Цена волшебства

С Юлей они договорились встретиться в восемь и поужинать в кафе. Поэтому ровно в семь пятьдесят Виктор стоял у входа, нервно теребя ремешок часов. Уличный фонарь отбрасывал мягкий свет, вытягивая тени, которые казались живыми. Он посмотрел на витрину кафе – отражение показало его самого, слегка взъерошенного, в рубашке, тёмных джинсах и кожаной куртке – заехал домой, переоделся и почистил ботинки, которые после целого дня на пепелище подходили только для того, чтобы просить милостыню, а не идти на свидание. Юля появилась из тени, её тёмные локоны чуть покачивались, подпрыгивая и пружиня в такт шагам. Большие глаза, глубокие, как омут, поймали его взгляд, и Виктор почувствовал, как внутри что-то разлилось – не то тепло, не то тревога. Она остановилась в паре шагов, заговорила, и её голос звучал мягко, приятно, будто бархатом провели по коже: – Привет. Не замёрз? – спросила она, чуть наклонив голову. Виктор мотнул головой, пытаясь собраться. Но мысли путались, как будто кто-то невидимый перебирал их, выстраивая в своём, чуждом ему, Виктору, порядке. – Нормально, – он выдавил слабую улыбку и предложил Юле локоть. Её присутствие было слишком… ощутимым, как будто воздух вокруг неё вибрировал. – Пошли? Они вошли в кафе, мелодичный перезвон колокольчика над дверью действовал на нервы, и Виктор еле сдержался, чтобы не дёрнутся. Играла лёгкая музыка – что-то джазовое, идеально для первого свидания. Свет – приглушённый, исходящих от бра на стенах и небольших ламп под потолком, – создавал приятный полумрак, настраивая на романтический лад и разговоры по душам. Они выбрали столик в глубине, рядом с небольшим аквариумом с рыбками, и Виктор на минутку отвлёкся, смотря на неспешный танец гуппи. Но вовремя сообразил отодвинуть своей спутнице стул и присел напротив. Юля опустилась грациозным слитным кошачьим движением, руки её скользнули по краю скатерти, разглаживая несуществующие складки. В неверном свете ламп она, со своими темными густыми волосами, сейчас свободно рассыпавшимися по плечам черным расплавленным золотом, с большими глазами, сверкающими тёмными агатами, с чуть смуглой кожей – скорее загорелой, чем тёмной от природы, – казалась чертовкой, вышедшей из преисподней. Тёмно-красное платье выгодно подчёркивало фигуру, облегая до талии и мягко спадая по бёдрам, Юля вся оказывала на Виктора какое-то гипнотическое действие. Он моргнул, и понял, что девушка успела задать ему вопрос, пришлось переспрашивать: – Прости, не услышал, что ты сказала? – В облаках витаешь? – Юля рассмеялась низким, грудным смехом. – Ага, на тебя засмотрелся, – Виктор удивился сам себе, обычно его не прошибало так на комплименты. Он поправил воротник рубашки, чувствуя, как ткань слегка липнет к шее, не смотря на то, что куртку он уже снял, повесив на спинку стула. Юля улыбнулась, склонила голову над меню, и её волосы мягко упали вниз, заслоняя её обзор – пришлось ей пройтись по ним пальцами, заправляя за уши. Виктор поймал себя на том, что невольно следит за этим движением, будто оно само по себе заслуживает отдельной главы в какой-нибудь книге. «Красивая, – подумал он, – но что-то в ней… слишком идеальное, что ли?» Он тут же одёрнул себя: вот же заноза, уже ищет подвох там, где его нет. – Ты чего такой задумчивый? – Юля наклонилась вперёд и понизила голос до шёпота. – Да так, день тяжёлый был, – соврал он, хотя день был скорее странным, чем тяжёлым. Пепел Феникса, Ешая с её латынью и шпилькой в волосах… Стоп, о чём он вообще? Он же на свидании, а не в подвале с напарницей. – А ты как? Работа, всё такое? Юля рассмеялась. – Работа как работа. Люди болеют, я их лечу. Ничего героического, – она пожала плечами, но в её взгляде мелькнуло что-то неуловимое, будто она недоговаривала. – А ты, значит, герой? – Юля приподняла бровь. – Спасаешь мир от… чего там? Тёмных сил? Виктор фыркнул, откидываясь на спинку стула. «Если б ты знала, как близко к правде». – Ага, типа того. Ведьмы, колдуны, нелицензионные ритуалы, – сказал он, но голос прозвучал тише, чем хотелось. Её близость, её запах – что-то с нотами жасмина, тяжёлое, одуряющее – путали мысли. Он стиснул зубы, пытаясь сосредоточиться, но её улыбка, её голос, её движения были как магнит. «Это ненормально, Колосов. Что-то не так», – скользнула вялая мысль и тут же пропала, погребённая под потоком эмоций. Они сделали заказ, болтая ни о чём, и вскоре уже попивали лёгкое вино, ужиная равиоли с грибами и трюфельным маслом – выбор Юли, и уткой в апельсиновом соусе, которую Виктор заказал на автомате, потому что в меню были слишком длинные описания и ни одного знакомого названия, кроме этого. Вино оказалось белым, полусухим, с нотами яблока и чего-то ещё, что официант долго и страстно перечислял, пока Виктор не отключился и просто не кивнул. Он пил медленно, глядя, как Юля держит бокал – изящно, словно позировала для рекламной съёмки. Она говорила что-то о любимом режиссёре, кажется, Альмодоваре, и о том, как её раздражает, когда пациенты путают антибиотики с витаминами. Виктор кивал, улыбался, ловил отдельные слова и фразы, но в голове всё чаще всплывала мысль, как всплывает беззвучно пузырь из глубины: не может быть всё так гладко. Слишком вовремя. – Я на минутку, – сказала Юля, касаясь его руки, будто извиняясь. – В туалет. – Конечно, – ответил он, чуть сдавленно, когда её пальцы скользнули по его коже. Он смотрел, как она встаёт, как двигается – плавно, по-кошачьи, будто сцена уже репетировалась. Виктор откинулся на стуле, потирая виски. Кафе гудело негромкими разговорами, звяканьем ложек и ароматом свежесваренного кофе. Колосов попытался расслабиться, но тут стул напротив скрипнул, и кто-то плюхнулся на место Юли. Он поднял глаза и чуть не подавился воздухом. Ешая. Конечно, кто же ещё. – Ты серьёзно? – Виктор выпрямился, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси раздражения и какого-то странного предчувствия. – Ты что, следила за мной? Ешая закатила глаза, откидывая назад светлые волосы. В тёплом свете ламп они казались уже не серебристыми, а почти золотыми – теплыми, мягкими. Над головой у неё и вовсе возник ореол, который создавали более короткие пушащиеся прядки. «Рядом с Юлей она показалась бы ангелом», – подумалось ему. – Следила? – Ешая фыркнула, скрестив руки на груди. – Не льсти себе, Витя. Я просто проходила мимо. Увидела тебя, такого влюблённого, и решила спасти от неминуемой катастрофы. – Катастрофы? – Виктор потёр переносицу, чувствуя, как в груди закипает. – Это ты про что? Ешая придвинулась ближе, её глаза – светлые, с желтоватыми искрами света, как тот самый пепел Феникса – впились в него. – Про твою Юлечку, – сказала она, понизив голос. – Она тебе не пара, Колосов. И, знаешь, она вообще не та, за кого себя выдаёт. Виктор замер, пытаясь понять, шутит она или нет. Но она была тревожно-серьёзна, собрана. Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Ладно на работе, но рулить им в жизни, вертеть так, как захочет – такого Виктор не мог допустить. Дать слабину сейчас – показать, что он готов подчиняться ей в любой, даже самой странной прихоти. И если на работе он готов был принять авторитет Ешаи, то здесь и сейчас – вот уж увольте. – Да что ты вообще… – он выдохнул и прикрыл глаза рукой. – Я не ребёнок. Я сам разберусь, с кем мне встречаться. Она и не должна тебе нравиться! Ешая медленно отодвинулась, проводя между ними черту дистанции, её губы дрогнули, в начале – поджались в обиде, а после сложились в лёгкую, снисходительную улыбку. Она покачала головой укоризненно, будто он только что провалил какой-то важный тест. – Ну, предупреждён – значит, вооружён, – сказала она, вставая. Виктор кивнул, и Ешая ушла. Но осадок – неприятное чувство, будто он что-то упускает, – остался. И Виктор остался сидеть, чувствуя, как в голове роятся вопросы. Юля вернулась через пару минут. Улыбнулась, как ни в чём не бывало. – Что-то случилось? – спросила она, заметив его нахмуренное лицо. – Всё в порядке, – сказал Виктор. Сомнения отошли на второй план. Юля не та, за кого себя выдает? Что за глупости, право слово. У него всё под контролем – и эмоции, и мысли, и решения. Или же всё наоборот? Как вино, налитое в разбитую чашу – вроде налил, а уже вытекает сквозь трещины, сочится алыми каплями на пол. Глядишь – а чаша-то и пуста. И всё-то под контролем… Вино в бокале блеснуло, плеснулось, ударяясь о стенки. Они с Юлей выпили за успехи. Он сделал глоток, не чувствуя вкуса. Юля смеялась, вела пальцами по нитке жемчуга на шее, её зубы – белые, ровные, как кафельные – сверкали в свете ламп как-то хищно. Виктор слушал её, и в голове оставалось всё меньше мыслей и всё больше тумана, ваты. Сомнения утонули под потоком впечатлений: Юля поднимает бокал. Юля снимает с вилки кусочек гриба. Юля переплетает пальцы с его. Юля, Юля, Юля… – Может, проводишь меня? – Юля наклонилась ближе, и голос её в этот раз был мягким, как шёлк. Её пальцы скользнули по его запястью, лёгкие, но цепкие, и кожа под ними вспыхнула пульсацией, почти заболела. Виктор кивнул, не совсем понимая, соглашается он или просто подчиняется. Он не заметил, как они расплатились. Не заметил, как вышли. Юля взяла его под руку – и он, будто в тумане, шагнул за ней, следуя слепо, будто она была светом, истиной, его целью – он не помнил, как они встретились, и почему эта девушка вдруг стала так ему важна. Лишь чувствовал, что веки тяжелеют, будто кто-то налил в них свинца. Глаза чуть щипало, и он часто моргал, пытаясь избавиться от тумана перед ними и от неприятной рези – будто что-то попало на чувствительную поверхность. Снаружи было прохладно, улица пустела, фонари били жёлтым, а воздух казался вязким. Ночь налипала на кожу, ощущалась приторной и неприятной, обволакивала густой смесью выхлопов и запаха Юлиных тяжелых, дурманящих духов. Юля смеялась – и смех отдавался гулом где-то в затылке. Бокал вина – всего один, он точно помнил – стоял перед ним, на две трети пустой, с отпечатком его пальцев на стекле. Но голова кружилась, как после трёх. Она держала его за руку, но он не чувствовал пальцев, и не помнил, забрал ли куртку. Мир начал дробиться на кадры, как старый диафильм в заедающем проекторе. Кадр: такси, запах кожаных сидений, обшивка, по которой хотелось провести пальцем, чтобы понять, не снится ли она, Юлин голос, говорящий водителю незнакомый адрес. Кадр: тёмная улица, большой каменный дом, похожий на склеп, с узкими провалами чёрных окон, которые смотрят на него с жадностью, плотоядно. Дом тёмный, лоснящийся, покрыт тёмными плитами. Входная дверь деревянная – тяжёлая. Виктор мог бы в деталях описать эту дверь: каждую трещинку, каждый скол и каждую выбоину. Ручка двери была ледяной, гладкой, отполированной до блеска десятками рук, хватающих её ежедневно. В просторном подъезде было ожидаемо темно, где-то на уровне второго этажа тускло бликовала лампа. Кадр: лифты. Шаги по ковровой дорожке, тусклой, вытертой в середине, наверное, красной. Отчего-то Виктору казалось, что она непременно должна быть красной. Юля шла впереди, обернулась и улыбнулась – слишком широко. Губы растянулись в идеальной дуге. Виктор ответил неуверенной улыбкой, просто приподнял уголки губ. Они – губы – ощущались как резиновые, непослушные, будто кто-то вколол ему в лицо ударную дозу анестезии, и теперь оно – каменное. Виктор попытался сосредоточиться, собрать волю в кулак, но вместо этого только втянул судорожно носом воздух – душный, сладкий запах – вянущих цветов, приторного сиропа и чего-то гнилостного. Юля снова взяла его за руку, её шаги были бесшумными, а его собственные – наоборот, тяжёлыми, шумными, неловкими. Они оказались перед дверью квартиры – третий этаж, четвертая дверь, в самом конце коридора. Юля отперла её одной рукой, второй цепко держа его за запястье, словно боялась, что он может куда-то деться. Они вошли, и дверь за спиной тут же закрылась, защёлкнулась, как капкан. В абсолютной тишине этот звук напомнил Виктору выстрел, прозвучал он сухо и громко. Виктор моргнул, дёрнулся и осмотрелся. Комната, в которой они оказались, была погружена в темноту, но луна – яркая, полная, круглощёкая – заглядывала в окна, давая достаточно света, чтобы рассмотреть детали. Квартира внутри была намного больше, чем он мог себе представить. «Не иначе, какой-то нелицензионный артефакт расширения пространства», – подумалось ему. Простор комнаты – кажется, единственной во всей квартире – поражал: высокие потолки растворялись в густом полумраке, комната длилась вширь, и везде, куда доставал взгляд, была паутина. Он моргнул – и уже оказался среди шелковистых нитей. Они – повсюду. Паутина свисала с потолка тяжёлыми нитями, словно капли замёрзшего меда, вилась вдоль перил, стелилась саваном над диваном, охватывала мебель. Нити переплетались в замысловатые узоры: одни – тонкие, как шёлк, почти невидимые в тусклом свете, другие – толстые, липкие, поблёскивающие, как мокрые верёвки. В центре комнаты паутина сгущалась, образуя подобие кокона. Виктор почувствовал себя как герой дешёвого фильма ужасов: он хотел бежать, но не мог пошевелиться. Его разум кричал: беги, беги, пока можешь, но тело предавало. Юля повернулась к нему спиной. Плавно, как танцовщица, стянула туфли, потом кольцо с пальца, браслет с запястья. Последним вниз скользнуло платье, с тихим шорохом обнажая ключицы, спину, бёдра, ноги. Виктор скользил взглядом следом за платьем и заметил, как от центра позвоночника Юлии разошлись тонкие тёмные жилки, похожие на трещины в глазури фарфора. Её кожа задрожала, пошла волнами, как поверхность пруда, в который бросили камень. Он ещё раз моргнул – казалось, сейчас он только и может, что моргать, и больше не может ничего, даже двинуть рукой – и мир сжался до кадра: её тело начало меняться. Сначала это были руки. Они вытянулись, стали тонкими, неестественно длинными, пальцы изогнулись, а ногти заострились, превращаясь в чёрные когти, блестящие, как обсидиан. Спина Юлии выгнулась с хрустом, от которого у Виктора заныло в затылке, и из её позвоночника медленно, с влажным звуком, начали прорастать лапы – ещё четыре, помимо тех, в которые превратились руки и ноги, длинных, сегментированных отростка, покрытых тонким чёрным пушком. Они шевелились, подрагивали, словно пробуя воздух, а кожа на её боках натянулась, обнажая рёбра, и тут же расслабилась, принимая новую форму. Её лицо – о, её лицо. Она обернулась, будто наслаждаясь его реакцией. Глаза, бывшие ещё недавно карими, теперь множились: два стало четыре, четыре – восемь, и все они, чёрные, бездонные, смотрели на него с жадностью. Рот растянулся в ужасающей улыбке, губы разошлись, обнажая ряды мелких, острых зубов, похожих на иглы. На них потихоньку собирались капельки мутного яда. Юля была чудовищна, у Виктора сжался желудок, горло перехватило. Виктор зажмурился в страхе, адреналин зашкаливал, кровь шумела в ушах и внезапно туман, который до этого затягивал его мысли, отступил. Он представил себе гладкую поверхность озера – непременно холодного, ледяного, с чистой, прозрачной водой, сквозь которую видно коричневато-зелёные камушки на дне. Он мысленно нырнул в эту благодать, представляя, как смывается, слетает с него всё лишнее – у него теперь уже не осталось ни единого подозрения в том, что он попал под ментальное воздействие. Хорошо, что он заметил это вторжение, пусть и было уже, скорее всего, слишком поздно. Но очистить сознание от этой закладки хотелось нестерпимо, поэтому он представлял, как тугие струи стекают с волос, смывая с него навязчивый след чужой ворожбы. На секунду ему показалось, что он всемогущ – сейчас только захочет и сможет освободиться от любого воздействия. Но поток силы иссяк также, как появился – неожиданно. Мысли прояснились, стали кристально чистыми, понятным, окончательно – его собственными. Виктор попытался вспомнить сегодняшний вечер и ужаснулся – столько всего он натворил. Пропустил кучу звоночков-сигналов, а ведь мог раньше сообразить, понять, что Юля – не Юля. Она – существо. Паучиха. Дитя Арахны. Огромная, чёрная, переливающаяся, вся в изогнутых ломаных линиях. А ведь его предупреждали. Сейчас, пока Юля заканчивала превращение, он только и мог, что думать. Думать, анализировать и ругать себя за беспечность. Почему-то особо неприятно было от того, что Ешая так просто отступила. Не стала его убеждать, просто согласилась и ушла. Знала ли она, что Юля – арахнид? Скорее всего да. Так неужели ей было всё равно, что станет с непутёвым напарником? Или один хищник просто уступил другому? Юлия тем временем заметила перемену в нём. Её паучьи ноги замерли, многочисленные глаза сузились, изучая его. Она склонила голову, когти мягко щёлкнули. – Ах, – выдохнула она, голос тоже изменился, стал глуше, хрипел и уже больше не мог очаровать. – Ты сбросил мои чары. Как любопытно. Виктор сглотнул, но он не отвёл взгляд. Юлия рассмеялась – сухой, шуршащий звук, мерзкий, как скрип металла по стеклу. – Ты впитал какую-то энергию, верно? – прошипела она, её глаза блеснули. – Использовал её, чтобы вырвать свой разум из моих тенёт. Но это не спасёт тебя, Виктор. Ты всё ещё в моей паутине. Подумать о том, где он мог впитать энергию, Виктор не успел. Паутина поймала его мгновенно, обвила лодыжки. Он попытался сделать шаг – и упал. Но не вниз – в нити. Они натянулись, приняли его, как сеть. Он завис, почти не касаясь пола. Он задёргался, снова обретя свободу движения, но нити стали затягиваться. Они прикасались к коже, резко липли к свободным её участкам, рвали одежду. Юля – он не придумал, как назвать её иначе – шагнула ближе к нему, её лапы цокали по полу, паутина дрожала, передавая вибрацию через нити, сковавшие его тело. Виктор не мог пошевелиться, но его мысли были свободны, ясны, и это бесило её. Она наклонилась, её дыхание – жаркое, кислое – коснулось его лица. – Что ж, тебе же хуже. Теперь ты будешь чувствовать всё, – прошептала она, и в этом шёпоте – сотни голосов, сотни жертв. – Каждую секунду, пока я буду пить твою жизнь. Он чувствовал себя мухой, попавшей в ловушку, – беспомощным, но всё ещё живым, всё ещё осознающим. Она заметила это и осклабилась – её пасть растянулась шире, обнажая ряды острых, иглоподобных зубов, между которыми мелькал раздвоенный язык. – Ты будешь жить до рассвета. Эту ночь я буду питаться твоими страхами, твоими мыслями… – Она подняла одну из своих длинных, сегментированных лап и коснулась его щеки когтем, оставляя неглубокую царапину. – А когда солнце коснётся горизонта, я заберу самое ценное. Твою жизнь. Все твои соки, твою силу – всё, что делает тебя тобой. Виктор чувствовал, как нити впиваются в кожу, впитываясь в поры, оставляя на теле клейкий след. Они оплетали его грудь, живот, бёдра, стягивая, как корсет, но не душа, а будто впитывая тепло. – Почему… рассвет? – выдавил он, голос садился, пересыхая. – Потому что это время, когда мир просыпается, – прошипела Юля. – Когда энергия хрупка, как тонкая нить. Когда Юля отступила, её голос зазвучал откуда-то сверху: – Маринуйся, Виктор. Думай о своей жизни. Вспоминай всё, что ты теряешь – каждый момент, каждую надежду. Это сделает твою душу ещё вкуснее. Затем она начала уменьшаться, о, как бы Виктор хотел в этот момент быть свободным. Тогда он бы смог просто раздавить её – и сделал бы это с наслаждением, хотя никогда не испытывал фобии перед насекомыми. Но увы – сейчас он мог только наблюдать, как Юля выползает в окно обычным маленьким паучком – дар Арахны своим детям быть незаметными в реалиях нового мира. Тишина обрушилась на комнату, тяжёлая и гнетущая, нарушаемая лишь редким скрипом паутины, да тяжёлым дыханием Колосова. Он был обречён. Он знал это. Попытался дёрнуться, проверить, есть ли хоть малейшая слабость в её тенётах, но нити лишь затянулись сильнее, словно насмехаясь над его жалкими усилиями. Боль была тупой, но постоянной, она растекалась по рукам и ногам, высасывая силы и лишая желания сопротивляться. Его взгляд метался по комнате – от завешенных паутиной окон до запертой двери, от кокона в центре до теней в углах, – но выхода не было. Нигде. Как он мог поддаться её обаянию, не замечая, что она плетет вокруг него свои чары, как паук плетёт сеть вокруг ничего не подозревающей мухи? Он был слеп, как всегда. Слёзы обожгли глаза, но Виктор моргнул их прочь, стиснув зубы. Нет, он не сдастся. Не так просто. Колосов начал осматривать паутину внимательнее, выискивая хоть малейшую слабину. В тусклом свете он заметил, что нити в углу слева казались чуть тоньше, чуть менее натянутыми. Может, там есть шанс? Он дёрнулся, проверяя их прочность. Паутина скрипнула, натянулась, но не порвалась. Боль пронзила запястья, свежая кровь потекла по рукам, горячая и липкая, но он продолжал, стиснув зубы до хруста. Должен быть выход. Должен. Но время текло неумолимо. Он чувствовал, как воздух в комнате меняется – становится острее, чище, время явно близится к рассвету. Ещё март – ночи длинные, и почти по-зимнему морозные. Скоро она вернётся. Скоро всё закончится. Надежда таяла. Он закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, проклинал себя за беспечность, за то, что не прислушался, за то, что позволил себе стать жертвой.