Тёмные зеркала Бангкока

Расследование исчезновения Чана зашло в тупик. Ангар на набережной оказался чист, будто его вылизали кислотой. Нервный парень из клуба любовницы исчез бесследно. Фрин была мрачна, как грозовая туча над Бангкоком. Её молчание в машине давило сильнее криков. Бекки чувствовала это — не просто раздражение, а холодную, концентрированную ярость. Ярость человека, привыкшего контролировать ситуацию и вдруг упустившего нити. Эта ярость вибрировала в воздухе, смешиваясь с её собственным страхом и навязчивым эхом чужих эмоций, которое теперь преследовало её постоянно. Город стал гигантским резонатором боли. — Тупик, — наконец процедила Фрин, резко затормозив у здания, похожего на облитую неоном гробницу. — Значит, играем по их правилам. Надевай маску, Ребекка. Буквально. «Облако без крыльев» казалось провинциальной забегаловкой по сравнению с «Хрустальным Павильоном». Это был не клуб, а храм декаданса и новых денег. Бал-маскарад «Звериная Суть», посвящённый… чему-то очень модному и очень сомнительному. Гостей встречали не охранники, а живые статуи в позолоченных набедренных повязках и масках, застывшие в немыслимых позах. Воздух был густ от дорогих наркотиков — намёк витал, как духи «Опиум» — пудры, пота и чего-то ещё — электрического, животного. Музыка — не джаз, а пульсирующий техно-ритм, напоминающий биение огромного механического сердца. Бекки еле сдерживала тошноту. Не столько от атмосферы, сколько от давления. Сотни людей в роскошных костюмах и безумных масках — и каждая маска скрывала клубок эмоций: похоть, алчность, скуку, страх, манию величия. Этот шквал бил по её незащищённой психике как молот. Она шаталась. — Держись, — бросила Фрин, не оборачиваясь. — Твоя роль — приманка. Простая, доступная. Идеально впишется. Из подсобки вынесли «костюм». Бекки ахнула. Это был не наряд. Это была шкура. Искусный, дорогой, но… шкура. Костюм лисы-фурри: рыжая, пушистая, с огромными, неестественно блестящими глазами-бусинами, длинным хвостом и откровенно подчёркнутой анатомией в районе бёдер. Маска закрывала всё лицо, оставляя лишь прорезь для глаз и дырочки для рта. Внутри пахло чужим потом и отчаянием. — Нет, — прошептала Бекки, отступая, — я не могу… — Можешь, — голос Фрин был ледяным, без терпения к возражениям. Она шагнула вперёд, и в её глазах, видных сквозь прорези маски, не было ничего, кроме расчётливого холода. — Ты — невидимка здесь. Просто ещё одна игрушка для богатых уродов. Никто не увидит тебя. Только тушку. Идеальный наблюдатель. Идеальная приманка для того, кто любит… играть с беззащитным. Надевай. Или возвращайся в своё общежитие к своим теням. Выбор за тобой. Выбора не было. Всегда его не было с тех пор, как Фрин вошла в её жизнь. Слёзы жгли глаза, но Бекки молча полезла в липкую изнутри шкуру. Замки щёлкнули. Мир сузился до узкой щели видимости и тяжёлого, спёртого дыхания внутри маски. Она чувствовала себя не человеком, а вещью. Выставленной напоказ. Уязвимой. Именно этого и хотела Фрин. Её выпустили в зал. Ослепительный свет, грохочущая музыка, мелькание масок — звериных, птичьих, демонических. На неё тут же обратили внимание. Смешки, похабные комментарии — глухие сквозь маску, но понятные по жестам, прикосновения к хвосту, к бёдрам. Каждое прикосновение било током чужого пошлого возбуждения. Она сжималась внутри своего мехового кокона, пытаясь дышать, пытаясь не чувствовать. Фрин растворилась где-то в толпе. Охранник? Наблюдатель? Палач? Бекки двигалась как автомат, стараясь держаться ближе к стенам, к тени. Её «работа» заключалась в том, чтобы быть заметной, привлекать взгляды, провоцировать. Искать того, кто отреагирует слишком жадно, слишком жестоко. Кто увидит в «лисе» не куклу, а жертву. Она чувствовала эти взгляды — липкие, хищные. Один мужчина в маске быка долго шёл за ней, его тяжёлое дыхание доносилось даже сквозь грохот музыки. Его возбуждение было грубым, животным, оно наказывалось волной тошноты. Именно тогда она увидела её. Женщину. Не в маске зверя, а в простой полумаске в виде крыльев бабочки, закрывающей только глаза. Она была одета в скромное платье медсестры — не костюм, а настоящую, слегка поношенную форму. Стояла у края танц-пола, нервно теребя край фартука, губы шептали что-то беззвучно. И вокруг неё вился… страх. Чистый, леденящий, знакомый ужас. Как в её кошмарах. Как у неё самой. Этот страх был таким ярким, таким одиноким в этом море развратного веселья, что Бекки невольно потянулась к нему, как мотылёк к огню. Фей, — имя всплыло в сознании внезапно, как осколок чужой памяти. Её зовут Фей. Она медсестра. Она боится. Она знает что-то. Забыв про инструкции Фрин, забыв про мужчину-быка, Бекки сделала шаг к Фей. Сквозь узкую прорезь маски их взгляды встретились. В глазах Фей Бекки увидела не просто страх. Она увидела узнавание. И предупреждение. Женщина резко покачала головой, губы сложились в чёткое: «Уйди!» В этот момент свет в зале на мгновение погас. Не полное отключение, а глубокая, тревожная провальная тьма, сопровождаемая громким искрящимся замыканием где-то наверху. Толпа ахнула, потом засмеялась — часть шоу? Но в этой вспышке тьмы Бекки увидела другое. Быстрое движение рядом с Фей. Человека? Тень? Что-то блеснуло — холодным, металлическим отблеском. Знакомым. Ужасно знакомым. Свет вспыхнул вновь. Фей стояла на том же месте. Всё так же. Но что-то было не так. Её поза была неестественно прямой. Маска-бабочка чуть съехала набок. А из-под скромного воротничка платья медсестры медленно, сюрреалистично медленно в ярком свете софитов выползла алая струйка. Она прокралась по белой ткани, как змея, и упала первой тяжёлой каплей на мраморный пол. Тишина. Грохочущая музыка вдруг стихла. Смешки оборвались. Все смотрели на Фей. На эту алую каплю, упавшую с гулким эхом во внезапной тишине. Потом Фей медленно, как в замедленной съёмке, осела на колени. Потом — на бок. Крылья бабочки на маске сломались при падении. Её глаза, широко открытые, смотрели в потолок, уже ничего не видя. Алая лужица растекалась вокруг её головы. Кто-то вскрикнул. Потом ещё один. Началась паника. Гости, ещё секунду назад бывшие хищниками или куклами, теперь метались, как испуганные овцы, давя друг друга, пытаясь бежать к выходам, которые внезапно оказались заблокированы непонятно откуда взявшейся охраной в чёрном. Бекки замерла. Весь мир сузился до этого пятна на мраморе. До этих невидящих глаз. Она не слышала криков, не чувствовала толчков. Она чувствовала. Чувствовала последний, обрывающийся всплеск ужаса Фей. Чувствовала холод лезвия, вонзившегося в шею. Чувствовала… пустоту. Резкую, оглушительную пустоту угасающей жизни. Это было в миллион раз сильнее её кошмаров. Это было реально. И это вошло в неё, как ледяной кинжал. Она вскрикнула внутри маски, но звук застрял в горле. Её тело затряслось. Она упала на колени рядом с телом Фей, не в силах отвести взгляд. Не её глазами. Глазами лисы. А внутри… внутри она была Фей. Переживала последний миг. Видела вспышку тьмы. Чувствовала холод металла. Слышала собственный хрип. Видела… лицо? Маску? На мгновение — темные, бездонные глаза, полные… не ненависти. Пустоты. Абсолютной, леденящей пустоты убийцы. — Вставай! Сейчас же! — голос Фрин прорвался сквозь кошмар. Она стояла над ней, хватая за плечо, тряся. Голос был резким, как удар хлыста, но в нём не было ни капли страха. Только холодная ярость и… раздражение? Бекки не могла двигаться. Она смотрела на кровь. На лицо Фей. И чувствовала, как та пустота смерти просачивается в неё, заполняя все уголки. — Она… она умерла… — прошептала Бекки, голос прерывистый, чуждый сквозь маску. — Я… я чувствовала… я, была ею… Фрин резко присела перед ней, схватив за подбородок сквозь мех маски. Её глаза за маской Баута горели ледяным огнём. — Заткнись! Соберись! — приказала она. — Если хочешь выжить — выбрось эту дрянь из головы! Твои чувства — слабость! Они убьют тебя здесь и сейчас! Она рванула Бекки на ноги с нечеловеческой силой. — Беги к служебному выходу. Прямо. Не оглядывайся. Я отвлеку. Фрин толкнула Бекки в сторону темного прохода за колоннами, а сама развернулась навстречу двум черным фигурам, пробивавшимся сквозь толпу к месту убийства. В руке Фрин что-то блеснуло — не нож. Что-то маленькое, металлическое, похожее на авторучку. Но Бекки, оглянувшись в последний момент, почувствовала исходящую от этого предмета волну холодной, смертоносной решимости. Она побежала. Меховая шкура цеплялась за ноги, маска сползала, запотевшая изнутри, ограничивая дыхание и обзор. Она мчалась сквозь хаос, спотыкаясь о брошенные бокалы, отталкивая мечущихся гостей. Крики, сирены где-то снаружи, вой полицейских машин сливались в оглушительный гул в её ушах. Но громче всего звучала тишина. Тишина смерти Фей. И тот последний образ — темные, пустые глаза убийцы. Вырвавшись в темный, пропахший мусором коридор, Бекки толкнула тяжелую дверь и вывалилась в грязный переулок. Ночной воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Она сорвала с себя ненавистную маску-лису, швырнув её в лужу, и, прислонившись к холодной кирпичной стене, зарыдала. Трясло, как в лихорадке. Она чувствовала липкую кровь Фей на своих руках, хотя физически её там не было. Чувствовала холод лезвия на своей шее. И видела. Видела эти пустые глаза. Я пережила её смерть, — осознание ударило с новой силой. Я вселилась в неё в последний миг. Это не было эмпатией. Это было… присвоением. Краденой агонией. Шум шагов. Быстрых, решительных. Бекки вжалась в стену, готовая вскрикнуть. Но это была Фрин. Её маска Баута была сбита набок, на щеке — ссадина. В глазах бушевала ярость, но движения были чёткими, контролируемыми. Она схватила Бекки за руку, таща за собой к машине, припаркованной в тени. — Жива? — бросила Фрин, втискивая Бекки на пассажирское сиденье. — Тогда слушай. Фей работала медсестрой в частной клинике «Новая Жизнь». Той самой, где Чан вкладывался в «прогрессорские исследования». Она что-то знала. И за это заплатила. Теперь они знают, что мы копнем туда. Фрин завела мотор и резко тронула машину. — Твоё «вселение» — побочный эффект. Неуправляемый. Опасный. Но факт. Запомни лицо убийцы? Бекки, всё ещё дрожа, кивнула. — Глаза… Пустые. Как… как у мёртвой рыбы. Фрин хмыкнула. — Орм. Или её люди. Мутант-психопат. Любит чистую работу. Она бросила быстрый взгляд на Бекки. — Твои чувства — твой враг, Армстронг. Эта смерть — первая ласточка. Или ты учишься контролировать свой «подарок», или следующая кровь на твоих руках будет реальной. И, возможно, твоей. Бекки смотрела в темное окно. Отражение её лица было бледным, искажённым страхом. Но где-то глубоко, под шоком и ужасом, копошилось что-то новое. Не только страх. Ожесточение. И странное, пугающее знание. Знание того, как умирают. И того, что неон «Хрустального Павильона» не лечит страх темноты. Он лишь подсвечивает монстров. И теперь она знала одного из них в лицо. Вернее, в пустые, бездонные глаза.