Тёмные зеркала Бангкока

Дождь в Бангкоке – не стихия, а состояние души. Он шел третий день подряд, не переставая, превращая улицы в мутные реки, а воздух – в ледяную, липкую вату. Он стучал по крыше дешевого гестхауза, куда Бекки сбежала после взрыва в квартире, где Фрин выставила ее за дверь. Здесь пахло плесенью, жареной рыбой и отчаянием. Бекки сидела на краю кровати, обхватив колени, и смотрела в запотевшее окно. Отражение в нем было чужим: глаза запавшие, тени под ними – как синяки, губы сжаты в тонкую белую линию. Знание, добытое в теле Фрин, жгло изнутри. Холод имплантов, шрам от Орма, кошмар лаборатории... и тот проклятый скальпель с синей насечкой. Они сделали нас. Слова висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Но где ее лаборатория? Кто ее "Скульптор"? Воспоминания были как осколки разбитого зеркала – острые, но не складывающиеся в картину. Стук в дверь был резким, не терпящим возражений. Не гестхаузовский служащий. Не Фрин. Бекки замерла, сердце екнуло. Она подошла к двери, не спрашивая "кто", инстинктивно чувствуя ледяную волну чужого намерения за тонкой фанерой. — Кто? — голос прозвучал хрипло. — Посылка для Ребекки Армстронг, — мужской голос, безликий, профессиональный. Осторожно приоткрыв дверь на цепочку, она увидела курьера в мокром от дождя пластиковом плаще. В руках он держал небольшую картонную коробку, аккуратно перевязанную бечевкой. Ни маркировки, ни обратного адреса. Только ее имя, написанное от руки – угловатым, незнакомым почерком. — От кого? — спросила Бекки, чувствуя, как по спине ползут мурашки. — Не указано. Оплачено. Распишитесь. — Он сунул под дверь электронный планшет. Механически поставив закорючку, она взяла коробку. Курьер исчез в серой завесе дождя так же быстро, как появился. Вес коробки был подозрительно легким. Бекки заперла дверь, поставила коробку на шаткий столик. Руки дрожали, когда она развязывала бечевку. Под картонной крышкой лежал... старый плюшевый мишка. Один глаз оторван, мех вытерт, на лапе – темное, застарелое пятно. Ее мишка. Мишка Нам, ее младшей сестры. Нам, которая жила в Чиангмае, работала учительницей, была ее единственной ниточкой к нормальной жизни, к прошлому до кошмаров. К прошлому, которое она так отчаянно пыталась забыть, чтобы не подвергать сестру опасности. К горлу подкатил ком. Бекки схватила мишку, прижала к лицу, вдыхая слабый, давно забытый запах детства и дома. И тут ее пальцы нащупали что-то жесткое, вшитое в спинку игрушки. Ножницами из косметички она распорола шов. Внутри, завернутый в полиэтилен, лежал скомканный листок бумаги. И фотография. Фотография была сделана скрытой камерой. На ней – Нам. Ее лицо было бледным от ужаса, рот открыт в беззвучном крике. Она сидела на стуле в какой-то темной комнате. За ее спиной стояла фигура в черном, с капюшоном, натянутым на лицо. В руке фигуры был длинный, тонкий нож. Лезвие блестело в тусклом свете. Бекки не видела лица под капюшоном, но чувствовала исходящую от фигуры ледяную пустоту. Орм. Листок бумаги. На нем – всего несколько слов, вырезанные из газет и наклеенные: > "ДОЛГ ФРИН ОПЛАЧЕН. ТЕПЕРЬ ОЧЕРЕДЬ ЗА ТОБОЙ. УБЕГАЙ. ПОКА НЕ ПОЗДНО." Мир перевернулся. Замолк. Остался только оглушительный звон в ушах и ледяная волна, смывающая все – стыд, страх, знание о Фрин. Осталась только всепоглощающая, белая от ужаса боль. Боль потери. Боль вины. Она не кричала. Воздух вырвался из легких тихим стоном, и она рухнула на колени, сжимая фотографию и вонзаясь ногтями в ладони до крови. Нам. Милая, добрая Нам. Из-за меня. Из-за моей связи с Фрин. Из-за долга Фрин, о котором она даже не говорила! Воспоминания, долго сдерживаемые, прорвали плотину. Не обрывки – волна. Яркий, ослепительный свет операционных ламп. Холод металла под спиной. Резкий запах антисептика, смешанный со страхом – ее страхом. И над ней – лицо. Не скрытое маской. Узкое, с острым подбородком и холодными, безразличными глазами цвета мутного льда. Хирург. Его тонкие губы шевелятся: > "Проект "Зеркало". Субъект 7. Начало процедуры индукции эмпатического резонанса. Подача тока на уровень 3..." Жужжание. Боль. Невыносимая, рвущая на части боль, исходящая не от скальпелей, а откуда-то внутри, как будто ее нервы выворачивают наружу. И чужой крик. Детский. Знакомый. Нам! Где-то рядом! Нам кричит от боли! "Прекратите! Она же чувствует! Она же все чувствует!" – чей-то голос, женский, полный отчаяния (Фей? Медсестра из кошмара?). И всепоглощающий ужас. Ужас за себя. Ужас за Нам. Ужас перед этим холодным взглядом хирурга, который видел в них только "субъектов". Потом – укол. Темнота. Бекки очнулась на полу, вся в слезах и соплях, содрогаясь от рыданий. Мишка валялся рядом. Она вспомнила. Не все. Но главное. Лабораторию. Хирурга. Проект "Зеркало". И главное – Нам была там с ней. Они были подопытными вместе. И теперь... теперь Нам мертва. Убита Ормом. Помощь Фрин стоила Нам жизни. Ярость. Чистая, белая, уничтожающая все остальные чувства ярость поднялась из самой глубины, сжигая слезы, сжигая боль, сжигая страх. Она схватила телефон. Набрала единственный номер. Фрин ответила мгновенно, как будто ждала. Голос был ровным, но Бекки уловила в нем напряжение. — Говори. — Они убили Нам, — голос Бекки звучал чужим, низким, как скрежет камней. — Мою сестру. Орм. Прислал ее игрушку. Фото. Записку. "Долг Фрин оплачен". — Каждое слово было как выплюнутый осколок стекла. — Какой долг, Фрин? За что заплатила моя сестра? Молчание на том конце. Долгое. Тяжелое. Потом – выдох. Не вздох. Звук человека, получившего удар ниже пояса. — Где ты? — голос Фрин потерял ровность. В нем была... вина? Шок? — Неважно. Какой долг? — прошипела Бекки. — Орм... — Фрин сделала паузу, будто подбирая слова. — ...был моей ошибкой. Много лет назад. Я... не добила его. Когда был шанс. Думала, он мертв. Он выжил. И затаил злобу. Долг... это его термин. За мою слабость. — Еще пауза. Голос стал жестче. — Он нашел твою сестру, чтобы ударить по мне. Через тебя. Где ты? Я приеду. — Не надо, — Бекки выдавила сквозь стиснутые зубы. Ярость кипела в ней, угрожая вырваться наружу и сжечь все, включая Фрин. — Она мертва из-за тебя. Из-за твоей старой ошибки. Из-за твоих долгов. Оставь меня. Она бросила трубку, выключила телефон. Мир сузился до боли потери и ярости. Она не плакала больше. Она горела. Похороны Нам в Чиангмае прошли под нескончаемым дождем. Горстка коллег, пара соседей. Бекки стояла у могилы, пряча лицо под черным зонтом, сжатая как пружина. Она чувствовала их жалостливые взгляды, их немые вопросы: "Где ты была? Почему не защитила?" Она не отвечала. Внутри бушевал ад. Боль за Нам. Ярость на Орма. И всепоглощающая, слепая ярость на Фрин. Ее долг. Ее ошибка. Она не видела Фрин на кладбище. Но чувствовала ее. Где-то на заднем плане, в тени мокрых деревьев. Как тень. Как совесть. Бекки игнорировала это присутствие. Сосредоточилась на хлюпающей грязи под ногами, на монотонном голосе священника, на невыносимой пустоте, которая зияла теперь в ее мире. Вечером она вернулась в Бангкок, в ту же конспиративную квартиру, которую сняла после ухода от Фрин. «Синий Лотос». Пустота. Тишина. Запах пыли. Она стояла посреди комнаты, мокрый плащ капал на пол. Ярость ушла, оставив после себя ледяную, тошнотворную пустоту и горечь. Она сняла плащ, бросила его. Потом – черное платье. Оно пахло сырой землей и смертью. Щелчок замка. Бекки резко обернулась. В дверном проеме стояла Фрин. Без плаща. Волосы мокрые, лицо бледнее обычного, в глазах – не холод, а какое-то сложное месиво: вина, усталость, решимость. Она молча смотрела на Бекки, на ее лицо, искаженное горем, на полуобнаженное тело в одном белье, дрожащее от холода и шока. — Я знала, что ты вернешься сюда, — тихо сказала Фрин. Ее голос был хриплым. — Я... я не знала о Нам. О том, что они знают о ней. Я... — Заткнись, — прошептала Бекки. Голос сорвался. Не было сил на крик. Только бесконечная усталость и боль. — Просто... заткнись. Она не знала, кто сделал первый шаг. Возможно, она сама бросилась к ней, как к единственному якорю в этом море горя и гнева. Возможно, Фрин шагнула навстречу. Их тела столкнулись не в жестокой схватке, как в подвале, а в отчаянном поиске хоть какого-то тепла, хоть какого-то подтверждения, что они еще живы. Губы встретились – не кусая, не рвя, а с жадной, безутешной потребностью чувствовать. Чтобы заглушить боль. Чтобы забыть. Чтобы не сойти с ума. Одежда падала на пол. Прикосновения были резкими, нетерпеливыми, но в них не было прежней жестокости, желания причинить боль. Была потребность слиться, потерять границы, раствориться друг в друге, чтобы хоть на миг вырваться из кошмара реальности. Бекки впивалась пальцами в спину Фрин, чувствуя под тонкой кожей знакомую неровность шрама, напоминание об их общем проклятии. Фрин отвечала, ее руки скользили по телу Бекки – не для контроля, а для ощущения, для подтверждения, что они обе здесь, в этом аду, вместе. Они упали на узкую кровать. Не было поз доминирования. Было сплетение тел, горячее дыхание в шею, сдавленные стоны, рожденные не только от физического наслаждения, но и от выворачивающей душу боли. Бекки плакала. Тихие, бесконечные слезы текли по вискам, смешиваясь с потом. Фрин не отстранялась. Она прижимала ее к себе сильнее, ее губы коснулись виска Бекки – жест, лишенный страсти, но наполненный чем-то неожиданным: немой попыткой утешить. Ее рука легла на затылок Бекки не для того, чтобы удержать, а чтобы приблизить, дать опору. На миг их взгляды встретились – в мокрых от слез глазах Бекки отражалась бездна горя, во взгляде Фрин – тяжелая, невысказанная вина и... искра чего-то, что не было холодностью. Связь? Ответственность? То, что она никогда не позволяла себе чувствовать. Это был не секс любви. Это был ритуал скорби. Выплеск невыносимой боли в единственно доступной им обеим форме. Они двигались в унисон, находя неистовое, мимолетное забвение в физическом соединении, в жаркой глубине друг друга. Когда волна накрыла их, Бекки вскрикнула – не от удовольствия, а от освобождения хоть на миг от груза горя. Фрин прижала ее голову к своему плечу, и ее тело содрогнулось в ответ – не только от физической разрядки, но и от странного сжатия в груди, от желания защитить, которое было так же чуждо, как и это горе. Они лежали потом в темноте, сплетенные, слушая, как дождь бьет по крыше. Дыхание выравнивалось. Тела остывали. Пустота возвращалась, но теперь она была общей. Разделенной. Бекки чувствовала под щекой ровный стук сердца Фрин. Не ускоренный. Не взволнованный. Но настоящий. Фрин не отстранилась. Ее рука лежала на спине Бекки, пальцы слегка вцепились в кожу – не для обладания, а как якорь. — Орм заплатит, — тихо сказала Фрин в темноту. Голос был низким, как скрежет камня. Не обещание. Констатация факта. — И те, кто за ним. Весь "Проект Зеркало". Они сгорят. Я... — она запнулась, редкая неуверенность в голосе, — ...я знаю, где искать. Старые связи. Старые долги. Мой счет в швейцарском банке еще открыт. Хватит на войну. "Проект Зеркало". Название ее кошмара. Название лаборатории. Название того, что украло у нее детство и убило сестру. Ярость снова кольнула, горячая и острая. Но теперь она была направленной. Не на Фрин. Через Фрин. — Я пойду с тобой, — прошептала Бекки в кожу ее плеча. Голос был хриплым от слез, но твердым. — Не для тебя. Для Нам. Чтобы сжечь их всех дотла. Фрин не ответила. Но ее рука на спине Бекки сжалась чуть сильнее. Согласие? Признание? В темноте мокрого бангкокского вечера, на разбитом ложе общих потерь и ярости, родился новый союз. Склеенный не влечением или страхом, а кровью Нам и огнем мести. И где-то в углу комнаты, видимая лишь заплаканным глазам Бекки, мерцала белая тень – холодный, безмолвный свидетель новой клятвы, отпечаток только что принесенной в жертву невинности.