Цена волшебства

Никто, конечно же, его не съел. Ни в тот день, ни в последующий. Хотя через неделю у него действительно впервые в жизни... попросили. Просто попросили. Крови. В лице Ешаи читалось напряжение, и вся её фигура, тонкая и гибкая, была натянута, как струна – казалось, она только и ждала, что он рассмеётся и откажется. Но Колосов с замиранием сердца смотрел, как ему – лично ему, Виктору, персонально – приоткрывается панцирь, жесткая броня, которую напарница носила ежедневно. И сейчас была готова снять. Впервые за месяцы их работы напарница позволяла себе быть уязвимой. Он сглотнул, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле, и медленно закатал рукав рубашки, обнажая запястье: – Так хоть знаю, что не съешь кого-то ещё, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти шутливо. – А то ночью придётся трупы после твоих трапез прятать. В шутке, как водится, была доля истины. Наверное, дело было в новом задании, которое им выпало – мысли о нём не давали спокойно спать ночью накануне, царапая душу и скребясь внутри нехорошим предчувствием. Он ожидал подвоха – словно ступал на тонкий лёд, под которым таилась тёмная вода, готовая поглотить каждого, кто оступится. На бумаге всё выглядело гладко, обыденно – заброшенная деревня в часе езды от Москвы, где-то в Московской области, в тени живой и вполне современной деревушки, названной Новой Слободой. Старая Слобода, её мрачный двойник, уже лет тридцать стояла пустой, заросшая бурьяном. Отчёты, которые Виктор перечитывал до рези в глазах, были лаконичны: анонимные звонки от местных жителей, трижды за последние две недели. Люди из новой деревни шептались о странностях в старой, говорили о тенях, мелькающих в окнах давно мёртвой церкви, о шорохах, доносящихся из её недр, и о фигуре – высокой, закутанной в чёрный плащ, которая смотрела на них из разбитых окон. Были и другие подробности – неофициальные, о которых местным жителям, конечно же, не рассказывали. Один из городских «сталкеров» – на деле же подросток, решивший поискать приключений – залез в развалины, чтобы поснимать ролик для блога. Через три дня его нашли. Не в церкви, а в болоте неподалёку, в низине за полем, где вода была чёрной и густой, как нефть. Тело Артёма лежало на илистой кромке, бледное, словно вырезанное из мрамора. Ни капли крови. В прямом смысле. Судмедэксперт, которого вызвали на место, был в замешательстве: вены и артерии парня были пусты, словно кто-то высосал из него всю жизнь. Вампир? Но это-то и было странным. Вампиров было мало и каждый был на счету – на контроле у клана, под наблюдением. У них сейчас, по словам Ешаи, на носу очередной пересуд власти – передел сфер влияния после того, как предыдущий глава ушёл, устав от жизни и выбрав для себя местечко под палящим солнцем. И всё же… кто-то пришёл сюда. И питался. Это злило Виктора, тревожило. Неужели кто-то решил набраться сил таким образом – тихо, в стороне от клановой политики, прячась в болотах и на руинах? Ешая молчала, задумчиво глядя в окно, но по тому, как она поджала губы, было видно – она тоже всё понимает. – Вопрос дня – наконец сказала Ешая, не оборачиваясь. – в том, кто этот вампир. Если судить по манере… это либо кто-то из новообращённых, свеженьких, кто ещё не умеет прятаться, зато полон наглости. А может, и нет. А может, это кто-то из вкрай оборзевших стариков, кому давно плевать на правила. Кто-то, кто чувствует себя настолько вольготно, что не считает нужным даже прикрываться. Виктор кивнул, но его мысли были где-то далеко. Он представлял старую церковь, о которой говорили местные: её серые стены, заросшие плющом, разбитые окна. Он видел перед глазами – слишком живое воображение порой может стать проклятием – тело Артёма, лежащее в болоте, с пустыми глазами, устремлёнными в небо, которое отражалось в них, словно замерло на фотоплёнке сетчатки – высокое и недосягаемое. Живое небо в мёртвых глазах. Он видел перед глазами фигуру в чёрном плаще, которая, возможно, уже ждала их в развалинах. Его пальцы невольно сжались в кулаки. Он хотел сказать Ешае, что это дело – ловушка, что кто-то играет с ними, как с марионетками. Но вместо этого лишь пробормотал: – Поедем на место. Посмотрим сами. Во всяком случае – он всего лишь человек. Так чего трястись над своими страхами, лелеять подозрения? У него не предусмотрен третий глаз в комплектации, нет связей с астралом и уж тем более – дара прорицания. А все предчувствия – от лукавого. Или от недосыпа. Ешая вон, спокойна и собрана, а это значит, что всё под контролем. И всё же он вздохнул: – Не нравится мне всё это. Напарница на секунду остановилась в дверях, бросила на него короткий взгляд через плечо и тряхнула головой. В этом жесте он прочёл явное «Как будто мне это нравится». Первым делом они отправились в морг. На этом настояла напарница – она утверждала, что ей жизненно необходимо для успокоения собственных нервов взглянуть на покойного «сталкера». – Только нам с нашей профессией спокойствия прибавлять может вид трупа… – мрачно вынес вердикт Колосов, заходя следом за Ешаей в приземистое здание. Морг располагался в неприметном районе на юге Москвы – в стороне от оживлённых улиц, в глубине промзоны, окружённой серыми складами и ржавыми заборами. Это был ведомственный объект, скрытый от посторонних глаз. Снаружи здание выглядело удручающе: низкое, одноэтажное, с облупившейся штукатуркой блевотного цвета. Узкие окна, затянутые мутным стеклом, едва пропускали свет, а над входом висела металлическая табличка без надписей. Единственным намёком на его назначение был слабый запах хлорки, который просачивался через щели в двери, смешиваясь с сыростью весеннего воздуха. Внутри же морг встретил их холодом и потрескавшейся плиткой, которая когда-то скорее всего была белой. Вдоль коридора тянулись тусклые флуоресцентные лампы, одна из которых мерцала, отбрасывая неровные тени на пол. В воздухе висел тяжёлый запах – смесь антисептиков, формальдегида и чего-то металлического, неуловимого, что Виктор всегда ассоциировал с самой смертью. Из вентиляции доносился низкий, едва слышный присвист. Коридор вёл к главной комнате – секционной, где хранились тела, связанные с делами отдела. Дверь в неё была тяжёлой, стальной, с круглым окошком, затянутым матовым стеклом. Над дверью висела табличка с выгравированной надписью: «Секционный зал. Посторонним вход воспрещён». Виктор невольно задержал дыхание, когда Ешая толкнула дверь, и они вошли внутрь. Вдоль стен выстроились холодильные камеры, их дверцы были покрыты царапинами, словно кто-то пытался выбраться (вполне возможно, так и было), а на одной из стен висела доска с приколотыми листами – отчёты, графики, фотографии, некоторые из которых Виктор предпочёл бы не видеть. Виктор ненавидел морги. Не то чтобы он боялся мёртвых – работа приучила его к виду тел, изуродованных или нетронутых, но всё равно вызывающих какой-то внутренний протест. Тем более, что этот морг был другим – здесь, в ведомственном отделении, куда свозили жертв паранормальных явлений, атмосфера словно пропиталась чем-то большим, чем просто смерть – остатками энергетических следов, которые не умирали даже после остановки сердца. Виктор чувствовал, как его кожа покрывается мурашками, несмотря на тёплую куртку. В центре комнаты на металлическом столе лежало тело. Ешая подошла первой, привычно натянула резиновые перчатки и откинула край простыни одним резким движением. Виктор наклонил голову, разглядывая мертвеца. Его кожа была не просто бледной – она казалась прозрачной, как тонкий лист восковой бумаги, сквозь который проступали тонкие синие линии вен, пустых и высохших. Тело было нетронутым: ни синяков, ни порезов, ни следов борьбы. Ешая нахмурилась. Она провела пальцами по шее трупа – медленно, тщательно. Затем по рукам, груди, животу. – Никаких проколов, – проговорила она. – Ни укусов. Ничего, что указывало бы на вампира. Виктор подошёл ближе. Тело казалось не просто мёртвым – выключенным, разряженным. Он вспомнил лампу, в которой перегорела спираль: с виду цела, а света нет. Дверь скрипнула, и в комнату вошёл судмедэксперт – мужчина лет пятидесяти в тёмно-синем халате, уставший после дежурства. Аккуратно подстриженные волосы на макушке стояли торчком – будто он много раз хватался за них, взъерошивая. На щеках пробивалась темная щетина, делая их почти синими – нездорово бледными. Он кивнул им, подошёл к телу, снял очки и потёр переносицу. – Я пытался найти в нём кровь – и ничего. Её нет. Вообще. Ни в тканях, ни в сосудах. В костном мозге – минимум. И то без давления, – сказал он, глядя мимо них. – Он не истёк кровью, она не вытекала – на коже ни единого пореза. Она просто... исчезла. – Испарилась? – медленно уточнил Виктор. – Будто бы. Но без термических следов. Без разрушения тканей. Понимаете, при сушке, при жаре, при испарении – остаются следы. Тут – ничего. Всё чисто. Он вздохнул. – Такое ощущение, что кровь "откачали"… аккуратно и грамотно. Не физически. А… энергетически, если хотите. Хотя я даже не знаю, возможно ли такое. Виктор посмотрел на Ешаю – из них троих только она могла сказать, есть ли способ выкачать кровь без единого следа. Но Ешая смотрела на труп задумчиво и жевала губу – то прикусывала её, то полностью выпускала. Виктор кашлянул, и напарница чуть вздрогнула. Внимательно осмотрела ложемент и повернулась к нему: – Я не знаю, есть ли такой способ, но не удивлюсь, если найдутся умельцы. Одно мы можем сказать точно – версия с вампиром больше не состоятельна, а значит, нам прямая дорога на место происшествия – смотреть, осматривать и думать. Она в последний раз посмотрела на труп и остановилась, хотя уже хотела выйти. Подошла ближе быстрым шагом, склонилась, будто пыталась рассмотреть что-то мелкое, почти незаметное. Колосов встал у неё за спиной и проследил за направлением взгляда – она смотрела на запястье. Там у парня была татуировка – какие-то линии, ломаные, кривые, словно от разряда молнии, пересекающие всё предплечье от запястья до локтя. – Смотри, – сказала она, указывая на тонкие линии. – Это не просто узор. Это следы латентной магии. У парня были способности, Виктор. Он был сенсором. – Сонсором? – переспросил Виктор. Он знал, что есть какое-то такое название для редкого вида людей с даром чувствовать сверхъестественное, – часто становились мишенями для аномалий. Но Артём? Подросток, снимающий ролики для блога? – Не сонсор, а сенсор, – поправила Ешая, её тон стал резче. – Он мог видеть или чувствовать то, что скрыто от обычных людей. Возможно, он даже не осознавал этого. Но эта способность… она сделала его лёгкой добычей. Что-то в той церкви почувствовало его дар и использовало его. – Если это не вампир, то что? – Виктору больше нравилась версия с вампиром хотя бы потому, что вампир – это нечто привычное, изученное. Вампир – это не какая-то непонятная хрень, с которой неизвестно, как бороться. – И почему он умер в болоте, а не в церкви? Ешая медленно покачала головой. – Что-то в той церкви вытянуло его кровь и силы, но не сразу. Он ушёл, но процесс продолжался. Это как… как если бы его связали с чем-то, что продолжало питаться им. Сенсор, сказала Ешая. Прекрасно. Значит, церковь не просто высосала кровь, она ещё и выбрала парня с даром, как какой-то гурман, предпочитающий редкое вино. Решение ехать в Старую Слободу было принято с такой скоростью, что Виктор едва успел моргнуть. – Ладно, – буркнул он, поправляя куртку и направляясь к выходу. – Но если эта церковь решит сожрать и нас, я запишу в отчёте, что это была твоя идея. – Я лично залезу той твари в пасть, чтобы не писать отчёт, – рассмеялась Ешая, выходя на улицу и вдыхая полной грудью. Дорога до церкви была долгой и нудной. Виктор крутил баранку служебной машины, впереди плыла полоска асфальта, дорога убегала под колёса с ровной скоростью 80 километров в час, а напарница рядом развалилась на кресле и дирижировала сама себе руками, подпевая старенькой магнитоле, воткнутой в прикуриватель. Плоский голос сипло вываливал из динамика: – Жизнь на Марсе, смерть на Юпитере, на Луне есть лунные кратеры… Она, похоже, наслаждалась моментом. Подпевала не всегда по нотам, кое-где фальшивила и размахивала пальцами в такт. Колосову почему-то думалось, что мимо нот она поёт специально – он ведь слышал, как красиво звучала от неё латынь. Но зацикливаться на этом не хотелось, тем более что настроение с отметки «паршивое» поползло вверх, и он сам не заметил, как стал постукивать по кожзаму руля, отбивая такт. Виктор краем глаза наблюдал, как у Ешаи дергаются на запястье тонкие кожаные ремешки и блестящие браслеты – свет ловился в металле, отражался на лобовом стекле. За окном расстилались поля – голые, промёрзшие, серо-жёлтые от старой травы. Снег лежал в канавах упрямыми грязными островками, покрытый коричнево-черной коркой, ноздреватый. Маячили и мелькали темные силуэты деревьев – скрюченные, голые, еще не обросшие листвой и не сбросившие зимнее оцепенение, они напоминали застывшие кривые пальцы, цепляющиеся за низкие облака. Когда они свернули на просёлочную дорогу, асфальт сменился разбитой грунтовкой, усыпанной ямами, и напарнице пришлось оторваться от руководства невидимым оркестром, чтобы схватиться за ручку над дверью – иначе её шатало по всему салону и пару раз занесло на Колосова. Он, оторвав одну руку от руля, придержал Ешаю, не давая ей окончательно навалиться на него. Она только фыркнула, и села ровно, крепко сжимая ручку и всем видом показывая, что акция была разовая и повторный полёт не повторится. Магнитола, стоило им свернуть, начала шуметь. Помехи Виктор объяснил тем, что они уехали слишком далеко от города, и уже был готов выключить глючащий аппарат, как тот ожил, кашлянул и затянул новую мелодию. Голос был женский. Глухой, далекий, как из старого кассетника, забытого в пыльной коробке на чердаке. – …избави нас, Господи, от стрелы летящей во дни… от беса полуденного… от глада и от мрака… Голос дрожал, как свеча на сквозняке, прерывался, заглушался шумами, но после снова пробивался и наполнял пространство автомобиля. За ним грянул хор, затянул так жалобно, что Виктору мгновенно стало тоскло. Хор был тоже женский, нестройный, будто церковный распев, искажённый до неузнаваемости. Ешая медленно повернулась к магнитоле. – Это что за…? Виктор помедлил, потом хрипло ответил, будто оправдываясь: – Это должно было быть «Авторадио». Или максимум – «Милицейская волна». Он нажал кнопку, чтобы переключить частоту – но ничего не произошло. Тогда он отключил магнитолу вовсе, и звук даже замолк, но только лишь затем, чтобы после разразиться с новой силой. Виктор растерянно посмотрел на напарницу, которая втягивала носом воздух, и ноздри её хищно раздувались, как у зверя, почуявшего что-то. Глаза у неё сверкали, как у настоящей кошки: зло, рассерженно, Колосову почудилось: если бы не треклятая магнитола, до сих пор тянущая псалмы, он бы услышал, как Ешая шипит. Низко, с предупреждением. И в этот момент хор снова загудел, и слова, выдохнутые в динамик, прозвучали особенно чётко: – …ибо пришёл час, и ты уже стоишь у врат… Виктор дёрнул бровями, и правая рука сама легла на коробку передач. Он выжал педаль, прибавил газу, и машина задрожала всем корпусом, заскакав по кочкам. Подвеска жалобно ухнула. Подъехав к краю поляны, за которой и стояла церковь, он остановился. Хор в последний раз протянул что-то невнятное и замолк. Тишина оглушила – абсолютная, тяжёлая, она опустилась внезапно, и в ней не было слышно даже звуков собственного дыхания. Они вышли из машины молча, захлопнули двери и встали, впереди, чуть приподнятая на пригорке, возвышалась церковь. За ней виднелся лес, а чуть в стороне начиналось топкое болото, где и нашли Артёма. Разрушенная церковь, обвитая молодыми соснами, кустами рябины, а летом наверняка и жгучей крапивой – покинутый костяк храма, сложенный из красного кирпича и когда-то побелённый. Но теперь краска облезла, обнажая красное, и кирпичи выглядели выцветшей плотью давно усопшего великана, а там, где когда-то был вход, зияла тёмная арка. Купол был местами ещё цел, но зарос мхом, а венчавший его крест давно исчез, поэтому пустое навершие с немой укоризной пялилось в небо. Напарники переглянулись, и Ешая сделала первый шаг. Потом ещё один. Шурша ботинками по грязной земле и суглинку, она медленно пошла к развалинам, точно зверь, подкрадывающийся к логову другого зверя – чужого. У Виктора перед глазами тут же развернулись варианты развития событий, и он перехватил Ешаю за запястье, удерживая: – Подожди, стоп. Я пойду первым. Она обернулась – глаза сверкнули, прищурились, как у кошки, которой попытались запретить прыгнуть на подоконник. Ешая фыркнула, выдергивая руку, и её браслеты звякнули. – Почему это? Колосов, ты в себя поверил что ли? Я разберусь. У меня, знаешь ли, нюх на такие штуки. – Она ткнула пальцем в сторону церкви. – Вот именно поэтому я иду первым, – отрезал он, шагнув вперёд, чтобы перегородить ей путь. Его куртка зацепилась за колючий куст, и он раздражённо дёрнул ткань, освобождая её. – У тебя дар, Ешая. Как у того парня. А я – обычный человек, безо всяких магических финтифлюшек. Если там, – он кивнул на чёрную арку входа, – что-то жрёт сенсоров, то я для него просто пустое место. А ты – как красная тряпка для быка. Ешая скрестила руки на груди, её губы изогнулись в насмешливой улыбке, от которой Виктору захотелось привычно отступить, уступить ей право решать, как быть и что делать, но это проклятое предчувствие… – Ой, да ладно, Колосов, не начинай. Я не девица в беде, которую надо спасать, если там что-то есть, я почувствую его раньше, чем оно почувствует меня. – Слушай, я не спорю, ты крутая. Но если эта хрень в церкви выбрала Артёма из-за его дара, то ты для неё – ещё вкуснее. Я иду первым, и точка. Если там пусто, ты сможешь войти и дальше нюхай свои магические следы – унюхайся. Ешая закатила глаза, её пальцы нервно теребили ремешок на запястье. – Ты невыносим, знаешь? – Она шагнула ближе, её голос понизился до шёпота, но в нём было больше раздражения, чем злости. Виктор открыл рот, чтобы возразить, но замер, услышав слабый шорох из церкви – словно кто-то внутри перебирал сухие листья. Он посмотрел на тёмную арку, и его сердце сжалось. Туман вокруг церкви сгущался, и в одном из разбитых окон мелькнула тень – быстрая, неуловимая, но достаточно реальная, чтобы его нервы натянулись, как струны. Ешая тоже заметила движение, и её лицо стало серьёзнее, чем обычно. – Ладно, – буркнул он, сдаваясь, но только наполовину. – Вместе пойдём. Ешая закатила глаза и, притопывая ногой, великодушно подождала, пока он смотался в машину за детектором. Она фыркнула, скрестив руки, и пробормотала что-то вроде: «Герой, блин, без игрушки своей ни шагу». Но Виктор только отмахнулся, роясь в багажнике, где среди всякого хлама – от топора до забытой кем-то краски по металлическим поверхностям, – лежал его главный козырь: детектор аномалий, он же «Эмка», как окрестили его в отделе за серийный номер, выгравированный на ручке «AETHER-SCANNER 13-M». Аппарат весил прилично – почти как триммер, с длинной штангой и овальной рамой на конце, обвитой медными жилами. Вдоль штанги тянулся витой провод, а на ручке крепился основной модуль – коробка с продолговатым циферблатом, тумблерами и индикатором-амулетом в центре. Где-то внутри тихо постукивало – будто сердце. – Смотри, не разбей что-нибудь, – ехидно замечает Ешая, указывая пальцем на неловкий раструб детектора. – С чего ты взяла, что там хоть что-то уцелело? – Виктор настраивал оборудование, поэтому видеть улыбку напарницы не мог, но предполагал, что она есть. – Иногда мне хочется верить в чудо. – Угу, только вот чудес нам и не хватает, – пробормотал Колосов, включая экран на ручке детектора. Он щёлкнул тумблер. Аппарат дрогнул в руке, тихо загудел, лампочка над шкалой заморгала. Стрелка на циферблате дёрнулась и замерла на отметке "2" из "10". – На подходе почти ничего. Но здесь… – он сделал шаг вперёд, стрелка дёрнулась. – О, пошла, родимая. Ща затрещит. Они двинулись к входу. Чем ближе к порогу, тем сильнее начинал гудеть корпус «Эмки», стрелка вибрировала в районе "4" – слабо, но упорно. – Ты это чувствуешь? – спросил он, скосив взгляд на напарницу. – Чувствую. Как будто тяга... внутрь. Но какая-то истончённая. Это место ощущается как лакуна, которая давно голодает. Слабая, но живая. Виктор кивнул. Лакуна или нет, это место ему не нравилось – было зябко и противно. Ботинки шуршали по старым подгнившим листьям, чем ближе они подходили к церкви, тем чаще на земле им попадались обломки кирпичей, осколки камней и какие-то металлические куски, идентифицировать которые Колосов не мог при всём желании. Церковь приняла их с гнетущим, тягучим безмолвием. Когда Виктор ступил на порог – всё же первый, чуть обогнав напарницу, тут же недовольно заворчавшую у него за спиной, Эмка салютнула ему значком «шесть». Вся работа с этим аппаратом напоминала Колосову игру в «холодно-горячо», и сейчас, например, было уже «тепло». Припекало, скажем так. Внутри церкви было темно и сыро, окна давно выбиты и некоторые из них – заколочены досками или закрыты листами фанеры. От этого в здании царил зловещий полумрак, в нём кое-где сквозь щели в крыше пробивались лучи бледного света. В углу покосившийся алтарь, сваленные обломки – сырые доски, видимо, от лавок. Мох на каменных плитах. Иконный ряд – у дальней стены, в полутьме. На него падал один-единственный отблеск света, отчего позолота, ещё не до конца сошедшая и потускневшая, бликовала. Был бы Виктор поэтом или художником – обязательно сказал бы что-то подходящее или написал бы картину, посвященную увядающей жизни, а за образец взял этот вид. Но он был человеком простым, поэтому просто повёл плечами, поудобнее устраивая лямку Эмки между лопаток. – Шесть и два. Шесть и четыре. Падение на шесть и один… Уже тепло… – он щёлкал кнопками, помечая координаты. – Параметры колеблются, но не выбиваются. Центр аномалии где-то здесь. Ешая стояла посреди зала и жмурилась, поворачивая ладони – Виктор знал, что смотрит она не глазами и видит явно больше него. – Ничего, брат, мы с тобой и сами с усами, – погладил он по штанге Эмку, передразнивая напарницу, пока она не видит. – Колосов, ты оборзел в край! – Раздалось незамедлительное, и Виктор подавил в себе детский порыв показать Ешае язык, тем более что он подошёл к алтарю, и Эмка радостно хрюкнула, демонстрирую скачок до восьмёрки, – Тем более, что усы тебе не пойдут. – Лучше скажи, что ты видишь? – Он подошёл к напарнице, провёл вокруг неё детектором, – Ты вот в Эмке не светишься, странно… Он даже потыкал Ешае в ногу рамкой, после чего еле увернулся от пинка. Шуточное противоборство разрядило обстановку, и Виктор чуть выдохнул. Место ощущалось крайне гадко – постоянно свербело между лопаток, тянуло поёжиться и сжаться, стать как можно меньше, чтобы тебя ни в коем случае не заметили, не увидели… Кто? Он понятия не имел. Он просто чувствовал холод, будто его вымораживало изнутри. – Если бы ты слушал внимательнее инструктаж, ты бы знал, что я внесена в систему и на меня этот прибор реагировать не будет, – Ешая снова прикрыла глаза, – Ничего не вижу. Точнее, вижу сразу всё и это «всё» мешает рассмотреть что-то конкретное. – Инструктажи для слабаков, – проворчал Виктор, переводя «Эмку» к дальней стене. Он прошёл мимо ряда икон – и тут аппарат взвыл. Высокий писк, глухой треск – словно рация поймала помеху. Горячо! – Стой, – он отступил. – Вот здесь. Смотри. Кажется, нашёл источник. Ешая подошла, оглядела иконы. Старые, облупленные, со следами влаги, местами покрытые плесенью, местами – рассохшиеся. Была и пара глиняных – чудом уцелевших, видимо, со сбитыми краями и отколотыми изразцами. Ни одна не излучала ничего особенно… магического. Ешая стояла, уперев руки в бока, и скептически смотрела на прибор. – Мне кажется, он нам врёт, и источник не в этом месте, – она бесцеремонно ткнула в аппарат пальцем, и тот, будто назло, показал «десяточку» –  Ты не чувствуешь, а Эмка чувствует, – Виктор не знал, кому верить – всё же какая-то аномалия в иконах была, по крайней мере, раньше прибор не подводил. – Ну, тогда ищем глазами. – Ешая вздохнула, и уставилась на иконостас. Пять минут они осматривали его, и только тогда Виктор заметил рюкзак у стены. – Подожди, а это чьё? – Он перевесил на плечо прибор и наклонился, подбирая находку. В рюкзаке были заплесневевшие бутерброды, термос, фонарик и нож, а неподалёку валялась камера – с трещиной на корпусе, будто её кто-то швырнул, и к рюкзаку она уже «прилетела с ускорением». Зарядки в камере было немного, но на пару просмотров видео должно было хватить, поэтому Виктор уверенно зашёл в галерею – и на побитом экране появились значки последних роликов. – Держи пальцы, чтобы не зависла, – пробормотал он, включая запись. На экране замигала трясущаяся картинка. Тёмная арка входа, дыхание. Изображение дрожит, прыгает. Артём заходит в церковь, в кадре – те же стены, покрытые мхом и трещинами, и иконы, тускло поблёскивающие в свете его фонарика. – Ребята, вот это место! Старая Слобода, заброшенная церковь. Смотрите, какие стены – как будто сто лет никто не трогал! – Камера поворачивается, выхватывая покосившийся алтарь, заваленный обломками досок, и ряд икон у дальней стены. – Я пробрался сюда через поле, там ещё мост старый, чуть не провалился, прикиньте! А тут пахнет как в подвале… Артём шагает вперёд, его кеды хрустят по битому кирпичу. Камера дергается, свет фонарика мечется по стенам, выхватывая то кусок облупленной штукатурки, то тёмное пятно плесени. Он подходит к иконам, и его голос становится тише, но в нём всё ещё сквозит азарт: – Смотрите, иконы какие-то… старые, но странные. Вот эта, видите? – Камера приближается к одной из икон, тусклое изображение лика ещё неплохо видно, но местами краска отколупалась, обнажая что-то чёрное, маслянистое, будто кто-то разлил смолу под святым образом. – Тут под золотом… что-то чёрное. Как другая икона. Он замолкает, дыхание становится тяжёлым, неровным, словно он преодолевает какое-то препятствие. Камера дрожит сильнее, фокусируется на иконе на секунду, а после чуть опускается, теперь видно только край образа. Голос Артёма становится заторможенным, почти сонным: – Какая она… красивая… Раздаётся глухой стук, изображение кувыркается, и камера падает на пол, показывая только треснувшие доски. А потом запись обрывается. Виктор и Ешая переглянулись и одновременно перевели взгляд на иконостас. Тот образ, что привлёк внимание Артёма, стоял чуть сбоку, ближе к окну – возможно, поэтому краска на нём пострадала сильнее, чем на остальных. Они шагнули ближе и, не трогая руками, принялись рассматривать роспись, ища то, что показалось странным блогеру. Со стороны это, наверное, смотрелось бы даже смешно – двое взрослых людей, спрятав руки за спину, сосредоточенно пыхтели над дощечкой, пытаясь что-то разглядеть. Холод, который Виктор чувствовал с самого начала, стал сильнее, словно кто-то засунул ему в грудь кусок льда. Особенно сильно тянуло от икон – их тусклые лики, покрытые плесенью и трещинами, будто смотрели на него, и он поймал себя на том, что старается не встречаться с ними взглядом, даже если рассматривает вблизи. Ешая, наоборот, держалась уверенно, она словно убедилась, что ей ничего не грозит – если в начале она вела себя скованно, то теперь расслабилась, пальцы свободно скользили в воздухе, словно она ткала невидимую паутину, пытаясь уловить магический след. – Ничего не чувствую, кроме легкого озноба, – пробормотала она, нахмурив брови. – Странно, спит она, что ли? О том, что будить это – чем бы оно ни было – не лучшая идея, Виктор сообщить напарнице не успел. Она протянула руку, и кончик её пальца коснулся иконы там, где краска отходила, а после Ешая осторожно ковырнула край. Виктор стоял рядом, держа «Эмку», которая вдруг взвыла, как рассерженная сирена. Стрелка скакнула снова до 10, а индикатор загорелся красным, издавая высокий писк. – Еш, аккуратно! – рявкнул он, но было поздно. Большой кусок верхнего слоя краски отвалился, падая на пол с сухим шорохом, и под ним открылось другое изображение – искажённое, жуткое лицо с пустыми глазами, кривым ртом и кожей, похожей на чёрную смолу, будто кто-то нарисовал демона, спрятав его под святым ликом. Воздух в церкви сгустился, стал плотным, как кисель, затрещал озоном, и Виктор машинально сделал шаг назад, сжав рукоять детектора. Он ощущал, как от иконы тянет не просто холодом – бездной. – Какая… она красивая, – тихо, с восхищением выдохнула Ешая. Виктор тут же повернулся к ней. Тон её голоса был неестественным – не её, словно чужой человек говорил Ешаиным голосом. Она смотрела на лик, не отрываясь. Пальцы поднялись снова, теперь уже тыльной стороной ладони она медленно провела по иконе, почти любовно. Зрачки у неё стали широкими, затмили радужку. Губы приоткрылись, дыхание стало мелким. – Еш, – тихо сказал Виктор, – не смей… Он узнал эти слова – те же, что сказал Артём перед тем, как пропасть. Виктор потянулся к ней, но Ешая уже шагнула ближе к иконостасу. И вдруг дёрнулась – еле заметно, но резко, как если бы кто-то потянул её вперёд за тонкую ниточку, закрепленную где-то на макушке. Она снова провела рукой по иконе, и указательный палец прилип к поверхности, а после и сама ладонь тоже – икона притягивала её ближе и ближе, гипнотизировала и не отпускала, присосавшись. Виктор читал про чёрные иконы. Когда-то, на третьем месяце службы, они мелькнули в одном из архивных дел – чертовы лики, маскирующиеся под обычные. Их писали вручную, особой краской, чаще всего один и тот же человек, после – проносили в церкви, прятали, а потом уже, «по недосмотру», давали дорисовать сверху традиционный лик. Кто-то, где-то, когда-то всегда «ошибался». Они не действовали на обычных людей – не трогали, не искушали. Но если у тебя под кожей пульсирует хоть капля дара, если ты хоть раз видел то, чего не должно быть, – черный лик почувствует. И потянет за ниточку. Эта икона, видимо, попала сюда таким же способом, после смерти «хозяина» – художника, колдуна, или кем бы он ни был – оголодала. И теперь устроила настоящую охоту на «одарённых». Вся эта информация всплыла в голове Колосова мгновенно, он помнил про чёрные лики почти всё. Описания. Симптоматику. Методы распознавания. Последствия контакта. Почти всё. Кроме самого главного. Как с ними бороться. Тем временем Ешаина ступня хрустнула по камню, и она дернулась вперёд, теперь уже явно не по собственной воле – будто пальцы слиплись с росписью. Глаза её стали мутными, и губы дрогнули в полуулыбке. – Виктор, – произнесла она, но голос вышел шепчущим, еле живым. – Мне тепло. Колосов потянул её за плечо – попробовал. Но тут же отдёрнул руку – казалось, он тронул не женщину, а опустил ладонь в сухой лёд. На поверхности кожи появилось красное пятно, как от ожога. – Ну и что теперь? – выдохнул он, глядя на неё, но обращаясь к самому себе. – Сжечь, поломать, выкинуть? Или она нас первыми испепелит? А икона… Икона продолжала смотреть. Лицо, выведенное чёрной краской, казалось живым. Не в привычном, человеческом смысле, а живым как вещи, пропитанные чужой волей. Как будто лик под старой позолотой слышал, вдыхал, прислушивался. Но – не к нему. Виктор вдруг понял это отчётливо: на него не смотрят. Глаза иконы скользят по нему, не задерживаясь, не цепляясь, будто он невидимка, пустота. Впервые за последнее время он радовался тому, что всего лишь человек – оказывается, в этой слабости есть и свои плюсы. Виктор судорожно соображал, что ему делать. Оторвать Ешаю от иконы он не мог, звать на помощь – слишком долго. Мысли крутились, звенели, перекатывались гулкими шарами, но оставляли после себя лишь пустоту в голове – ни одна из них не казалась ему верной, ни одна не приносила с собой решение. Кто-то смотрел на него. Это он ощутил спиной, точно и резко, сквознячок коснулся затылка, заполз под воротник, и Виктор обернулся, тут же замечая призрачную фигуру. В арке входа, окутанной лёгким туманом, стоял кто-то, высокий, худой, в длинной рясе, напоминающей монашескую. Лица не было видно – капюшон отбрасывал глубокую тень и ему показалось, что там вообще ничего нет – только пустота. Фигура не двигалась, не бросалась, не рычала – просто висела в воздухе, слегка покачиваясь. И уж этот-то гость – Виктор отчего-то был уверен – его видел. Монах – так про себя он окрестил это видение – чуть дернулся к нему, не подошёл, а скорее подплыл. Или как ещё можно назвать способ передвижения, которым пользуются привидения и духи? Во всяком случае, фигура ногами не шевелила, да и не знал Колосов, есть ли у неё в принципе ноги. Там, где заканчивалась темная ряса, начинался туман, который не давал разглядеть наличие конечностей. Виктор поймал себя на мысли, что с нездоровым интересом пялится на низ рясы, и тут же поднял голову, отмечая, что фигура подплыла совсем близко. Направленная на неё Эмка выдавала стандартный для этого места результат, так что Виктор немного поуспокоился – чем бы ни было это привидение, оно не страшнее того, что он видел. Колосов уже потянулся во внутренний карман куртки за небольшим амулетом с рунами, который когда-то пытался использовать против одержимого, и начал припоминать, что в таких случаях говорила Ешая – он не питал иллюзий на счёт того, что сможет повторить слово в слово, но мог бы попробовать. Стоило ему вытащить камень, как монах замахал рукавами рясы, поднял руку и указал куда-то за спину Колосова – там находилась его напарница. Виктор отошёл в бок так, чтобы одновременно видеть и тень, и Ешаю. Проследив за направлением призрачного рукава – руки из него видно не было – понял, что указывает гость – или наоборот, хозяин? – на икону. – Ну и чего ты хочешь? – Спросил Виктор скептически, не понимая, чего ждать. Ешая всё ещё стояла у иконы, её пальцы дрожали, а губы шептали что-то невнятное, и это волновало его куда больше, чем призрак в рясе. Монах же, словно понимая его растерянность, упорно указывал на икону, не пытаясь подплыть ближе, – видимо, знал, что его присутствие и без того действует на нервы. – Да я понимаю, что с этим что-то надо делать, но что?! – Раздражённо рявкнул на фигуру Виктор. Та его услышала – опустила рукав, а после сделала характерное движение, словно сломала невидимую вязанку дров о колено. А потом ещё раз – медленно, с усилием, словно показывал, как разорвать что-то прочное. Уничтожить? Виктор ухватился за эту мысль, она ему неожиданно понравилась – он же не сможет сильно навредить Ешая, если уничтожит физический носитель той гадости? Этот монах – явно не просто призрак. Он был кем-то, кто знал, что эта икона – ловушка, высасывающая магию из одарённых, вроде Артёма, Ешаи. Может, он сам её создал, этот чёрный лик, спрятанный под обычной росписью, и теперь, спустя годы, застрял здесь, обречённый предупреждать тех, кто осмелится войти? Или он был хранителем, который пытался остановить паразита, но не успел, попав в его сети? Или просто первой жертвой, чья душа так и не нашла покоя? Виктор смотрел на фигуру, и, несмотря на холод, лезущий под куртку, несмотря на страх, который шевелился где-то в животе, он вдруг почувствовал благодарность – за то, что этот монах, кем бы он ни был, дал ему подсказку. Верить или нет – это уже его выбор, но предчувствие, впервые за последние сутки, молчало, не подавая признаков беспокойства. Поэтому Виктор решил рискнуть. – Ладно, понял, – пробормотал Колосов, затаив дыхание, и шагнул к иконе. Она выглядела ветхой – всего лишь потемневшая доска, проведшая много времени в сырости, покрытая местами паутиной, местами – выщербленная, исколотая. Виктор почти поверил, что стоит только нажать, как икона треснет, развалится и раскрошится, как старый сухарь. Он уже протянул руку, но тут же его пальцы обожгло морозом – таким лютым, что он крепко выругался, перед глазами заплясали пятна. Виктор отпрянул, стиснув зубы, потряс рукой, пытаясь вернуть ей чувствительность. – Чёрт! – выдохнул он, посмотрев на монаха, который всё ещё стоял в стороне, и его капюшон, казалось, слегка наклонился, будто в знак сочувствия. Виктору захотелось извиниться за ругательства, но извиняться перед призраком казалось странным, поэтому выбрав нечто среднее, он примирительно проворчал – Простите. Голыми руками эту дрянь не взять. И тут его осенило. Топор. Тот самый, старый, туповатый, всё ещё лежит в багажнике, забытый после прошлой вылазки. – Жди здесь, – бросил он Ешае, словно она могла куда-то деться. Виктор посмотрел на монаха и добавил: – И ты… не подходи, ладно? Монах не ответил – да и как бы он ответил? – но его руки опустились, и Виктор, чувствуя себя идиотом, который разговаривает с тенью, рванул к выходу. Туман на улице стал ещё гуще, обволакивая поле белёсым саваном, и машина в этом мареве казалась скрюченным скелетом древнего монстра. Виктор бодро добежал до неё – его подгоняли мысли о напарнице, оставшейся в церкви, и ему думалось, что с каждой секундой промедления шансов спасти её всё меньше, будто сама жизнь утекает сквозь пальцы, как песок. Чужая жизнь. Это осознание заставляло сердце отстукивать дробь в бешеном ритме, а пальцы – дрожать. Дыхание сбивалось, вырываясь облачками пара, которые тут же растворялись в тумане. Колосов сжал руку в кулак, злясь на себя за эти чувства. Короткие ногти впились в ладонь, оставляя лунки. Ему сейчас нужна трезвая голова – только расчёт. Он открыл багажник, порылся среди хлама, и вот он – топор, с потёртой деревянной рукоятью и поцарапанным лезвием, которое всё ещё выглядело достаточно грозно. Виктор взвесил его в руке, словно прикидывая – сможет ли оно справиться с предстоящей задачей? Топор лёг в руки приятно – тяжело. Подумав, надел перчатки – может, они его и не спасут, но точно придадут уверенности. Своеобразный эффект плацебо – он прикрыл руки, а значит, ничего не почувствует. Когда он влетел обратно в церковь, запыхавшийся, с лёгкими, горящими от бега, Ешая стояла там же, у иконы, но чуть дальше, чем раньше – на расстоянии вытянутой руки, будто на мгновение очнулась и попыталась отойти. Теперь была главная задача – как сломать икону, не замёрзнуть и не задеть напарницу? Виктор стоял перед иконой, сжимая топор в руках, и чувствовал, как его внутренности выкручивает невидимая рука, безжалостная и цепкая. Его взгляд скользнул по чёрному лику, – искажённое лицо его по-прежнему не видело, как будто он был пустым местом, невидимкой, никчёмной пылинкой в этом пропитанном магией месте. Виктор чувствовал к этой иконе почти ненависть, глухую, ворочающуюся в груди неподъемной громадой. И всё же, несмотря на это, было и сопротивление. Перед глазами всплыла другая картина: лето, бабушкина деревня, деревянный домик, пахнущий вишнёвым вареньем, свежим хлебом и свечами, старенький иконостас в углу комнаты. Тонкие, аккуратные руки бабушки поправляют рушник, а потом, наклонившись, она целует образок. И он – маленький, босой, с царапинами на коленях – стоит и смотрит, затаив дыхание, как она шепчет слова молитвы почти беззвучно. Вспомнился ему и храм в деревне, где иконы сияли ризами, как кусочки настоящего солнца – возможно, детство делало воспоминания ярче, чем они были на самом деле, но сейчас он верил в то, что место, куда водила его бабушка, на самом деле было волшебным. Тогда он верил, что иконы – это что-то святое, доброе, защищающее. А теперь? Теперь он держал топор, готовясь разнести в щепки одну из них, и эта мысль жгла. Колосов замер, и на секунду ему показалось, что не сможет. Рука ослабла. Он никогда не был особо верующим, но сейчас что-то мешало ему, не давало действовать. Он посмотрел на монаха, который, кажется, не собирался уходить. И вдруг тот поднял руку – медленно, торжественно, – сложил пальцы в щепоть и направил их на Виктора. Перекрестил. И тогда всё внутри стало легко, просто, понятно: это не икона, это ложь. Притворство. И он имеет право. Виктор повернулся к иконе, поднял топор, и руки – даже в перчатках – тут же обожгло холодом, как будто он сунул их в ледяную воду. Тем не менее, он стиснул зубы и нанёс первый удар по краю доски, откалывая от образа брусок. Лезвие топора вошло в дерево с сухим хрустом, икона застонала. Это был даже не звук – по помещению прошла низкая вибрация на пределе слышимости, но ощутимая физически, Виктора обдало ледяным воздухом. Зато напарница моргнула. Впервые за последние пару десятков минут она медленно прикрыла глаза, а после снова широко распахнула их. Выражение её глаз не изменилось – оно было всё таким же пустым, но Колосову само движение уже показалось добрым знаком. Он ударил снова и замер, чувствуя, как воздух вокруг уплотняется, мешая двигаться. Теперь его обдало жаром, и он покачнулся, а церковь, казалось, затаила дыхание, а после посмотрела прямо на него – впервые. Он спиной, грудью – всем телом – чувствовал этот взгляд, злой, обиженный, словно он нанёс подлый удар в спину, словно от него удара не ждали, и это было удивительно. Церковь дрогнула, гигантским великаном расправила плечи, тяжело и шумно задышала, навалилась на него пластами силы, прижимая к полу. Но Колосов, даже чувствуя это давление, всё равно медленно продолжил замахиваться. А потом… зашептало. Раздался шорох, шум, как от множества голосов. Тонких, полных непонимания. «Ты же такой же…» «Предатель…» «Пустышка…» «А сам, сам, сам!» – этот голосок звучал совсем по-детски, взвизгивал и растягивался, словно где-то кричал маленький мальчик. Виктор стиснул зубы, сделал шаг назад, упёрся ногой и снова рубанул. С доски слетела очередная щепка, и лик исказился – будто гримаса боли застыла на нём. Чёрная краска вздулась, пошла трещинами и пузырями, будто волдырями. Рук он уже не чувствовал, был только холод и покалывание маленьких иголочек, топор норовил выскользнуть, но Виктор перехватил его покрепче и снова нанёс удар. Он вспомнил слова паучихи, на которые тогда не обратил особого внимания: «Ты впитал какую-то энергию, верно?» Что значит, он такой же? Он тоже может впитывать магию? Но своей у него точно нет – это первым делом проверили при переводе на службу в отдел, просканировали энергетическое поле, даже брали анализ крови – он был пуст. Пустышка. Которую можно наполнить чем угодно. Приободрившись – теория выглядела достаточно интересной и требовала дальнейшего обсуждения с напарницей, а для этого нужно было освободить эту самую напарницу, – Виктор обошёл образ и ударил с другой стороны. Он понимал, что обычную доску уже бы сто раз расколол на две части – однако эта, видимо, сопротивлялась. «Ты мог бы питаться магией, тянуть её... Ты же голоден? Ты вечно голоден, ты голоден как я. Чувствуешь, как питательна её сила? Ты врёшь себе, ты прячешься», – нашёптывало ему на ухо на все лады разными голосами: женскими, мужскими, детскими. Он успел нанести ещё пару ударов, один из которых был особенно удачным – дерево хрустнуло и откололся большой кусок, половина которого приходилась на лик. Теперь он был разделён на части, искажён и изрублен до неузнаваемости – Виктор постарался, превращая в щепу слой с краской. Воздух взорвался волной энергии, из разбитой иконы хлынул целый поток и заметался по зданию, не зная, куда ему деться, а потом устремился к Колосову. Грянул колокольный звон, громкий, неожиданный, резкий – ощущение было, что он сам находится в центре гигантского колокола. Виктора отбросило назад, и он врезался мешком из плоти и костей в стену – вначале плечом, после боком, чувствуя, как хрустят рёбра, а топор вылетает из рук, звеня по каменному полу. Ешаю отпустило, завертело и отбросило – прямо на него. Её локоть больно прилетел ему в солнечное сплетение, и под веками будто вспыхнуло настоящее солнце – яркая вспышка боли пронеслась по телу. Какое-то время Виктор просто лежал, пытаясь заново научиться дышать. Он даже не пытался сдвинуть напарницу, которая изломанной куклой лежала сверху, только прислушался: живая, дышит. Легкие горели огнём, руки – тоже. Он чуть приподнял голову, и успел увидеть, как тает темная фигура в углу, перекрестив его ещё раз и благодарно кивнув. После этого силы закончились, и Виктор откинулся назад. По церкви прокатилась ещё одна волна, но она уже почти не задела их, была слабой, сходящей на нет – только шевельнула волосы, обдала рябью сквозняка щёки и пропала. Каменные стены продолжали дрожать, как будто само здание было живое и теперь корчилось в агонии, потеряв свою паразитическую сердцевину. Навалилось чувство насыщения. Виктору казалось, что он сейчас лопнет – изнутри что-то распирало, давило на желудок и плескалось, грозя перелиться через край. Он будто снова объелся – чувство было близким к тому, что он чувствовал, когда Макс выкрутил напряжение на артефакте Кащеевых, но гораздо, гораздо сильнее. Одна из деревянных опор, поддерживающих крышу, с грохотом упала, осыпая пол пылью и гнилыми щепками, церковь постепенно начинала рушиться, ломаться, роняя хлопья побелки, штукатурку, обломки кирпичей. Нужно было уходить. Немедленно. Сквозь клубы пыли и дрожащего воздуха Виктор заметил рядом низкое окно. Наполовину заваленное, но в нём ему виделось спасение. Не думая, он подтащил Ешаю к нему, просунул вперёд, положил на подоконник, придерживая, и сам забрался следом. Наружу он не выбрался – выпал, таща за собой напарницу. Откуда только силы взялись? Уже за пределами церкви он поднялся на четвереньки – эта поза показалась ему наиболее устойчивой, – и отполз, оттаскивая Ешаю тоже на некоторое расстояние от здания. Ладони и колени колола трава, пачкала сырая жирная глина. Почти в безопасности, на мокрой, холодной земле, с шумным выдохом он позволил себе упасть. Дождь моросил, джинсы тут же напитались влагой, куртка отсырела. Спину ломило, грудь сжимало. Но он был жив. Она – тоже. Они оба были живы. Сколько они так пролежали, Виктор не знал. Он не хотел двигаться, и только смотрел на облачка пара, вырывающиеся изо рта, зачем-то считая их. Он вообще любил считать – это его успокаивало. Примерно на четыреста двадцать восьмом облачке Ешая дернулась – он устроил её голову у себя на плече, чтобы щекой чувствовать изменения в дыхании напарницы, на большее сил у него не хватило. Она перевернулась на спину, но не слезла с его руки, теперь они оба смотрели вверх, не веря, что выбрались. – Ты… ты цела? – Связки подводили, поэтому вопрос получился сиплым. С трудом повернув затёкшую шею, он увидел совсем близко её бледную щёку с полосой грязи – то ли пыль, то ли сажа. – Цела? – повторила она. – Не знаю. Посмотри сам. Может, чего сломалось? Виктор угукнул, но смотреть не полез – если шутит, значит, относительно в порядке. Ком в груди растворился, и он успел удивиться тому, что всё это время, оказывается, дышал через раз, ожидая момента, когда напарница очнётся. – Я серьёзно, – прохрипела Ешая, – ты меня спас. Это… трогательно. – Я не хотел, чтобы… С тобой что-то случилось, – в этом было легко признаться себе, а вот сказать ей – трудно. Но ему казалось, что только что он перешёл грань, заступил черту. И теперь может рассказать Ешае всё, что угодно, самый потаённый секрет, самое тёмное желание – если она того захочет, конечно. Ешая блаженно выдохнула, согнула ноги в коленях, но вставать не спешила. У Колосова появилось сомнение – может, всё же стоило проверить целостность её костей? У него-то явно есть легкое обморожение рук и трещина где-то в ребре, от этого каждый вдох достаётся с болью, но зато – он ощущает себя полностью живым. Мыслящим, существующим. Додумать дальше он не успел – напарница завозилась, а после, затихнув, спросила: – Проси, чего хочешь? Виктор пожал плечами. Хотел сказать, что делает это просто так. Что он не собирается требовать плату за спасение. Но потом вспомнил, кто перед ним, и как давно они играют в эту игру – фраза Ешаи прозвучала скорее ритуалом, чем действительно признанием того, что она готова заплатить. И, кажется, несла в себе скрытый смысл – его признали не просто достойным, его признали равным. – Я… может быть, позже назначу цену, – наконец выговорил он, сам не узнавая своего голоса. – Вот это уже звучит правильно, – просто сказала напарница, – Начинаю тобой гордиться, милый. – Ты же знаешь, я не совсем такой, как ты, – пробормотал Виктор. – Теперь я уже не уверена, – покачала головой Ешая, это движение он ощутил отчётливо, – ты так легко выпил эту скверну досуха. Сейчас ведь объелся? Колосов прислушался к себе – чувство тошноты от переполнения никуда не делось. – Есть такое, – он не знал, куда деть излишки, которые хватанул сам не понимая, как. Как будто он – это просто сосуд, в который по ошибке налили слишком много, и теперь содержимое просачивается сквозь трещины, капает на внутренности, обжигает. – Ну, ты же понимаешь, что обычный человек так не может. Даже ведьма не всегда может. – Ты хочешь сказать, я... маг? – неуверенно спросил он, тут же почувствовав себя дураком. – Нет. – Ешая выдержала почти МХАТовскую паузу. – Ты пустышка. Колосов нахмурился. Повернулся к ней чуть больше, уловив в этом слове слишком много разных оттенков, ни один из которых не внушал оптимизма. – Я не знаю, как сказать иначе, – продолжила она. – Это редкое явление. Иногда рождаются такие... люди. Они не создают магию, не проводят её в привычном смысле, не имеют дара. Но умеют её забирать. Гасить. Поглощать. Называй это как хочешь. Отлично, теперь он ещё и «явление» – мечта всей жизни, етить её за ногу! – Ты уверена? – Пока нет. Но у меня уже три сигнала, – произнесла Ешая, загибая пальцы. – Первое – ты сам снял чары Юльки. Второе – ты пережил выброс, который должен был испепелить. И третье… – она повернулась к нему лицом, их глаза встретились, – ты работаешь со мной. Колосов моргнул. Один раз. Второй. Потом хмыкнул: – Это ты сейчас комплимент сделала или диагноз поставила? – И то, и другое, – усмехнулась Ешая, но тут же вновь посерьёзнела. – Виктор… если ты и правда пустышка – не просто "нулевой", а вот такой, как я думаю, – это не просто редкость. Это сила. Страшная, неудобная – но сила. У тебя есть то, чего нет у других. Ты можешь гасить порчу, вытягивать аномалии, отбирать у других – и использовать. – И что теперь? В собес за справкой? – Нет, – она подняла руку, и едва заметно щелкнула его по лбу – скорее просто приложила ладонь. – Теперь ты должен решить сам, готов ли ты с этим жить. Или будем дальше притворяться, что ты просто человек. Он не ответил сразу. Лежал, чувствуя, как с его шеи стекает капля дождя, попадая за воротник. – Я подумаю, – наконец выдохнул он. – Но сперва... надо дойти до машины. Или я тут на сырой земле пущу корни. – Ага, – легко согласилась напарница, и они продолжили лежать. Небо над ними было густо-серым, но Виктор зачем-то сказал: – Какое небо голубое. – Мы не сторонники разбоя, – протянула Ешая голосом лисы Алисы из советского кино. Смех прокатился над полем, влетел в обезображенные руины, заметался между стенами. Впервые за долгое время на Старую Слободу опустился покой.