Руки, что тянут карты

Сейф стоял в самом сердце особняка Айтраппеда – в подземной сокровищнице, за бронированными дверями. Поначалу он был просто объектом. Дорогой, эксклюзивной игрушкой, купленной на спор и ради щекотания нервов. Айтраппед любил приводить гостей, указывать на монструозную конструкцию и с загадочной улыбкой произносить: "Там спит Дракон". Предупреждения Рингмастера стерлись, как мел на доске, под напором его самоуверенности. "Разъедает душу? Ха! Моя душа позолочена и пуленепробиваема!" Но сейф манил. Невидимым холодком, исходившим сквозь сталь. Шепотом в слишком тихие ночи. Идеей запретного плода. Айтраппед начал задерживаться в сокровищнице дольше обычного. Просто посидеть рядом. Выпить коньяк, глядя на массивную дверь. "Что же ты там такое, дракончик?" – бормотал он, и в его голосе уже не было прежней легкомысленности, а была какая-то... навязчивость. Первый контакт. Не прикосновение. Нет. Просто взгляд. Он достал ключи. Все десять. Не для того, чтобы открыть – просто подержать в руках, ощутить их холодный вес, представив последовательность. "Щелк... щелк... щелк..." – он мысленно прокручивал звуки замков. Его пальцы сами собой повторяли движения. Это стало ритуалом. Вечерним. Обязательным. Мир за стенами особняка начал казаться блеклым, шумным, раздражающе несовершенным. Только здесь, перед сейфом, было... правильно. Спокойно. Холодно. Прошло полгода. Повод был глуп – крупный проигрыш в покер, уязвленное самолюбие. Ему нужно было что-то... особенное. Запретное. Доказательство своей власти над всем, даже над проклятиями. Он открыл сейфы. Один за другим. Холодный воздух бил в лицо. Свинцовый сверток лежал внутри последнего ящика, как мумия. Айтраппед снял толстые кожаные перчатки (защита? Глупость! Он же не трус!) и коснулся фольги голыми пальцами. Ледяная волна ударила по нервам, как ток. Не просто холод – вторжение. В ушах пронесся шепот, сливающийся в одно слово: Ненависть. Он отдернул руку, испуганно засмеявшись. "Эффектно! Прямо как в кино!" Но смех звучал фальшиво. Кончики пальцев онемели. И в груди зашевелилось что-то темное, липкое, как нефть. Раздражение на проигрыш вспыхнуло с новой силой, переходя в ярость. Он разбил дорогую вазу. "Дурацкий фарфор!" – прошипел он, и в его голосе была незнакомая хрипота. Распаковка. Еще месяц. Шепот стал настойчивее. Освободи. Возьми. Владей. Мир вокруг окончательно потускнел. Яркие костюмы стали казаться пошлыми, друзья – надоедливыми и глупыми паразитами, еда – безвкусной глиной. Только холод сейфа приносил облегчение. Однажды ночью, в приступе невыносимой тоски и гнева на все, он сорвался. Метался по сокровищнице, срывая с полок безделушки. Потом остановился перед открытым сейфом. Дрожащими руками (но уже не от страха, а от нетерпения) стал рвать свинцовую фольгу. Слой за слоем. Холод становился все пронзительнее, шепот превращался в навязчивый гул. Возьми. Возьми. Возьми. Клинок в руке. Фольга упала к его ногам свинцовой стружкой. Даркхарт лежал на черном бархате ящика. Не просто поглощающий свет – пожирающий его. Айтраппед замер, завороженный. Красота? Нет. Совершенство? Да. Совершенство абсолютной, первозданной Ненависти. Его пальцы сами сомкнулись на рукояти. Катарсис. Боль. Ледяная, прожигающая, пронзающая руку, плечо, добирающаяся до самого сердца. Он вскрикнул, но не отпустил. Это была не просто боль. Это было... очищение. Как будто гнойник прорвало. Весь накопившийся за день, за месяц, за жизнь мусор – раздражение, скука, претензии, мелкие обиды – вспыхнул ярким пламенем Ярости. И превратился в чистое, ледяное, кристаллизованное Отвращение. Он посмотрел вокруг. На свою роскошную сокровищницу. Золото – тусклое, жалкое. Картины – бездарная мазня. Драгоценные камни – куски цветного стекла. Дерьмо. Все это дерьмо. Взгляд упал на изящную фарфоровую статуэтку – подарок бывшей любовницы. Милое, улыбающееся личико. Раньше оно вызывало у него теплую усмешку. Теперь... Теперь оно вызывало Тошноту. Такую острую, такую физическую. Он взмахнул Даркхартом. Не для удара. Просто движение. Плавное, почти невесомое. Клинок, казалось, не встретил сопротивления, прошел сквозь фарфор, как луч света сквозь дым. Статуэтка не разбилась. Она... рассыпалась. Не на осколки, а на мелкий, мертвенно-серый порошок, осевший на пол бесформенной кучкой. Ни звука. Айтраппед посмотрел на порошок. Потом на клинок в своей руке. На нем не было ни пылинки. И в его душе не было ни жалости, ни сожаления. Только Удовлетворение. Глубокое, леденящее, как сам клинок. Он почувствовал, как Даркхарт пульсирует в его руке – уже не источником боли, а продолжением его собственной воли. Гул в ушах слился в ясный, холодный голос, который звучал уже не извне, а изнутри, из самой глубины его искаженного существа: "Вот так. Вот истина. Мир гнил. Люди – жалкие, глупые, шумные насекомые. Их улыбки – ложь. Их любовь – слабость. Их существование – оскорбление. Ты видишь теперь? Видишь сквозь пелену их лжи?" Айтраппед поднял взгляд. Его лицо, когда-то живое и капризное, теперь было маской из мрамора. Глаза, некогда сверкавшие азартом или доброжелательным высокомерием, стали плоскими, темными, как вода в заброшенном колодце. В них отражалась только холодная сталь Даркхарта. "Вижу," – прошелепел он. Голос был чужим, лишенным всех прежних интонаций. Холод клинка заполнил его полностью, вытеснив все теплое, все человеческое. Доброжелательный повеса умер в этой сокровищнице. Родилось нечто иное. Существо, для которого единственной правдой, единственной чистотой была всепоглощающая Ненависть. И Даркхарт в его руке слабо замерцал багровыми прожилками, как довольное око. Цикл искажения завершился. Раб нашел своего истинного хозяина. И хозяин этот был им самим, отравленным божественным ядом сфотх.