое злобой лицо Мэдди, испуганные глаза Кейтлин, пульсирующие трещины в небе. Всё сплелось в один тугой, неразрешимый узел, который давил на грудь, не давая дышать, не давая забыться. Эта ночь, казалось, не собиралась заканчиваться никогда.       Вай быстрыми, но бесшумными шагами сократила оставшееся расстояние и замерла в дверном проёме.       Под холодным, холодным светом ленты, встроенной под шкафами, на кафельном полу, прижавшись спиной к фасаду столешницы, сидела Кейтлин. Она сжалась в крошечный, беззащитный комочек, колени подтянуты к подбородку, а лицо было скрыто в ладонях. Никто не сказал бы, что эта девушка выше и статнее любой, кого видела Вай. Её плечи отчаянно вздрагивали в такт прерывистому, захлёбывающемуся дыханию. Глухие, давящиеся рыдания вырывались наружу, несмотря на все попытки их сдержать. Темные волосы растрепались, и несколько прядей, ещё сильнее потемневшие от слёз, прилипли к её вискам и щекам. Она была так поглощена своим горем, что не заметила ни приближения, ни самого присутствия Вай.       Сердце Вай упало и замерло где-то в районе пят. Вся её воинственная готовность, все подозрения насчет Мэдди мгновенно испарились, сменившись острой, режущей болью. Пластиковая расчёска с глухим стуком упала на пол. От чего Кейтлин вздрогнула.       — Кейтлин? — её голос прозвучал тише шёпота, обволакивающим и безмерно бережным.       Она сделала медленный, осторожный шаг вперёд, потом ещё один, двигаясь так, как подходят к раненому зверьку, боясь спугнуть и напугать ещё сильнее. Пол под ногами казался зыбким, а картина разбитой, плачущей Кейтлин — неправильной, вывернутой наизнанку. Она привыкла видеть её собранной, сильной, якорем в бушующем море. А теперь этот якорь сорвало с цепи, и его било о острые, невидимые скалы.       Кейтлин резко подняла голову, словно пойманная на чем-то запретном. Её глаза, обычно такие ясные и спокойные, были красными и опухшими, а по бледным щекам струились мокрые дорожки, блестя в холодном свете.       — Прости, — выдохнула она, и голос её сломался на полуслове. — Я не хотела тебя разбудить. Я не знаю, что я... — она не смогла подобрать слов, сдавленно всхлипнула и снова уткнулась лицом в колени, прячась от мира и от взгляда.       Вай медленно опустилась на кафельный пол прямо напротив неё, скрестив ноги. Ледяной холод плиток мгновенно просочился сквозь тонкую ткань шорт, но она его почти не чувствовала. Вся её сущность была сосредоточена на сжавшемся комочке горя перед ней. Рука сама потянулась, чтобы прикоснуться, обнять, но замерла в сантиметре от ее плеча. Вдруг она не настолько близка? Вдруг её прикосновение сейчас будет неправильным, чужим?       Но видеть её такой... это было невыносимо.       — Кейтлин... — снова позвала она, ещё тише, ещё бережнее, заставляя звук вибрировать в тишине кухни. — Посмотри на меня.       Это была не просьба. Это был мягкий, но настойчивый призыв вернуться. Вынырнуть из пучины отчаяния и встретиться с ней взглядом.       Кейтлин медленно, через силу, будто её веки были отлиты из свинца, подняла взгляд. И Вай, не отводя глаз, так же медленно потянулась к ней, давая ей каждую долю секунды, чтобы отпрянуть, чтобы отвернуться.       Но Кейтлин не отпрянула.       Ладони Вай, на удивление большие и мягкие, несмотря на все грубости её мира, легли на влажные, горящие щёки Кейтлин. Её большие пальцы осторожно, провели по мокрым дорожкам, стирая следы слёз. Прикосновение было на удивление нежным, полным такой бережности, которой Вай, казалось, не должна была обладать.       — Вот так... Ты даже так очень красивая, — тихо, с легкой, неуверенной улыбкой попыталась пошутить Вай, желая разрядить гнетущую атмосферу.       Но шутка не сработала. Кейтлин резко, почти порывисто, отвернула голову, и по её лицу снова пробежала тень боли.       — Прости, — быстро, испуганно спохватилась Вай, и пальцы на лице слегка сжались, мягко, но настойчиво удерживая Кейтлин, не давая ей снова спрятаться. — Прости...       И в этот момент между ними воцарилась тишина. Но теперь это была не тягостная, а звенящая, полная напряжения тишина. Они смотрели друг на друга, застывшие в луже света на холодном полу. Голубые глаза Кейтлин, которые Вай всегда считала холодными, как лёд, теперь были другими. Они стали глубокими, как вода в горном озере, таящая в своей синеве бездонную, затягивающую тайну. В них можно было утонуть, исчезнуть, потерять себя навсегда.       И Вай, глядя в них, с внезапной, ослепительной ясностью поняла: она хочет утонуть.       Прошло десять минут, может двадцать, дыхание Кейтлин наконец стало ровным.       — Расскажешь, что случилось? — наконец спросила Вай, и тут же почувствовала, как глупо это прозвучало.        Конечно же случилось. Весь вечер был одним сплошным «случилось».       Но она больше не знала, с чего начать. В её памяти всплыло смутное воспоминание: она, много лет назад, так же утешала младшую сестру, получившую первую в жизни двойку. Тогда все было просто. Сейчас — нет.       Кейтлин напряглась, её плечи снова стали жёсткими под ладонями Вай. Вай почувствовала это и сразу же отступила.       — Ладно, хорошо. Я не заставляю, — быстро сказала она, и голос её был полон безоговорочного принятия. — Можем молчать. Но я никуда не уйду.       И она доказала это не словами, а движением. Вай отодвинулась ровно настолько, чтобы сесть прямо рядом с Кейтлин, плечом к плечу, и облокотиться спиной на те же самые шкафчики. Она стала не просто присутствием, а живой опорой, твёрдой и незыблемой. Тихим предложением:        «Обопрись на меня. Доверься. Я выдержу».        И Кейтлин это почувствовала.       Вай была тёплой. Всегда. Даже сейчас, сквозь тонкую майку, исходило устойчивое, живое тепло, согревавшее ледяной холод, сковавший Кейтлин изнутри. Рядом с ней Кейтлин всегда чувствовала себя как за каменной стеной — надежно, даже когда сама Вай рвалась с цепи, бушуя и грозя разрушить всё вокруг. Эта сила была направлена вовне, чтобы защитить её, Кейтлин. И сейчас, в тишине кухни, под давящим взглядом ночи, это знание стало единственной точкой опоры в рушащемся мире.       И Кейтлин позволила себе расслабиться. Медленно, почти неверующе, её голова опустилась на твердоё, тёплое плечо Вай. Тяжесть ушла из шеи, напряжение растворилось в этом простом, безмолвном жесте. Она закрыла глаза, и новая, тихая слеза скатилась по щеке, но на этот раз — не от отчаяния, а от облегчения. Она не одна.       Они продолжали сидеть в тишине, отгорожённые от мира тонкими стенами и густым мраком ночи. Извне, словно из другого измерения, доносились приглушенные звуки: редкий рокот проезжающей машины, обрывки далеких голосов прохожих, чей-то сдавленный смех. Но на кухне, в холодном пятне света под столешницей, существовал свой собственный, хрупкий мирок.       Два человека создали незримый пузырь, куда не долетали отголоски чужой жизни. Его границы были очерчены тишиной, доверчивой тяжестью головы Кейтлин на плече и неподвижностью Вай, которая боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг.       Были только они. Тихое, выравнивающееся дыхание Кейтлин. И стук двух сердец — ровный, гулкий под рёбрами Вай и чуть более частый, трепетный — у ей плеча. Эти ритмы, сначала разные, начали медленно синхронизироваться, сливаясь в одну тихую, убаюкивающую мелодию. В этом безмолвии не было нужды в словах. Всё, что можно было сказать, уже было сказано молчаливой поддержкой, теплом плеча и готовностью просто быть рядом, пока ночь не закончится.       Кейтлин тихо, с лёгкой дрожью, набрала воздух в лёгкие, и Вай почувствовала, как изменился ритм её дыхания. Она замерла, всем существом прислушиваясь, но при этом чуть сильнее, почти незаметно, прижалась к Кейтлин боком.       — Это было... неожиданно, или я просто была слепа — начала Кейтлин, и её голос, обычно такой чистый, был хриплым от слёз. — Больно. И, честно говоря, я думала, что не смогу это пережить...       Она замолчала, собираясь с мыслями, с силами, чтобы вытащить наружу то, что, казалось, было похоронено навсегда. Вай не подталкивала, просто ждала, дыша с ней в одном ритме.       — ...Сперва это были всего лишь слухи, — продолжила Кейтлин почти шёпотом, и её слова повисли в холодном воздухе кухни, наполняя его призраками прошлого. — И предупреждения. От Джейса, Виктора. Но я... я не верила. Мы съехались. Подписали контракт... — она произнесла это слово с горькой иронией, будто оно было обманом. — И после этого Мэдди стала пропадать...       Слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. Приставка «после» звучала как приговор. Это была не просто ссора, это было что-то системное, что-то, что началось с какого-то рокового рубежа. И Вай, слушая, понимала — самое страшное было ещё впереди.

******

      Солнечный свет, тёплый и ленивый, заливал уютную гостиную. У Кейтлин и Мэдди впервые за долгие месяцы выпали общие выходные, и Кейтлин наслаждалась этим редким спокойствием, устроившись на диване в мягком синем халате. В руках она держала раскрытую книгу, но мысли её были не о сюжете, а о простой радости тихого утра вдвоём.       Эту идиллию нарушил стук ботинок по паркету. В гостиную вошла Мэдди, и её вид был полной противоположностью, расслабленной Кейтлин. На ней были идеально сидящие синие джинсы, заправленные в дорогие кожаные ботинки, безупречно белый топ и лёгкий, но явно эксклюзивный бомбер. Каждая деталь её образа, от стрижки до часов на тонком запястье, кричала о сумме с несколькими нулями.       — Ты куда? — отложив книгу, с легким интересом спросила Кейтлин. — Мы же вроде планировали провести время вместе.       Мэдди на мгновение бросила на неё быстрый, скользящий взгляд, уже поворачиваясь к большому зеркалу в прихожей, чтобы поправить помаду.       — Извини, дорогая, — её голос звучал легко, почти невесомо, будто она отменяла не долгожданный день, а случайную чашку кофе. — У меня резко появилась встреча сегодня, мне придётся уйти. Давай перенесём наши планы?       На лице Кейтлин мелькнула тень разочарования, лёгкая, но ощутимая.       — Но это первые общие выходные за месяц... — тихо произнесла она, и в ее голосе зазвучала неуверенная грусть.       Мэдди флакончиком с парфюмом, брызнула на шею. Облачко аромата дорогого, холодного и чуждого уюту гостиной донеслось до Кейтлин.       — И не последние в нашей жизни, — с той же легкой лаской парировала Мэдди, уже направляясь к выходу. Она на ходу наклонилась, коснулась губами макушки Кейтлин в быстром, ритуальном поцелуе. — Не скучай, Кейти.       И вот уже хлопнула дверь, оставив в квартире звенящую тишину, запах чужого парфюма и Кейтлин одну на диване, с нечитаемой книгой и тихо угасающей надеждой на тот самый «общий» день, который растворился в воздухе так же быстро, как и духи Мэдди.       Сначала это казалось досадными, но единичными случайностями. Та самая «встреча» раз в месяц, на которую Мэдди «вынуждена» была уйти. Кейтлин мирилась с этим, списывая на бурлящую жизнь пилтоверской элиты, в которой она сама часто тонула. Она заставляла себя верить, что это неизбежная плата за их общее будущее.       Но дыры в расписании стали появляться чаще. Промежутки сокращались с месяца до недели, а потом и вовсе стали хаотичными. Отлучки стали длиннее — сначала на несколько часов, затем на целый день, а потом и на всю ночь. Обещания, данные с прежней лёгкой улыбкой, повисли в воздухе невыполненными пустотами.        «В следующий раз мы точно сходим в тот ресторан». «Обязательно поедем на выходные за город». «На следующей неделе я вся в твоем распоряжении».       Ложь стала просачиваться в их жизнь отовсюду, как вода сквозь треснувшую дамбу. Она была в слишком гладких объяснениях, в случайно обронённых фразах, которые не сходились с предыдущими историями, в странных паузах в телефонных разговорах, которые Мэдди вела, выходя в другую комнату.       И самое главное — шёпот. Тихий, едва уловимый, но неумолимый. Кейтлин слышала его в своей студии — от коллег, от заказчиков, от случайных знакомых. Обрывки фраз, сочувственные взгляды, быстро смолкающие разговоры при её появлении.        «А ты слышала про Мэдди и...» «Говорят, видели в таком-то месте...» «Как она ещё терпит...»       Сначала Кейтлин резко обрывала эти разговоры. Она заставляла их замолчать холодным взглядом или резкой фразой. Она отказывалась верить. Она строила стены из отрицания, пытаясь защитить тот идеальный образ их отношений, который она создала в своей голове. Но с каждым новым шёпотом, с каждым сорвавшимся обещанием и пустым вечером, проведенным в одиночестве, эти стены давали всё большие и большие трещины.       И один день окончательно разрушил её розовые очки, разбив их вдребезги о холодный, отполированный мрамор реальности.       Сесилия Олдрич. Девушка из одной из самых старых, самых влиятельных и неприступных семей Пилтовера. Та самая, чьи предки-основатели в буквальном смысле закладывали камни в фундамент города. Для Мэдди она была не просто человеком, она была абсолютным трофеем, сияющей вершиной той социальной пирамиды, на которую та всю жизнь смотрела снизу-вверх с жадным, голодным блеском в глазах.       Кейтлин, измученная шёпотами и пустотами в собственном доме, решилась на отчаянный шаг — собственное расследование. Она направилась в тот самый эксклюзивный клуб «Обсидиан», членством в котором Мэдди так кичилась (и которое Кейтлин, пользуясь старыми связями семьи, помогла ей получить).       И там, в бархатном полумраке VIP-лаунжа, за столиком из тёмного дерева, она увидела их.       Мэдди сидела напротив Сесилии. На Сесилии было платье цвета вороненой стали, простое до минимализма, но сшитое так безупречно, что оно кричало о своей цене без единого логотипа. Её волосы, цвета ржи, были убраны в строгую, но безумно сложную причёску, подчеркивающую белизну шеи и идеальные черты лица и зеленые, как изумруды глаза. Рядом с ней Мэдди в своем дорогом, но кричащем серебряном платье и модных туфлях выглядела... старательно. Слишком старательно. Как вырядившаяся на праздник бедная родственница.       Но дело было не в одежде. Мэдди смотрела на Сесилию. И этот взгляд... обожающий, полный подобострастия и жажды одобрения... был тем самым, который Кейтлин когда-то, в самом начале, видела в свой адрес. Только теперь он горел в десять раз ярче. Мэдди визгливо, неестественно громко смеялась над каждой её плоской шуткой, её поза была скованной, позой просителя, ждущего милостыни, а не равной партнерши.       А потом Сесилия, не меняя бесстрастного выражения, лениво протянула руку и кончиками пальцев, легким, почти невесомым движением, провела по запястью Мэдди.       И Мэдди... расцвела. Все её лицо осветилось изнутри таким сиянием, такой безраздельной, восторженной благодарностью, какого Кейтлин не видела на нём никогда — ни в самые страстные объятия, ни в моменты нежности. Это крошечное, снисходительное прикосновение значило для неё больше, чем все их годы вместе.       В тот миг что-то в Кейтлин сломалось окончательно и бесповоротно. Она стояла в тени колонны, не в силах пошевелиться, глядя, как женщина, которую она любила, превращается в тень у ног другой, более важной особы. И её мир, выстроенный на доверии и любви, рухнул без единого звука.       Не было ни криков, ни истерик, ни слёз. Был лишь ледяной ком в груди, сжимавшийся с каждым ударом сердца. Кейтлин развернулась и почти побежала к выходу, не в силах вынести этот спектакль ещё секунду. Распахнув тяжёлую дверь, она вырвалась на улицу, где порыв холодного ветра мгновенно растормошил её аккуратную прическу, словно пытаясь встряхнуть и развеять жуткое оцепенение.       Она зашагала быстро, почти бежала, не разбирая дороги, двигаясь по направлению к дому. Их дому? Черт побери... Они же жили вместе. И из-за этого проклятого контракта о совместном проживании, который они с такой надеждой подписали, им предстояло жить и дальше. Мысль об этом вызывала приступ такой яростной, белой злобы, что в висках стучало. Она шла по улицам, освещённым равнодушным светом фонарей, её тень резко и беспорядочно металась по асфальту.       Вот она подошла к переходу. Машин не было, зловещая пустота зияла в обе стороны. Она была готова шагнуть на проезжую часть, не глядя на красный, подчиняясь лишь слепому порыву бежать, бежать куда угодно.       — Внученька, помоги перейти мне дорогу, — послышался тихий, старческий голос где-то снизу.       Кейтлин резко обернулась, готовая рявкнуть, чтобы отстали, чтобы оставили её наедине с её горем и яростью. Но её взгляд упал на хрупкую, сгорбленную фигурку. Маленькая старушка, опиравшаяся на трость, стояла рядом, и каждое её движение давалось с видимым трудом. В её глазах читалась простая, беззащитная просьба.       И что-то в Кейтлин надломилось. Вся её буря, вся злость и боль, наткнувшись на эту хрупкую преграду, вдруг потеряли свою разрушительную силу. Гнев бессильно отступил, обнажив пустоту и усталость.       — Конечно... — выдохнула она, и голос её звучал сломано и тихо.       Она замерла на месте, уступив дорогу старушке, и стала ждать. Ждать зелёного сигнала светофора, как будто от этого крошечного акта послушания правилам сейчас зависело что-то очень важное. Она стояла, чувствуя, как ветер треплет её волосы, и смотрела на красный глаз светофора, который вдруг стал символом той паузы, что наступила в её рушащейся жизни.       — Тяжелый день, Кейтлин? — вдруг спросила старушка, глядя на неё испытующе, но без жалости.       Кейтлин опешила, на мгновение забыв и о боли, и о гневе.       — Откуда вы знаете? — вырвалось у неё, и она мысленно прокляла свою бестактность. Конечно, старушка не могла знать её имени, это просто случайность.       — Ну как мне не знать самую красивую девушку Пилтовера, хо-хо! — довольно сказала старушка и подмигнула ей так естественно, будто они были старыми приятельницами. — Ну, так что? Говори, милая, что на душе накипело, я вижу.       Что-то в этом простом, бесхитростном участии заставило оборону Кейтлин рухнуть.       — Вы правы... сегодня я как будто впервые увидела реальную жизнь, — сдавленно, проговорила она, и слова эти обожгли горло, как щелочь.       В этот момент зажегся зелёный сигнал. Кейтлин автоматически, с неожиданной для самой себя бережностью, взяла старушку под локоть и повела через дорогу. Но, едва ступив на противоположный тротуар, старушка, не выпуская её руки, уверенно повела её к старой лавочке, стоявшей в тени развесистого клена.       — Садись, — не предложила, а велела старушка. — А если поподробнее?       И Кейтлин, обессилевшая, опустилась на холодный металл. Все, что она пыталась сдержать, хлынуло наружу.       — Один очень важный человек... оказывается, очень долго мне врал, — голос ее дрогнул, став надрывным и хриплым. — А я... я не замечала. Я не хотела замечать... — Глаза наполнились слезами, которые, наконец, перестали слушаться и покатились по щекам, оставляя на коже соленые дорожки. Она не пыталась их смахнуть, позволив им течь свободно, словно вместе со слезами из неё выходит та ядовитая ложь, которой её так долго поили.       Старушка внимательно выслушала, не перебивая. Её морщинистая рука легла на дрожащую ладонь Кейтлин, и это прикосновение было удивительно твёрдым и тёплым.       — Ах, милая, — тихо прошептала она, и в её голосе не было ни капли удивления, лишь бездонная, спокойная грусть. — Сердце — оно ведь не замок с засовом. Оно само открывается навстречу тому, кто стучится с добрым словом. И не его вина, если за добрым словом пряталось пустое нутро.       Она помолчала, глядя куда-то вдаль, на огни города, будто видя в них отголоски собственной долгой жизни.       — Вранье... оно как ржавчина. Сначала маленькое пятнышко, почти незаметное. А потом раз, и вся душа проржавела насквозь. Ты не виновата, что не разглядела его сразу. Виноват тот, кто позволил этой ржавчине съесть себя изнутри.       Старушка повернула к Кейтлин свое морщинистое, мудрое лицо.       — Больно сейчас. Горько. А иначе и быть не может — ты ведь живая, не каменная. Дай себе выплакать эту боль. Выкричать её в подушку. А потом собери все эти осколки своей веры и выбрось их. Все до единого. Не для неё. Для себя. Чтобы в твоей душе снова было чисто и светло, и чтобы место освободилось для чего-то настоящего.       Кейтлин тихо шмыгнула носом, а старушка сжала её руку чуть сильнее.       — Ты говоришь, впервые увидела реальную жизнь? Так может, это и есть подарок? Горький, да. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь, которая годами травит душу. Теперь ты свободна. Свободна искать то, что не будет нуждаться в лжи. Что будет прочным, как камень, а не блестящим и пустым, как мыльный пузырь.       Старушка медленно поднялась с лавочки, опираясь на трость.       — А теперь иди домой, внученька. Прими горячий чай с медом. И ляг спать. Завтра солнце взойдет, и с ним придет новый день. Без вранья. Это уже много.       Кейтлин резко поднялась с лавочки, больше не чувствуя тяжести во всем теле. Горе и ярость, ещё минуту назад сковывавшие её, отступили, уступив место жгучему любопытству и странной, щемящей благодарности.       — Постойте! — крикнула она вслед удаляющейся фигурке. — Скажите, хоть как вас зовут?       Старушка обернулась. Уличный фонарь выхватил из темноты её лицо, и Кейтлин показалось, что в ее глазах мелькнула искорка какой-то древней, почти озорной мудрости.       — Жанна, — просто улыбнулась она и, повернувшись, снова зашагала прочь.       И вот тут Кейтлин заметила нечто странное. Её походка... она была совсем иной. Уверенной, легкой, почти летящей. Трость, ещё недавно бывшая столь необходимой опорой, теперь лишь слегка касалась земли, будто декоративный аксессуар. А потом Жанна и вовсе убрала её под мышку, засунув руки в карманы легкого пальто, и зашагала так бодро, будто ей и не нужна была никакая помощь, будто вся эта просьба помочь перейти дорогу была от начала до конца абсолютно не нужна.

******

      Вернувшись в настоящее, они перебрались с пола на диван в гостиной, в холодный свет от кухни и к теплу плеча, Кейтлин беззвучно хмыкнула. Её голос, по крайней мере, снова обрел твёрдость, хотя в нём и звенела усталость от пережитого.       — И пошла так, будто ей и вовсе не нужна была помощь, — тихо закончила она. — Для меня она все ещё загадка.       Вай, чье лицо было скрыто в тени, мягко улыбнулась. Она знала, что Кейтлин не видит этой улыбки, но не могла сдержать её — улыбки облегчения от того, что та смогла выговориться, и горькой нежности к ее боли.       — А после... я вернулась домой, — Кейтлин сделала паузу, ее пальцы бессознательно сжали край майки Вай. — Я не хотела ничего крушить. Не было сил даже на это. Просто... будто сердце выдернули. Осталась пустота. В ту ночь Мэдди так и не вернулась.       Она замолчала, словно заново переживая то тягучее, одинокое ожидание в темноте, каждый скрип за стеной, который оборачивался лишь ветром.       — Я увидела её только в студии на следующий день. И как только она пришла... я просто собрала свои вещи с рабочего стола и вышла. Ни слова. — Голос Кейтлин дрогнул, выдавая, какую силу воли потребовало от нее это молчаливое отступление. — А после... у меня случилась истерика в гардеробной. Такая, что я не могла дышать. Просто сидела на полу среди осколков зеркал и ревела.       Она выдохнула, и это был долгий, сдавленный звук, будто она наконец-то выдохнула тот самый ком, что застрял в горле тогда, в гардеробной. Она рассказала. Выложила самую свою уязвимость, самый стыдный, по ее мнению, момент — безудержные, унизительные рыдания в одиночестве. И в этом признании была не слабость, а начало освобождения.       Вай тихо выдохнула, и в этом выдохе было всё — и ярость, и боль, и бессилие. Эта часть истории была ей знакома по обрывочным, небрежным рассказам Джейса и Виктора. Но слышать это из уст самой Кейтлин, чувствовать, как сжимаются её пальцы на майке, видеть отголоски той старой боли в её глазах — это было совсем другое. Это было живое, дышащее страдание, в которое она могла погрузиться.       И все это время, пока Кейтлин говорила, под спокойной, сосредоточенной маской Вай клокотала одна-единственная, примитивная и ясная мысль. Она рвалась наружу, требуя действия, требуя расплаты. Желание найти Мэдди, где бы она ни была, и буквально разорвать её на части было настолько физическим, настолько всепоглощающим, что Вай пришлось с силой вжимать спину в диван, чтобы не сорваться с места тут же.       Она представляла себе, как её пальцы впиваются в дорогую ткань того самого бомбера, как она с силой, с которой крушат старые механизмы в Зауне, швыряет эту девушку о стену. Она слышала в воображении хруст, который положил бы конец всем этим играм, всей этой лжи. Это было бы просто. Чисто. Справедливо.       Но она сидела неподвижно. Потому что знала — это не то, что нужно Кейтлин. Не в этом её исцеление. И потому Вай лишь глубже вдохнула, вбирая в себя чужую боль, и продолжила молча быть опорой, принимая тихие слёзы и сдерживая свою собственную, кипящую бурю.       Кейтлин затихла, и её молчание было тяжёлым, но уже не таким хрупким, как прежде. Вай почувствовала это изменение в атмосфере, в ритме её дыхания. Медленно, давая ей каждый миг, она подняла руку и аккуратно, почти невесомо, положила ладонь на голову Кейтлин.       Та слегка вздрогнула от неожиданности, маленькое, рефлекторное движение. Но почти сразу же её плечи снова обмякли, а спина, до этого напряженная, прильнула к спинке дивана. Вай почувствовала это расслабление под своей ладонью и медленно, нежно, запустила пальцы в её темные волосы.       Это было простое, почти инстинктивное движение. Но для Кейтлин оно стало ключом, отпирающим последние остатки скованности. Из её груди вырвался тихий, непроизвольный выдох — долгий и сдавленный, будто она наконец-то выпустила воздух, который держала в себе все эти долгие месяцы. Все тело расслабилось, тяжело и полностью, словно она была тряпичной куклой. Веки медленно сомкнулись, заслоняя усталые, красные от слёз глаза.       Они сидели так в тишине гостиной, в мягком свете настольной лампы. Снаружи мир с его трещинами, барьерами и прошлыми обидами продолжал существовать. Но здесь, на диване, под нежными, размеренными движениями пальцев Вай в её волосах, для Кейтлин наступило временное перемирие.        Вай заметила, как дыхание Кейтлин стало глубже и ровнее, тело тяжелело, постепенно погружаясь в долгожданное забытье. Сама она чувствовала свинцовую усталость во всех конечностях, но обязанность заботиться о том, кто сейчас был важнее, перевешивала.       — Кейтлин, нужно идти спать, — тихо, но твердо сказала она, осторожно приподнимаясь, чтобы не потревожить её резко. В голове уже созрел план мягко поднять Кейтлин, проводить до спальни и уложить, возможно, даже остаться рядом, если та не будет против.       Но едва она оторвалась от дивана, как рука Кейтлин внезапно вцепилась в майку с силой, которой Вай от неё сейчас не ожидала.       — Я хочу здесь! — голос Кейтлин был резким, почти отчаянным. Она не просто просила, она умоляла. — Не уходи!       В её широко распахнутых глазах, в которых еще минуту назад плавала усталость, вспыхнул настоящий, животный страх. Страх остаться одной в темноте, страх, что этот хрупкий островок безопасности, который они только что создали, рухнет, едва Вай выйдет из комнаты.       И Вай, не раздумывая ни секунды, тут же села обратно. Её планы о удобном сне развеялись как дым перед этим простым, искренним страхом.       — Хорошо, — просто сказала она, ее голос был безмятежным и спокойным, словно она и не собиралась уходить. — Никуда не уйду. Останемся здесь.       Вай легла на диване с краю, оставляя максимально возможное пространство. Но Кейтлин, словно маленький, испуганный зверёк, устроилась не просто рядом, а в узкой полоске между Вай и мягкой спинкой дивана. И тогда, затаив дыхание, она медленно, с бесконечной осторожностью, опустила голову на грудь Вай. Руки прижала к себе, ладони сжались в кулачки, весь её вид выражал готовность в любой момент отпрянуть, будто она ждала, что её вот-вот оттолкнут, прогонят.       Но вместо отторжения ее встретило совсем иное. Вай, не говоря ни слова, просто притянула её к себе крепче. Объятие было не просто согласием, а утверждением, молчаливым, но безоговорочным:        «Ты нужна здесь. Ты желанна».       Затем ладонь Вай легла на спину Кейтлин — тяжелая, теплая, невероятно реальная. И начала медленно, ритмично выводить успокаивающие круги по её лопаткам. Каждое движение было обещанием. Обещанием защиты. Обещанием того, что никто не причинит ей боль, пока Вай рядом. Что можно расслабиться, можно закрыть глаза и, наконец, позволить себе уснуть.       Напряжение стало медленно покидать тело Кейтлин. Кулаки разжались, дыхание, до этого сбивчивое и поверхностное, стало глубже и ровнее. Она уткнулась носом в майку Вай, и в этом не было ничего, кроме доверия и потребности в близости. В этом тихом, темном пространстве между телом Вай и спинкой дивана она нашла то, что так долго искала ощущение полного, безоговорочного покоя.       Вай лежала на спине, одним ухом прислушиваясь к ровному стуку сердца под щекой, а другим к тихому ночному городу за стеклом. Трещины на небе, казалось, замерли, затаились, будто и сами были заворожены этой сценой. Гнев, что кипел в ней еще час назад, утих, превратившись в твердую, как сталь, решимость. Решимость защищать. Оберегать этот хрупкий покой, что наконец воцарился на её груди.       Кейтлин спала. По-настоящему. Сон был глубоким и безмятежным, без привычных содроганий и тревожных вздохов. Дыхание её было ровным и теплым, оно согревало Вай сквозь тонкую ткань майки. Пальцы Вай, все так же медленно и ритмично, продолжали водить по ее спине, даже во сне обещая, что она всегда будет рядом.       За окном мир был полон трещин, неразрешенных вопросов и старой боли. Завтра им предстоит снова столкнуться со всем этим. С Мэдди. С контрактом. С барьером, что угрожал разбить их реальность на осколки.       Но не сейчас.