Тёмные зеркала Бангкока

Дождь не прекращался три дня. Он не лил стеной, а висел в воздухе густой, липкой пеленой, просачиваясь под кожу, в мысли, в кости. Бекки пыталась забыть тот вечер, тот взгляд, те слова. «Тени говорят с тобой?» Теперь они шептали в щелях ветхого общежития для персонала клуба, в скрипе кровати, в ритме капель по жестяной крыше. Она почти не спала. Кошмары стали ярче, отчётливее: это были не просто ощущения, а обрывки образов — холодный пол под коленями, резкий запах антисептика, отражение чьего-то испуганного лица в полированной стали… своего? Чужого? Она просыпалась в холодном поту, сердце колотилось как сумасшедшее, и она хваталась за горло, проверяя, цела ли кожа. И вот она снова стояла в прокуренном зале «Облака», чувствуя себя выжатой тряпкой. Улыбка — маска. Движения — механические. Но внутри всё сжималось в комок ожидания. Она придёт? Она пришла. Не на следующий вечер, не через два. Ровно через три дня, когда дождь наконец стих, оставив после себя удушливую духоту и лужи-зеркала, отражающие искажённый неон. Фрин Сароча вошла так же бесшумно, в том же плаще цвета мокрого асфальта, но сегодня на ней были не костюм, а практичные тёмные брюки и водолазка, подчёркивающая стройность и скрытую силу. Взгляд, как всегда, сканировал зал, но на этот раз задержался на Бекки чуть дольше — с лёгкой, едва уловимой искрой узнавания или оценки. Бекки замерла у стойки, поднос с пустыми стаканами вдруг показался неподъёмным. Фрин направилась к ней, минуя столики. Каждый шаг детектива отдавался в висках Бекки глухим стуком. Она остановилась в полуметре. Запах дорогого табака, влажной шерсти плаща и чего-то ещё — холодного, металлического, как в кошмарах — ударил в ноздри. — Ребекка Армстронг, — констатировала Фрин. Голос был тише, чем в прошлый раз, но не менее весомым. — У тебя есть час до смены? Или хозяйка может отпустить раньше? Бекки открыла рот, но звук застрял. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Мадам Лиен, наблюдавшая из-за барной стойки с привычной проницательностью, лишь махнула рукой — согласие, граничащее с предостережением. — Идём, — коротко бросила Фрин и развернулась, не дожидаясь ответа. Уверенность, с которой она предполагала, что Бекки последует, была ошеломляющей. И Бекки… последовала. Как загипнотизированная. Оставив поднос на стойке, она накинула тонкую куртку и вышла в липкую бангкокскую ночь, где Фрин уже ждала у старенькой, но ухоженной «Тойота Королла» цвета хаки. Салон пахнул кожей, кофе и тем же металлическим холодом, что и сама Фрин. Бекки прижалась к дверце, стараясь занять как можно меньше места. Сердце бешено колотилось. Страх? Да. Но и странное, щемящее возбуждение. Она была в машине с Фрин. Частным детективом. Той, кто видел тени. — Чан Вичит, — начала Фрин, не глядя на Бекки, плавно выезжая в поток. Её руки уверенно лежали на руле. — Владелец сети аптек «Золотой Лотос». Исчез пять дней назад. Жена в панике. Полиция пожимает плечами — богатый таец имеет право уехать без предупреждения, особенно если оставил любовнице крупную сумму накануне. — В голосе Фрин звучала плохо скрываемая ирония. — Но мистер Чан был пунктуален как швейцарские часы. И пропустил важную встречу с инвесторами из Сингапура. Что-то не сходится. Бекки молчала, глотая воздух. При чём тут она? Зачем она ей? — Жена считает, что его похитили. Или убили. И хочет знать правду, прежде чем наследники начнут драку за бизнес. — Фрин бросила быстрый взгляд на Бекки. — Ты знаешь клуб «Облако». Знаешь людей, которые там бывают. Знаешь слухи. И у тебя… глаза, которые видят то, что другие не замечают. — Пауза. — Мне нужны глаза, Ребекка. На один вечер. Поможешь? — П-помочь? — выдавила Бекки. — Чем я могу… я просто официантка… — Именно поэтому, — сухо парировала Фрин. — Ты — невидимка. Никто не обратит на тебя внимания. А я… — она усмехнулась беззвучно, — …я слишком заметна. Слишком много знаю. Или думают, что знаю. Они подъехали к роскошному кондоминиуму на берегу Чао Прайи. Охрана пропустила «Короллу» Фрин без вопросов — видимо, её уже ждали. Пентхаус Чана был воплощением богатства и безвкусия: позолота, белый мрамор, дорогая, но кричащая мебель, огромные окна с видом на реку, подсвеченную огнями. Воздух был пропитан дорогими духами и страхом. Миссис Чан — хрупкая женщина в шелковом халате, с лицом, искажённым горем и бессонницей — встретила их у двери. Её взгляд скользнул по Бекки с лёгким презрением, но задержался на Фрин с надеждой, граничащей с отчаянием. Они говорили на тайском — быстром и нервном. Бекки понимала лишь обрывки: «последний раз», «любовница», «деньги», «угрозы». Фрин задавала короткие, точные вопросы, осматривая квартиру с холодной эффективностью следователя. Бекки чувствовала себя лишней, мебелью, но старалась запоминать всё: фотографии улыбающегося Чана с политиками, беспорядок в кабинете (кто-то явно рылся?), дорогой хьюмидор для сигар с одной небрежно брошенной сигарой на пепельнице. Потом был клуб любовницы — дорогой, пафосный, пахнущий кокаином и пошлостью. Фрин осталась в машине, дав Бекки чёткие инструкции: — Закажи коктейль у барной стойки. Посмотри вокруг. Запомни, кто здесь, кто нервничает, кто слишком радуется. Ищи глазами того, кто не вписывается. Как ты не вписываешься сюда. Бекки вошла, чувствуя себя голой под оценивающими взглядами охранников и посетителей. Она сделала, как сказала Фрин. Заказала дорогой коктейль, который никогда бы не купила сама, и осмотрела зал. И увидела. В дальнем углу, за столиком с бутылкой «Джонни Уокера» и без компании, сидел мужчина. Небогато одетый, с нервным тиком под глазом. Он не пил, а лишь теребил стакан, его взгляд метался по залу, цепляясь за каждого входящего, особенно — за охрану у входа в VIP-зону. Он был не здесь. Как она. И в его глазах читался страх. Тот самый, что она видела в своих кошмарах. Она вернулась в машину, дрожа. Рассказала. Фрин слушала молча, не перебивая, её темные глаза сузились в щёлочки. — Хорошо, — только и сказала она, завела мотор. — Теперь — последнее место сегодня. Они ехали дальше от сияющего центра, в район старых складов и доков у реки. Воздух густел от запаха гниющей воды, рыбы и мазута. Фрин остановила машину у полуразрушенного ангара. — Здесь Чан встречался с… партнёрами по одному деликатному проекту. Не аптеки. — Наркотики? — вырвалось у Бекки, прежде чем она успела подумать. Фрин бросила на неё быстрый, оценивающий взгляд. — Прогрессорство, милая Ребекка. Нелегальные генетические модификации. Мутанты. «Оборотень» в дорогом костюме — это не только метафора. — Она вышла из машины. — Жди здесь. И смотри в оба. Если что — сигнализируй фарами. Бекки осталась одна в темноте, в машине, которая вдруг показалась хрупкой скорлупой. Страх сдавил горло. Темнота за окнами была густой, живой. Тени двигались, принимая знакомые кошмарные очертания. Она сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не сейчас. Только не сейчас. Она смотрела на силуэт Фрин, растворяющийся во мраке у ангара. Эта женщина не боялась темноты. Она была её частью. И Бекки… вдруг отчаянно захотелось быть такой же. Сильной. Бесстрашной. Холодной. Как Фрин. Я хочу быть тобой, — пронеслось в голове, пугая своей откровенностью. Фрин вернулась быстро, лицо было непроницаемым, но в уголках губ таилось напряжение. — Пусто. Но кто-то был здесь недавно. И убрался на совесть. — Она села за руль, резко тронула машину. — Сегодня хватит. Тебе нужно место переночевать? Общежитие не вариант, если мы начинаем работать. Бекки кивнула, не в силах говорить. Она не могла вернуться в ту каморку, к тем теням на стене. Фрин молча повела машину к дешевому мотелю на окраине — «Синий Лотос». Неоновая вывеска мигала нервно, обещая почасовую оплату и анонимность. Номер был крошечным, пропахшим плесенью, дешевым табаком и отчаянием. Одна узкая кровать. Липкий пол. Забитое грязью окно. Фрин сбросила плащ на единственный стул. — Ложись. Я посижу, — сказала она, указав на кровать. Бекки послушно легла, не раздеваясь. Усталость навалилась как мешок с песком. Но глаза не закрывались. Она смотрела на Фрин, стоявшую у окна с сигаретой, её профиль вырисовывался на фоне тусклого света улицы. Силуэт был одновременно красивым и пугающим. В груди у Бекки клубилось что-то горячее и незнакомое. Желание? Голод? Не просто быть рядом с этой силой, а… прикоснуться к ней. Понять эту холодность. Вызвать в этих темных глазах что-то ещё. — Почему вы взяли меня? — тихо спросила Бекки, нарушая тяжелую тишину. — Я же ничего не знаю. Ничего не умею. Фрин медленно повернулась к ней. Дым сигареты вился вокруг её головы. — Ты видишь. Чувствуешь. Страх. Фальшь. Боль других. — Она сделала шаг к кровати. Бекки замерла. — Там, в клубе, ты увидела того парня. Я бы его пропустила. А ты — нет. Потому что ты чувствуешь его страх как свой. Правда? Бекки кивнула, не в силах солгать под этим пронзительным взглядом. — И твои кошмары… — Фрин наклонилась чуть ближе. Бекки почувствовала её запах — дым, холод, опасность. Сердце бешено застучало. — Это не просто сны, Ребекка. Это эхо. Чужого страха. Чужой боли. Чужой смерти? Слова Фрин ударили как нож. Бекки вскочила на кровати. — Нет! Я не знаю! Я не хочу этого! — голос сорвался на крик. Слёзы хлынули сами собой — горячие и горькие. Всё напряжение дня, ночей без сна, ужас кошмаров и пугающее влечение к этой женщине — всё вырвалось наружу. — Я просто хочу спать! Хочу забыть! Забыть этот холод, этот металл… эти крики! — Она зарыдала, закрыв лицо руками. — Я чувствую… чужую боль… как свою… и я не могу… не могу! Она ждала насмешки. Холодной отповеди. Приказа замолчать. Но Фрин стояла молча. Когда Бекки осмелилась взглянуть, она увидела не осуждение, а… понимание? Нет, скорее, признание факта. Как будто Фрин видела это тысячу раз. — Значит так, — тихо произнесла Фрин. Никаких утешений, никаких прикосновений. Только констатация. — Ты — эмпат. Сильный, неконтролируемый. Или… что-то большее. Прогрессорский эксперимент? Отголосок мутации? — Она потушила сигарету о подоконник. — Это многое объясняет. И делает тебя одновременно ценным инструментом и мишенью. Бекки смотрела на неё сквозь слёзы. Ценный инструмент? Мишень? В её словах не было ни капли сочувствия к её боли, её ужасу. Только холодный расчёт. И от этого стало ещё больнее. И ещё… отвратительнее желаннее. Потому что в этом бесчувствии была ужасная сила. — Спи, Ребекка, — сказала Фрин, голос снова стал ровным, командным. Она подошла к выключателю. — Тьма — твой враг? Тогда встреться с ней. Прямо сейчас. — Щёлк, и комната погрузилась в кромешную тьму. Бекки вскрикнула, инстинктивно вжавшись в стену. Тьма навалилась — густая, удушающая, полная шевелящихся теней и обещаний кошмара. Но сквозь панику она услышала ровное дыхание Фрин где-то рядом. Не ушедшей. Оставшейся. В этой кромешной тьме, где Ребекка Армстронг только что вывернула свою самую страшную правду наизнанку, Фрин Сароча просто стояла. Хранила молчание. И в этом молчании, в этой ледяной, антисоциальной стойкости, Бекки вдруг поняла страшную вещь: она не хотела быть Фрин. Она хотела её. Хотела эту силу, эту неуязвимость. Хотела её, даже зная, что это больно. Что это путь в кромешную тьму. И это желание, грубое и незрелое, пугало её больше собственных кошмаров. Она сжалась в комок на жёстком матрасе, вслушиваясь в тишину и ровное дыхание женщины в темноте. Правда была высказана. Маски сорваны. Теперь им обеим предстояло жить с этим. И Бекки не знала, что страшнее: тени за окном или тень Фрин, навсегда вошедшая в её жизнь.