Руки, что тянут карты

Спустя два дня Шанс сидел на подоконнике своей комнаты, прислонившись лбом к холодному стеклу. Его тело болело — после того "разговора" Айт стал особенно изобретательным в наказаниях. Каждый неверный взгляд, каждое промедление в ответе, даже слишком глубокий вдох в его присутствии — все теперь каралось немедленно и жестоко. Но странное дело — чем больнее было, тем спокойнее становилось внутри. Шанс ловил себя на мысли, что ждет этих моментов. Когда Айт прижимал его к стене, когда его пальцы впивались в кожу, когда он шептал на ухо что-то обидное и сладкое одновременно — в эти секунды Шанс чувствовал себя... нужным. Дверь открылась без стука. Шанс даже не обернулся — он уже знал, кто там. — Ты опять не пришел на ужин. — Голос Айта был спокойным. Слишком спокойным. Шанс медленно опустил ноги с подоконника, но не встал. Он знал, что это уже провинность. Айт подошел ближе. Его тень накрыла Шанса целиком. — Ты что, специально? — Он наклонился, схватив Шанса за подбородок. — Ты проверяешь, как далеко можешь зайти? Шанс не ответил. Он просто смотрел в эти холодные глаза, и что-то внутри него ёкнуло. Айт рассмеялся. — Ах ты маленький... — Он резко дернул Шанса на себя, заставив встать. — Ты хочешь внимания? Хочешь, чтобы я снова показал тебе, кто ты? Его руки уже расстегивали пояс, а Шанс... Шанс не сопротивлялся. Он стоял, опустив глаза, и чувствовал, как сердце бьется чаще. — Вот видишь, — прошептал Айт, прижимая его к стене. — Ты даже не пытаешься убежать. И Шанс действительно не пытался. Потому что где-то в глубине души он уже понял — это и есть любовь. Такая, какая ему положена. Когда Айт вошел в него, Шанс закусил губу до крови. Боль была острой, знакомой, почти... успокаивающей. — Ты мой, — шептал Айт, впиваясь зубами в его плечо. — Только мой. И Шанс кивнул. Потому что это была правда. Потому что другой правды у него уже не осталось. Шанс стоял, прижатый к стене, его тело напряжено, но не сопротивляется. Холодные обои впиваются в обнаженную спину, но эта боль уже ничего не значит по сравнению с тем, что делает Айт. Его пальцы впиваются в бедра Шанса, оставляя синяки, которые завтра будут цвести сине-желтыми пятнами. "Смотри на меня," — приказывает Айт, и Шанс повинуется, поднимая глаза. В них нет страха — только пустота и странная покорность. Айт улыбается. Он знает, что выиграл. Его движения резкие, без предварительной подготовки — он давно перестал заботиться о том, чтобы Шансу было комфортно. Да и зачем? Боль — часть процесса. Часть их... любви. Шанс стискивает зубы, но не издает ни звука. Он научился терпеть. Научился принимать это, как принимают дождь или ветер — что-то неизбежное, природное. Айт наклоняется, его губы касаются уха Шанса. "Тебе нравится это," — шепчет он, и это не вопрос, а утверждение. Шанс не отвечает. Но его тело отвечает за него — предательски, постыдно. Айт смеется — низко, глухо. Он ускоряет движения, зная, что Шанс уже на грани. Не от удовольствия — от перегруза, от боли, от этой извращенной близости, которая уже неотделима от его существа. Когда все заканчивается, Шанс падает на колени, его дыхание прерывистое, в глазах — слезы, которые он даже не пытается скрыть. Айт поправляет одежду, смотря на него сверху вниз. "Вот и все," — говорит он мягко, почти нежно. "Ты справился." И самое страшное — Шанс чувствует гордость. Потому что угодил. Потому что выдержал. Потому что, возможно, это и есть единственная любовь, на которую он способен.       Айт замер, его пальцы все еще сжимали бедра Шанса, но теперь его взгляд стал холоднее. Он заметил слезы — те самые, что скатились по щекам Шанса и упали на пол между ними. "Ты плачешь?" — его голос стал тише, опаснее. Пальцы впились в кожу Шанса еще сильнее, оставляя багровые следы. "После всего, что я для тебя сделал? После того, как позволил тебе почувствовать хоть что-то?" Шанс попытался отвести взгляд, но Айт резко дернул его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. "Нет-нет, ты не отвернешься. Ты будешь смотреть. Будешь видеть, что происходит с теми, кто не умеет быть благодарным." Он толкнул Шанса на пол, и тот упал на спину, ударившись локтем о паркет. Боль пронзила руку, но он даже не вскрикнул — научился молчать. Айт наклонился над ним, его дыхание ровное, спокойное, как у хирурга перед операцией. "Ты думаешь, слезы что-то изменят?" — он провел пальцем по мокрой щеке Шанса, затем резко провел ногтем, оставляя красную полосу. "Они делают тебя слабее. А я не терплю слабости." Он выпрямился, доставая тонкий кожаный ремень — тот самый, что Шанс уже узнал слишком хорошо. "Раз уж ты решил вести себя как ребенок, я буду обращаться с тобой соответственно." Первый удар пришелся по бедру. Шанс сжал зубы, но слезы текли сами — предательские, неконтролируемые. Айт наблюдал, как его тело вздрагивает, как кожа краснеет под ударами. Но теперь его интересовало не это. "Прекрати," — приказал он. Шанс попытался. Он закусил губу, сжал веки, но слезы все равно прорывались. Айт нахмурился. "Я сказал — прекрати." Он опустился на колени рядом с Шансом, его рука обхватила горло — не чтобы душить, а чтобы контролировать. "Если ты не остановишься сейчас, я дам тебе настоящую причину для слез." Шанс замер. Его тело дрожало, но глаза, наконец, стали сухими. Айт улыбнулся. "Вот видишь? Ты можешь, когда захочешь." Он отпустил его, встал, отряхнул ладони, будто стряхивая с себя что-то лишнее. "В следующий раз я не буду предупреждать." И, развернувшись, вышел, оставив Шанса лежать на полу — с красными полосами на коже, с комом в горле, но больше без единой слезы. Потому что он научился. Научился всему, чему хотел Айт.