Chapter lll—До последнего вздоха
Канаэ рванула вперёд, и в тот же миг воздух разорвали вспышки дыхания Цветка. Её меч мелькал, будто танец лепестков в буре — стремительный, точный, грациозный. Она двигалась так, словно танцевала с самой смертью, и это восхищало… того, кто стоял перед ней.
Доума лишь слегка отступил, улыбаясь, как на приёме, где его развлекают лучшим из возможных зрелищ. Его тело двигалось плавно, с театральной лёгкостью, будто всё это было игрой — причём игрой, где он точно не проиграет.
> «Как красиво…» — размышлял он, уворачиваясь и одновременно создавая ледяные клинки, взмывающие с пола. «Она совсем не похожа на других. В ней нет ярости. Нет ненависти. Только сияние. Чистота. Какая редкость…»
Один из его клинков метнулся к Канаэ — она отбила его, но другой, вылетевший сбоку, рассёк её плечо. Тонкая кровь капнула на деревянный пол.
Доума наблюдал за этим с удовольствием, почти благоговением.
> «Как же это... прекрасно. Как снежинка, упавшая на цветок. Хрупкость в бою, свет среди мрака. Она не кричит, не проклинает меня, как остальные. Её глаза… они полны печали. Но не страха. Не злобы. Почему?»
— Почему ты не злишься, Кочо-сан? — спросил он почти искренне. — Ведь я убил столько… столько невинных. Ты должна меня ненавидеть. Кричать. Плакать.
Канаэ, сжав зубы, снова рванула в атаку. Цветок за цветком — техника сменялась, изящество скользило по лезвию её меча. Однако даже она понимала — этот демон не простой. Его сила была пугающе стабильной, и даже его игра в «любезность» не могла скрыть истинную суть чудовища.
— Я не дам тебе… забрать ещё одну жизнь, — проговорила она сдержанно. — Ты не поймёшь… ты слишком пустой, Доума.
Он замер. А затем засмеялся — тихо, певуче, как кто-то, кто вдруг понял глупую шутку.
— Ах… ты права. Во мне действительно нет ни радости, ни горя, ни ненависти. Только… пустота. Но знаешь… ты её почти наполняешь. Вот почему ты мне так нравишься.
Он бросился вперёд. В его руке появились веера — ледяные, резкие. Он начал танцевать свой собственный танец: неутомимый, жестокий, смертельный. Каждый его взмах вызывал шквал холодного ветра, смертоносных кристаллов, режущих пространство, как лезвия.
Канаэ почти не успевала. Она отскакивала, кувыркалась, парировала, но осколки льда оставляли кровавые полосы на её теле.
> «Ты устаёшь…» — с нежностью подумал Доума. «Ты такая хрупкая, такая уставшая. Позволь… я освобожу тебя от этого. В этом будет милосердие. Ты ведь сама его ценишь, не так ли?»
— Отдохни, Кочо-сан. Тебе не нужно страдать. Позволь мне подарить тебе вечность. — Его голос был сладким, как яд, и в нём сквозила истинная опасность. — В моих руках ты будешь самой прекрасной из замерших кукол.
Канаэ задыхалась. Она чувствовала, как тело слабеет. Но внутри пылал последний огонь. Её глаза сузились, и, несмотря на боль, она сказала:
— Лучше я… умру человеком, чем стану твоей куклой.
С этими словами она снова прыгнула вперёд, вложив в движение всё, что осталось: силу, волю, последние капли жизни.
