Тёмные зеркала Бангкока

Тень клиники «Новая Жизнь» ложилась на район длинной, уродливой полосой. Не современное здание, а перестроенный колониальный особняк, некогда белый, а теперь грязно-серый, с решетками на окнах и высокими, глухими заборами, увенчанными колючей проволокой. Вывеска скромная, на тайском и английском: «Хоспис Милосердия. Помощь страждущим». Воздух вокруг был густ от запахов соседнего рынка — специй, гниющих фруктов, жареной утки — но Бекки чуяла под ними другой аромат. Слабый, едкий. Антисептик. И страх. Старый, въевшийся страх, как плесень в стенах. Они наблюдали из комнаты в дешевом гестхаусе напротив, через завесу грязных тюлевых занавесок. Фрин с биноклем в руках сканировала входы, выходы, лица. Бекки сидела на краю сомнительно чистой кровати, пытаясь заглушить нарастающую волну тревоги. Каждый крик торговца, каждый резкий звук заставлял её вздрагивать. Образ скальпеля из кошмаров всплывал с пугающей четкостью. Холодный блеск. Запах хлорки. Свой собственный сдавленный крик… или чужой? — Они… они там режут, — прошептала она, глотая ком в горле. — Как скот. Я чувствую… эхо боли. Старой. И новой. Фрин не оторвала глаз от бинокля. — «Скульптор» не церемонится. Его искусство требует жертв. — Голос был ровным, но в нем звучало знакомое лезвие. — Орм знает, что мы здесь. Полиция после «Павильона»… — она наконец опустила бинокль, повернувшись, — …не проблема. Их отчеты уже написаны: «несчастный случай», «бытовая ссора». У «Павильона» свои крыши. А наши имена… стёрты. Орм — вот кто настоящий палач. Он пришел не просто так. Кто-то сказал ему о тебе. О том, что ты почувствовала Фей. Не просто увидела смерть — пережила её. Для них… ты интересный образец. Мишень не потому что со мной. Мишень потому что ты. Слова обожгли. Бекки сжала кулаки. Не только страх. Ярость. Она была ни ошибкой, ни обузой. Она была угрозой для них. Эта мысль, пугающая, придавала странную силу. — Что смотрим? — спросила она, вставая, подходя к окну. — Слабое звено. Кто-то, кто выносит мусор. Кто-то с глазами Фей. — Фрин указала на узкую калитку в задней стене, возле огромных мусорных контейнеров. — Там. В пять. Как часы. Они ждали. Минуты тянулись как смола. Бекки пыталась «настроиться», как предлагала Фрин, но эхо страха из клиники было слишком общим, густым как туман. Она чувствовала боль, но не могла локализовать, не могла понять, чья она. Все сливалось в один непрерывный стон. Ровно в пять часов вечера калитка скрипнула. Вышла женщина. Не медсестра. Уборщица. Немолодая, сгорбленная, в поношенной униформе. Она толкала тележку с переполненными мешками. Её лицо было опущено, но когда она подняла голову, чтобы смахнуть пот со лба, Бекки увидела глаза. Усталые. Налитые кровью. И полные такого бездонного, знакомого ужаса, что ее передернуло. — Она… — начала Бекки. — Идет, — закончила Фрин, уже натягивая тёмную, неброскую ветровку. — Быстро. Через рынок. Они вышли в гущу вечернего рынка. Воздух вибрировал от криков, запахов, толчеи. Идеальное укрытие. Они шли параллельно уборщице, держась на расстоянии, используя лотки и людей как щиты. Бекки чувствовала её страх как острый, горячий штык в собственной груди. Он усиливался с каждым шагом к мусорным контейнерам. Женщина оглядывалась, нервно, как загнанный зверь. Фрин ускорила шаг, готовясь перехватить её в узком проходе между палаткой с рыбой и глухой стеной склада. Бекки последовала, сердце колотилось. Почти у цели… Тень отделилась от стены. Высокая, худая, в черном. Орм. Он стоял перед уборщицей, блокируя проход. Женщина вскрикнула, отпрянув, при этом роняя тележку. Мешки разорвались, хлам рассыпался. — Нет! — вырвалось у Бекки. Ледяная пустота Орма ударила по ее эмпатии как удар током. Она почувствовала, как страх уборщицы превращается в чистый, парализующий ужас. Орм повернул голову. Не на женщину. На них. Сквозь толпу. Его пустые глаза нашли Фрин. А потом — Бекки. На его губах дрогнуло что-то. Не улыбка. Спазм. Признак… интереса? Он поднял руку. Не с оружием. С каким-то маленьким, блестящим цилиндром. — Вниз! — рявкнула Фрин, бросаясь на Бекки, прикрывая ее своим телом. Раздался не грохот, а глухой хлопок, как лопнувший воздушный шарик. Что-то маленькое и острое просвистело в воздухе. Фрин дернулась, как под ударом тока. Сдавленный стон вырвался у нее из горла. Она сползла на колени, прижимая руку к шее, чуть ниже ключицы. Между пальцами сочилась алая кровь. Орм уже растворялся в толпе как призрак. Уборщица, визжа, убежала. Люди вокруг замерли в недоумении, не понимая, что произошло. — Фрин! — Бекки бросилась к ней. Паника сжала горло. Кровь! Опять кровь! Но на этот раз — ее кровь. Фрин, казавшаяся неуязвимой. — Где… что он… — Дротик… — прошипела Фрин, лицо побелело, но глаза горели яростью, а не страхом. Она с трудом поднялась, опираясь на Бекки. — Транквилизатор… сильный… Не… не дай уснуть… Тащи… отсюда… Они поплелись, почти падая, прочь от рынка, в сторону темных переулков. Фрин тяжелела с каждой минутой, шаги становились заплетающимися. Ее дыхание — хриплым. Бекки чувствовала не только свою панику, но и ее — редкую, ледяную, но настоящую. Страх потерять контроль. Страх перед тем, что в дротике. Ее нечеловеческая выносливость давала сбой. Нашли полуразрушенную будку сторожа на заброшенной стройке. Потолкались внутрь. Воздух был пыльным, пахнущим крысиным пометом. Фрин рухнула на грязный пол, прислонившись к стене. Глаза закрывались. — Нет! Держись! — Бекки трясла ее за плечи. — Что делать? Скажи! Фрин с трудом открыла глаза. Взгляд был мутным. — Вытащи… дротик… Рану… прижги… — она с усилием сунула руку в карман плаща, вытащила плоскую металлическую фляжку и знакомый блестящий многофункциональный инструмент с тонкими лезвиями. — Там… спирт… И… резать надо… Он… с зазубриной… и… возможно, яд… Яд. Слово повисло в воздухе. Бекки почувствовала, как земля уходит из-под ног. Но видеть Фрин слабой… это было невыносимо. Страшнее Орма. Страшнее клиники. Она не могла позволить ей умереть. Не здесь. Не так. — Покажи… где, — голос Бекки звучал чужим, но твердым. Фрин слабо указала на место ниже ключицы. Дротик торчал, как черный жал. Вокруг него расползалось алое пятно. Бекки взяла инструмент. Руки дрожали, но разум стал кристально ясным. Холодным. Как у Фрин. Она налила спирт на лезвие, на свои руки. Запах ударил в нос. — Держись, — сказала она, не прося, а приказывая. Первое касание к коже вокруг дротика. Фрин не вскрикнула. Только глубже вжалась в стену, зубы стиснуты в оскале. Но Бекки почувствовала боль. Острую, жгучую. Не эмпатически. Физически. Как будто ее собственное тело пронзили. Это было не как с Фей. Это было… направленно. Она сфокусировалась. Не на страхе. На ране. На инородном теле внутри Фрин. И в ее сознании вспыхнуло смутное ощущение — зазубренный наконечник, крючок, цепляющийся за мышечную ткань, крошечный резервуар с мутной жидкостью — ядом? — почти пустой. Она ввела тончайшее лезвие. Фрин застонала, но не дернулась. Ее тело было напряжено как струна, но подчинялось железной воле. Бекки двигалась осторожно, руководствуясь не знанием анатомии, а этим странным внутренним видением повреждений, подсказками ее способности, ощущающей структуру травмы. Она нашла зазубрину, аккуратно поддела, освобождая дротик. Кровь хлынула сильнее. Бекки вытащила дротик, швырнула его в угол. Затем, не раздумывая, плеснула спирт прямо в рану. Фрин аж подпрыгнула, издав звук, средний между стоном и рычанием. Ее глаза широко открылись, в них на миг мелькнуло что-то дикое, нечеловеческое — ярость, боль, но и… странное свечение в глубине зрачков? Кожа вокруг раны на глазах покраснела, воспалилась, но кровотечение… замедлялось. Быстрее, чем должно было. Бекки не успела даже прижать салфетку, как кровь превратилась в густую, темную каплю. Регенерация? Реакция на яд? Или просто адреналин? — Тряпку… туго… — прохрипела Фрин, дыхание сбивчивое, но сознание ясное. Яд или не яд, но она боролась. И побеждала. Бекки порвала свою относительно чистую майку, сделала тугую давящую повязку. Руки действовали уверенно. Страх отступил перед необходимостью. Перед осознанием: она спасла ее. Не сбежала. Не замерла. Действовала. Как партнер. Не как жертва. Они сидели в пыльной полутьме, плечом к плечу, слушая, как дыхание Фрин выравнивается, становится глубже, спокойнее. Боль уходила, заменяясь глухим нытьем. Шок сменился опустошением. И странной… близостью. Без слов. Без прикосновений. Только тишина, разбитая далекими звуками города, и общее знание: они прошли через что-то ужасное. Вместе. И выжили. Фрин первой нарушила тишину. Не глядя на Бекки. — Спасибо, — одно слово. Сухое. Неловкое. Но настоящее. Бекки не ответила. Она смотрела на свои руки, в кровь Фрин, въевшуюся в линии ладоней. Это была не чужая кровь. Это была кровь той, кто стояла с ней плечом к плечу в этой грязи. И в этом была ужасная… правота. Она повернулась к Фрин. Нежно. Не как в подвале. Не как жертва к палачу. Как равная к равной. Как партнерша, прошедшая огонь. Она прикоснулась к лицу Фрин, смахнув пыль и капли пота со лба. Кожа была горячей. Фрин не отстранилась. Ее темные глаза, все еще полные боли и усталости, смотрели на Бекки без привычной стены, с немым вопросом. Бекки наклонилась. Поцелуй был не грубым. Не побегом. Он был медленным. Глубоким. Исследующим. Признанием. Благодарностью. Зарождающимся доверием. В нем не было прежней животной ярости. Была тихая сила. Сила того, кто нашел свои крылья на самом дне. Фрин ответила. Сначала осторожно, потом глубже. Ее рука легла на затылок Бекки, пальцы вцепились в волосы — не для контроля, а для удержания. Для близости. Это не был секс. Это было завершение битвы. Ритуал выживших. Они дышали в унисон, теряя границы в этом пыльном убежище, пока за окном сгущались сумерки. Именно тогда Бекки увидела их. Краем глаза. В углу будки, где сгущалась тень. Неясные очертания. Бледные, почти прозрачные. Как дым, но с формой. Человеческие? Или нет? Они не двигались. Просто стояли. Смотрели. Без глаз. Без лиц. Только ощущение… присутствия. Холодного. Отстраненного. Как будто сама тьма обрела форму. — Фрин… — шепотом позвала Бекки, отрываясь от поцелуя, сердце снова заколотилось, но уже по-новому. Фрин повернула голову, следуя ее взгляду. Ее глаза сузились. В них не было страха. Была настороженность. И… узнавание? — Что? — спросила она тихо. — Там… — Бекки указала дрожащим пальцем. — Белые… тени? Фрин долго вглядывалась в угол. Лицо ее оставалось непроницаемым. — Ничего нет, — наконец сказала она, но в голосе прозвучала неуверенность, которой Бекки никогда раньше не слышала. — Усталость. Шок. Галлюцинации. — Она отвернулась, но рука ее сжала руку Бекки крепче. — Надо двигаться. Орм знает, что промахнулся. Он вернется. Или пришлет кого-то… другого. Они вышли в наступающую ночь. Бекки оглянулась на темный угол будки. Тени исчезли. Но ощущение ледяного, безмолвного наблюдения осталось. Психоз? Или новая, еще более странная грань реальности, в которую они погружались все глубже? Она не знала. Но теперь знала другое: она не побежит. Она будет сражаться. Плечом к плечу с этой загадочной, опасной, нечеловеческой женщиной. И ее крылья, обретенные в крови и грязи, были теперь сильнее страха.