Этому вампиру не нужна моя кровь!?

В затхлой тишине библиотеки признание Хисына оглушило Сонхуна. «Я ему правда нравлюсь?» — эхом пронеслось в его сознании. Он, вечный альфа-вампир, привыкший к страху и повиновению подданных, вдруг ощутил укол робкого смущения. Хисын приблизился, и воздух наполнился запахом соблазна и опасности. Казалось, время застыло в преддверии неминуемого. Красноволосый юноша, словно нежный любовник, прильнул к его плечу, но эта ласка была лишь обманчивой маской. В следующее мгновение клыки Хисына вонзились в плоть Сонхуна, словно раскаленные иглы. Нестерпимая боль пронзила его, вырвав из груди хриплый стон, который тут же сменился… экстазом. На извечно бледных щеках вспыхнул румянец блаженства, ибо Хисын, сам того не ведая, впрыснул ему не только яд, но и афродизиак. Кровь вампира, густая, обжигающая, обладала странным вкусом запретного плода — гремучей смесью железа, древней магии и вечной тоски. Она будто пыталась его опьянить, затмить разум, стереть грани реальности, погружая в пучину забытья. Но Хисын этому не подался. «На вкус как самая обычная кровь… Всё-таки, даже став бетой, я всё ещё остаюсь самим собой.»

***

— Три часа назад —

Покинув покои своего господина, маленький евнух тенью скользнув из Дворца Долголетия, направился в унылый барак слуг, где мотыльки-души бились о стекло сонного забытья. В разуме его, словно в ларце Пандоры, клубились слова Ли Хисына, острые, как обсидиан. «Помни, под кем ты теперь ходишь…» Фабиан крепко задумался, словно в лабиринте зеркал, и в этот миг ему навстречу, как два небесных светила, возникли императорский стратег Джейк, Господин Изумрудного Дворца, с зелёными волосами, ниспадающими водопадом, и глазами, пронзительными, как изумрудные кинжалы, и императорский советник Ники, Господин Алмазного Дворца, с волосами цвета лунного света и серебряными глазами, в которых плескалась зимняя стужа. «Невероятный союз…» — удивлённо промелькнуло в голове Фабиана. «Между ними не должно быть ничего общего, так почему же они вместе?» Внезапно Джейк, словно коршун, высматривающий добычу, заметил маленького евнуха, притаившегося за колодцем, и надменно окликнул его голосом, полным презрения, словно яд, сочившийся сквозь зубы. — А, это не ты ли тот самый слизняк, что прислуживает тому человечишке? — процедил он, кривя губы в усмешке, словно в предвкушении мерзкой забавы. Фабиан поник, словно сломленный ветром тростник, но, собрав крупицы мужества, ответил, словно сквозь пелену боли: — Достопочтенный господин, это правда. По воле драгоценного Императора я служу под началом великодушного господина Ли. Но, прошу простить мне дерзость, мой господин вовсе не ничтожен… Он — слабый луч света, пробивающийся сквозь тьму этого дворца! Ники лишь приподнял бровь, словно завороженный разворачивающимся представлением, в то время как Джейк разразился хохотом, подобным карканью злобной вороны: — Свет? Да он тебя, как грязную тряпку, швырнул на пол, а потом волочил к ногам Императора по всему двору! И после этого ты, жалкий червяк, осмеливаешься величать его великодушным? Глаза Фабиана сузились. Слова Джейка ранили, но не заставили усомниться. Напротив, они лишь укрепили его веру в слова, сказанные ранее. Он медленно поднял голову и, глядя прямо в насмешливые глаза стратега произнес: — Прошу прощения, достопочтенные господа, за свою грубость и непочтительность. Мои слова, наверно, прозвучали нелепо. Я лишь хотел обозначить то место, которое господин Ли занимает в моей жизни. В голове Фабиана пронеслась мысль: «Верно… Я лишь коряво выразил суть. Этим светом он пробивается не просто сквозь мрак дворца, но и сквозь пелену, окутавшую весь этот мир!» Однако вслух он лишь робко промолвил: — Могу ли я, ничтожный, быть полезен господам? Я лишь скромный слуга, но если моими руками можно хоть на йоту облегчить ваши труды, я буду рад служить, не жалея жизни. Джейк на мгновение погрузился в молчание, окинув Фабиана взглядом, в котором презрение причудливо переплеталось с ледяным любопытством. Ники же, словно призрак, сотканный из зимней стужи, продолжал безмолвно наблюдать, не выдавая ни единой эмоции. В наэлектризованной тиши ночного двора, нарушаемой лишь тихим шелестом листьев, трепещущих в легком дуновении ветра, повисла напряжённая пауза. Рассеяв затянувшееся молчание, Ники едва заметно склонил голову и произнес тихим, но оттого еще более зловещим голосом: — Скажи мне, довелось ли твоим ничтожным глазам лицезреть божественный лик императора сегодня? — слова сочились ядом скрытого гнева. В мыслях же клубился вихрь негодования: «Неужели Сонхун посмел оставить государственные дела, подобно брошенной игрушке? Куда он запропастился, чёрт возьми? Поднять поисковой отряд — значит навлечь на себя гнев небес и обернуться тем, на кого падут первые подозрения!» Ведь Сонхун был гением сокрытия — себя, других, всего сущего. Тайные покои Императора напоминали сплетение лабиринтов, где без ключа — желания самого владыки — ни одна душа не могла его отыскать. Именно поэтому Ники обратился за помощью к Джейку. С его пространственной магией он надеялся рассечь пространство дворца Долголетия, словно шёлковую ткань, открыть все возможные двери во дворце, и отыскать ту единственную дверь — ту, за которой укрылся Сонхун. Фабиан, в свою очередь, застыл, словно поражённый молнией. Вопрос прозвучал неожиданно, застав его врасплох. Император… Он понятия не имел, где сейчас может находиться его повелитель. Инстинктивно в голове вспыхнула мысль: если господин Ли покинул свои покои, то, возможно, он направился именно к Императору. Но это было лишь предположение, догадка, основанная на мимолетных наблюдениях. Высказывать её вслух было бы опрометчиво. — Простите, достопочтенный господин, я не знаю, — пролепетал Фабиан, стараясь скрыть замешательство. Глаза Джейка сузились, словно у хищника, учуявшего добычу. Он почувствовал, что маленький евнух что-то скрывает. Резким движением он схватил Фабиана за воротник, словно котёнка, и, не говоря ни слова, создал впереди себя зловещий пространственный разлом. Мир вокруг Фабиана исказился, закрутился в вихре тьмы и света, и в следующее мгновение его выдернуло из привычной реальности. Он очутился в Изумрудном Дворце, поражающем своей изысканной красотой и одновременно — давящей атмосферой. Джейк отшвырнул его на пол, словно ненужную вещь. Поднявшись, Фабиан ощутил ледяной взгляд господина, прожигающий его насквозь. Джейк склонился над ним, и его голос прозвучал зловеще, словно похоронный звон: — Твоя жизнь ничтожна, и убить тебя для меня — всё равно, что раздавить муравья. Так что говори, если хоть что-то знаешь, или я утоплю тебя в омуте своей «милости». Фабиан содрогнулся, но не от промозглого холода, сорвавшегося с губ Джейка, а от ледяного безразличия, клубившегося в его взоре, — бездны, что манила в небытие. Лгать было равносильно подписанию смертного приговора. Любая ложь, сколь бы искусно она ни была соткана, будет разоблачена, и тогда его ждет лишь мучительный конец. Он судорожно задержал дыхание, словно ныряльщик перед прыжком в пучину, и с тяжким вздохом выдохнул. В голове, словно всполошенные птицы, заметались мысли: «Предам ли я господина, раскрыв эту тайну? Или, напротив, окажу ему неоценимую услугу?.. Ли Хисын… эта непредсказуемая переменная в мире, где, казалось, всё предопределено… моей рукой.» Взгляд его на миг затуманился, словно отражение в зыбкой воде, а когда губы едва шевельнулись, готовясь произнести ответ, ход мыслей ускорился до головокружительной скорости: «Этот мир я вылепил для иного, но не могу позволить этой дивной аномалии исчезнуть или допустить, чтобы чужие руки исказили сюжет, который Ли Хисын творит самим фактом своего существования. Он не тот, кто мне нужен, но я уверен, однажды Хисын приведет меня к нему… И тогда…» — Слабая улыбка тронула губы Фабиана, он поднял голову и устремил взор на дивный сад за окном: «Тогда мы вновь встретимся, Итан,» — беззвучно прошептал он, обращаясь к призраку из прошлого, а затем произнёс вслух: — В таком случае, не медлите, господин. И скорее убейте меня. Джейк нахмурился, ошеломленный подобным поворотом. В его глазах мелькнуло недоумение, быстро сменившееся раздражением. Он привык к раболепному страху и безоговорочному подчинению, но отнюдь не к добровольному принятию смерти! — Что за глупости? — прорычал он, приближаясь к Фабиану. — Я не давал тебе права выбирать! Фабиан сохранял спокойствие, его взгляд оставался устремлённым на сад, словно в нём он искал утешение. — У вас нет выбора, мой господин, — прошелестел он тихо, словно опавший лист. — Я знаю слишком много, чтобы вы могли позволить мне жить, и слишком мало, чтобы быть вам полезным. Моя смерть — единственная гарантия того, что мои секреты не станут оружием в чужих руках. Например… В руках того, кто носит имя поверженного императора, вашего Отца.

— Сейчас —

Вмиг прозвучавшие иностранные слова, больше напоминающие строчки кода, ознаменовали собой активацию сложного механизма, заимствованного Хисыном из трактата Юн Су. И он, воспользовавшись кратковременным замешательством Сонхуна, сумел нанести метку, ограничивающую свободу воли вампира и подчиняющую его действиям заклинателя. Оторвавшись, он одарил Сонхуна ледяной улыбкой. Тот отшатнулся, ощущая, как знакомое всемогущество покидает его, оставляя после себя лишь горький привкус предательства. — Ты… — прохрипел вампир, тщетно пытаясь восстановить ускользающую власть над своим телом. Но вскоре лишь застыл, ощущая, как по венам разливается ледяной ужас. На его лбу алел зловещий символ ликориса, словно клеймо проклятия, выжженное раскалённым железом. Он попытался высвободиться, но тело словно сковали невидимые цепи. Его взгляд, полный ярости и недоумения, метался по лицу Хисына, ищущего объяснения этой немыслимой дерзости. Хисын же, напротив, казалось, расцвёл. Глаза его горели неистовым огнём, щёки покрылись здоровым румянцем, а на губах играла дьявольская усмешка. Он словно сбросил с себя маску смирения и кротости, явив миру истинное лицо хитрого и расчётливого стратега. «Удивился? Не ожидал такого поворота? Ну, знаешь ли, иногда и смертные умеют удивлять кровопийц», — казалось, читалось в его самодовольном взгляде. Сонхун понял лишь то, что пал жертвой смертной игры, где ставка — вечность. Хисын, словно феникс, восставший из пепла чужой трагедии, обрёк его на рабство. Слова о симпатии обернулись кинжалом, вонзённым в самое сердце бессмертия. — Ничтожный червь! — Прошипел Сонхун, ощущая, как магия крови перемывает ему кости. — Как ты… посмел… — Я всего лишь… воспользовался твоими же словами, — холодно ответил Хисын, — «Вижу тебя насквозь». И увидел слабость, которую ты тщательно прятал. Твоё одиночество. Твою жажду привязанности. И я накормил тебя этим сполна, клыкастый. Сонхун зарычал, как раненый зверь, но тело его уже не слушалось. Магия крови, словно невидимая паутина, опутывала его, превращая в марионетку в чужих руках. «Ты заплатишь за это, смертный! Я вырву твою душу из тела и скормлю её вечному голоду!» — кричал его разум, но голос застревал в горле, скованный древним заклятьем. Хисын лишь улыбнулся в ответ, в этой улыбке было столько же боли, сколько и триумфа: — А теперь, Сонхун… Ты дорого заплатишь за то, что беспощадно поиздевался над моей задницей. Она, знаешь ли всё ещё болит! В глазах Сонхуна мелькнул проблеск отчаяния. Он осознал, что не просто попал в ловушку, а стал жертвой тщательно спланированной мести. Ярость, клокотавшая внутри, не могла вырваться наружу, скованная магическими узами. Он, вечный хищник, превратился в добычу в руках смертного, превосходящего его в хитрости и коварстве?! Немыслимо! Хисын подошёл ближе, его взгляд был полон решимости и холодной ярости. Он поднял руку, и Сонхун ощутил, как невидимая сила сдавливает его горло. — Ты можешь видеть мои эмоции, и читать душу, но как это наверное, обидно, когда не можешь читать мысли, не так ли? — проговорил Хисын, его голос звучал твёрдо и беспощадно. — Но справедливости ради, я правда искренне пытался понравиться тебе, и как погляжу преуспел даже в этом. В конце концов, исходя из трактата Юн Су, метка раба может активироваться только на том, кто питает особые чувства к заклинателю. И кто теперь здесь хозяин, скажи на милость? — Злорадно усмехнулся Хисын. Император попытался плюнуть ему в лицо, но лишь бессильно закашлялся. Он чувствовал, как его сущность, его бессмертная душа, медленно угасает, подчиняясь воле смертного. А его тело всё ещё предательски горело от возбуждения после укуса. Хисын улыбнулся, в его улыбке не было ни капли жалости. Он знал, что победил, но эта победа была куплена дорогой ценой. Он отдал часть себя, чтобы отомстить за свою боль и унижение. И теперь он был готов пожинать плоды своей мести, используя Сонхуна так, как ему заблагорассудится. В библиотеке воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Сонхуна и тихими шагами Хисына. Вампир, словно подкошенный, опустился на колени, тщетно пытаясь вернуть контроль над своим телом. Магия крови неумолимо вплеталась в его сущность, лишая его былой силы и воли. В его глазах, ещё недавно полных надменности, теперь плескалось отчаяние и унижение. Хисын опустился на корточки, его немигающий взгляд, впился в алый знак ликориса, пылающий на лбу Сонхуна. В зловещем цветке, казалось, пульсировала вся боль и горечь, выжженные на сердце вампира. Кончиком пальца Хисын коснулся вытатуированного клейма, и Сонхун содрогнулся, ощущая, как по венам разливается обжигающий яд слабости. — Думаешь, это финал? — прошептал Хисын, в его голосе, приглушенном и тихом, звенела сталь. — Нет, Сонхун. Это лишь пролог. Ты был моим мучителем, теперь я стану твоим проклятием. Он грубо перехватил подбородок вампира, заставляя встретиться взглядом. В глазах Сонхуна бушевала беспощадная буря отчаяния, но Хисын оставался невозмутим. Он подался вперёд, дразняще близко к губам Сонхуна. — Ты будешь плясать под мою дудку, — прошептал он, медленно и вызывающе облизывая свои губы. Влажное прикосновение коснулось губ Сонхуна, выбивая из груди приглушённый стон. — Каждое моё слово — твой незыблемый закон. Ты станешь служить мне, ублажать меня, претворять в жизнь все мои прихоти. И если ты осмелишься возразить… — Хисын провёл острым ноготком по бледной коже шеи, и алая капля крови медленно поползла из ранки, — я напомню тебе, кто здесь вершитель твоей судьбы. Хисын отстранился, оставив Сонхуна в смятении и ужасе. Он поднялся и направился к двери, оставив вампира на коленях, сломленного и униженного. Прежде чем выйти, он обернулся и бросил последний взгляд на свою жертву. — Ах да, чуть не забыл, — ухмыльнулся он. — Отныне, твоя боль — моя радость, император. Дверь за Хисыном захлопнулась, оставив Сонхуна в гнетущей тишине библиотеки. «Магия крови» сдавливала его, словно удав, лишая возможности сопротивляться. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он рухнул на пол, как марионетка с перерезанными нитями. Ярость, клокотавшая в его душе, не находила выхода, превращаясь в бессильную ненависть. По телу разлилась волна неконтролируемого возбуждения. Кровь прилила к паху, вызывая болезненную эрекцию. Сонхун зарычал от унижения. Даже в таком состоянии его предательское тело откликалось на малейшее прикосновение Хисына. «Этот… Наглый мальчишка…» — пронеслось в его голове, но проклятая метка не позволяла высказать ни единого слова. Он с огромным усилием попытался унять плоть, но тщетно. Его тело, пленённое магией крови, принадлежало теперь Хисыну. С каждой минутой возбуждение нарастало, превращаясь в мучительную пытку. Сонхун сжал зубы, пытаясь удержать стон. Но не смог. Он был пленником собственных желаний, рабом похоти, вызванной тем, кого он полюбил всем сердцем, боясь себе в этом признаться. Император перевернулся на живот, пытаясь унять нарастающее возбуждение. Его тело, словно одержимое, требовало прикосновений. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, стараясь перебить физическую боль душевной. Он закрыл глаза, пытаясь найти спасение в темноте, но в следующий миг, когда открыл их, смог выдавить из себя лишь злобную усмешку, сотканную из недоумения. Дверь снова открылась, его взгляд устремился к ногам ступившим в библиотеку. «Что ещё? Хочет посмотреть на то, как я тут корчусь в агонии?» В проёме стоял Хисын, в руках держа поднос с двумя бокалами и бутылкой вина. Его взгляд был твёрд, но в глубине глаз мелькал отблеск сомнения. — Вижу, тебе не терпится вкусить плоды своего рабства, — произнёс он, приближаясь к Сонхуну. — Что ж, не буду тебя томить. Хисын поставил поднос на ближайший столик и, присев на корточки перед вампиром, нежно провёл рукой по его щеке. Сонхун дёрнулся, но не смог уклониться от прикосновения. — Не бойся, — прошептал Хисын, — я не собираюсь тебя убивать. Всего-навсего хочу, чтобы ты страдал так же, как страдал я. Он взял один из бокалов и поднёс его к губам Сонхуна. Алая жидкость, густая, словно запёкшаяся кровь, зловеще мерцала в лунном свете. Вампир с отвращением отвернулся, но Хисын лишь змеино усмехнулся, прижал край бокала к его сомкнутым губам и, не давая и шанса, насильно влил вино в горло Сонхуна. — Пей, — прошептал он, наслаждаясь властью, — пей и захлебнись своим бессилием. И вампир, скованный чужой волей, не смог противиться. Вино оказалось терпким и обманчиво пьянящим, обжигающим горло ядовитым пламенем и растекающимся по венам оглушающей волной. Сонхун закашлялся, захрипел, силясь выплюнуть мерзкую жидкость, но магия крови, словно незримая удавка, держала его в своей власти. Он чувствовал, как спиртное туманит разум, лишая последних крох сопротивления, превращая в марионетку. — А теперь… — Тихо, с дьявольским предвкушением произнёс Хисын, забираясь на Сонхуна, и возвышаясь над ним. Дразняще медленно, он развязал пояс своего ханбока. Ткань, словно опавшая луна, мягко упала на пол, обнажив трепетную шею и бледную грудь. Перехватив руки вампира и зафиксировав их над головой, он навис над ним и, опустив голову, поднёс свою шею к его губам: — Пей. Жаркое дыхание вампира обожгло кожу Хисына, заставляя тело невольно содрогнуться. — «Тц… Лучше бы мне не переусердствовать…» — Пронеслось в его мыслях. Ведь всё, чего он сейчас желал это оставить вампира в одиночестве в этом жалком перевозбуждённом состоянии, а не возбудиться самому! Сонхун попытался отвернуться, но не смог. Изящная шея была так близко, такая манящая, такая беззащитная. Аромат его крови пьянил разум, пробуждая древние инстинкты. Он ощутил острые клыки, прорезающиеся сквозь дёсны, жаждущие вонзиться в эту нежную плоть. Хисын усмехнулся, ощущая борьбу, бушующую в душе вампира. Он знал, как Сонхуну тяжело. Он знал, как сильно тот жаждет крови. И он собирался использовать это против него. Из груди Сонхуна вырвался утробный рык, полный первобытной ярости, и Хисын, зажмурившись, приготовился встретить неизбежное. Он знал — в сердце Сонхуна не осталось и искры милосердия. Пусть так. Он вытерпит всё, лишь бы утолить жажду мести за ту рану, что терзала его душу. Ледяное прикосновение клыков обожгло кожу, и в то последнее мгновение, когда Сонхун вонзился в его шею, лишь глухой стон сорвался с обкусанных губ — даже Хисын не сумел сдержать этот крик агонии. В голове Сонхуна, словно осколок зеркала, пронеслась мысль: «Лишь однажды… Я позволил себе использовать на нём это… Но теперь… похоже, что у меня не остаётся иного выбора.» И тогда, словно выпустив дьявола из заточения, Сонхун обрушил на него лавину альфа-феромонов. Прежде он никогда не прибегал к ним, движимый гордостью и извращённым кодексом чести. Он предпочитал искушать, очаровывать, плести паутину манипуляций, покоряя исключительно своей волей и разумом. Ведь до обращения, до того, как тьма вампиризма овладела им, он был лишь жалким омегой, по иронии судьбы — ещё и охотником на вампиров. Но столетия, словно неумолимый песок, стирали из памяти ненависть к своему прежнему статусу и силе. Оставляя после себя лишь выжженную в крупицах сознания, дань своему прошлому и обещание использовать феромоны только на том, кого он полюбит всей своей почерневшей душой. И Сонхун полюбил. При первой же, роковой встрече, когда Хисын, подобно загнанному зверю, дрожал от страха. Неосознанно, но полюбил, позволив себе мимолетный выброс феромонов. Не для подчинения — нет, скорее, как жест милосердия, чтобы удержать кролика от отчаянного, бессмысленного бегства. И теперь триумф Хисына, словно карточный домик, рухнул под лавиной всепоглощающей дрожи. Холод, острее бритвы, пронзил каждую клетку, превращая кровь в хрустальную крошку, дробя остатки воли на осколки. Хисын обмяк, словно марионетка, из которой вырвали нити, безвольно повиснув в руках Сонхуна, как сломанная кукла, лишенная набивки. — Что ты… сделал? — прошептал Хисын, чувствуя, как тело теряет контроль. Его собственная кровь кипела в венах, разжигая пламя неистовой страсти, но в сознании уже вспыхнул ответ на свой же вопрос. Сдерживающая магия крови, которой он так гордился, дала брешь, и вампир, наконец, обрёл дар речи. Сонхун, воспользовавшись моментом, сбросил Хисына с себя и, перевернув его, навис сверху. — То, что ты так отчаянно пытался подавить во мне, — прорычал он, прижимая бёдра Хисына к своим. — Ты хотел власти? Ты её получишь. Вампир грубо сорвал с Хисына остатки одежды, не церемонясь с тонкой тканью. Его взгляд, распалённый похотью и жаждой мести, скользил по холёной коже, обжигая каждый сантиметр. Он ощутил трепет Хисына, его сбившееся дыхание, его невольную дрожь. И это лишь подливало масла в огонь. Сонхун обхватил его лицо руками, заставляя смотреть в глаза. — Ты думал, что сможешь контролировать меня? Ты недооценил мою силу, мальчик. Теперь ты будешь умолять меня, просить пощады, но я не услышу твоих молитв. Он впился в губы Хисына яростным, голодным поцелуем, вкладывая в него всю свою злость и унижение. Это был не поцелуй любви, а поцелуй завоевателя, поцелуй, лишающий воли и подчиняющий себе. Хисын попытался сопротивляться, но его тело, преданное феромонами Сонхуна, уже не принадлежало ему. Оно жаждало этих прикосновений, этой грубости, этой власти. Вампир оторвался от его губ, оставив на коже яркий след. Он опустился ниже, обжигая поцелуями шею, соски, живот. Хисын застонал, не в силах сдержать нахлынувшие чувства. Он ненавидел Сонхуна, но в то же время желал его всем сердцем. И эта двойственность разрывала его на части, причиняя невыносимую боль и наслаждение одновременно. Взирая на Сонхуна снизу вверх, Хисын вероятно ещё не до конца осознал, в какую бездну себя низвергает. Алые глаза вампира горели нетерпением и до того, как его член пронзит Хисына, казалось, оставались лишь удары сердца. «Чёрт, снова!» — взмыл в голове раздражённый возглас, но взгляд Хисына, прикованный к багряному рисунку ликориса на лбу Сонхуна, вдруг заставил его задуматься. «А? Если моя метка раба всё ещё на нём, значит, моя сила действует… И раз уж этого столкновения не избежать, то я хотя бы должен смягчить своё падение!» Собрав остатки воли в тугой узел, Хисын притворился, что сдался, расслабился, словно покорился судьбе. В глазах Сонхуна мелькнула едва заметная тень сомнения, и он, слегка дрогнув, снова накрыл его губы жадным поцелуем. «Сейчас!» — прошептал Хисын про себя, и в то же мгновение, прокусив губу вампира до крови, выдохнул заклинание: — Execute control sequence: target ID Park Sung hoon! — Хриплый стон сорвался с его губ, и Сонхун замер, словно поражённый громом. Перед лицом Хисына лишь высветилось знакомое окошко уведомления: [Усиливающее подчинение находящегося под меткой раба заклинание успешно активировано!] — Теперь… — Выдохнул Хисын, — Ты будешь нежным со мной, а иначе я действительно прикончу тебя. Он помнил как убить вампира, тот танец смерти, единственный аккорд, сыгранный на струнах чужой жизни. Помнил, как однажды, осмелившийся посягнуть на его невинность вампир, познал всю ярость небес в его глазах. Этот единственный способ, когда не работают другие, или просто захотелось убить куда изощённее, чем опалить кожу металлом, навеки запечатлелся в его памяти. Голову долой, словно сорванный цветок, унести прочь, туда, где эхо не сможет воссоединить разорванную связь, и предать пламени, дабы пепел развеялся по ветру, унося с собой даже тень воспоминаний. Хисын не желал Сонхуну такой участи, не хотел превращать его в безмолвную куклу, но в сумраке отчаяния не видел иного выхода, простого и безболезненного, — словно палач, обреченный на милосердную жестокость. Однако сейчас он был слишком слаб для этого. Он не мог сопротивляться обжигающим феромонам альфы, как и Сонхун не мог противиться магии Хисына. — А ты в самом деле… — Выдохнул Сонхун, опустив голову, — Отчаянный до безумия… — И взгляд его казалось помутнился, а затем смягчился снова обретя обсидиановый цвет, когда он поднял свой взор. Вампир нежно коснулся губами уха Хисына, обводя языком его изгибы. — Х-н… Разве с тобой можно иначе? — простонал Хисын, вздрагивая от обжигающей волны смущения. Слишком влажно. Слишком развратно. До головокружения приятно. Пальцы Сонхуна скользнули к члену Хисына, а на губах заиграла дразнящая улыбка. — Любопытно, неужели ты и вправду хотел осквернить меня? Меня, альфу, для которого проникновение в зад — смертная мука, в отличие от омег и бет… — промурлыкал он, мягко сжимая головку, — Или же намеревался распалить до предела, а потом бросить здесь, изнывающего по тебе? — Усмехнулся он, обхватывая бёдра Хисына и, подавшись вперёд, начал медленно надрачивать ему, — И как, скажи на милость, ты до этого додумался? — Мфх! В отличие от тебя, я не гей! — прорычал Хисын в ответ, тщетно пытаясь сдержать стон рукой и пряча пылающий взгляд. — Так что трахать я тебя точно не собирался! Но… Кх-ах! Справедливости ради, возвращаться в библиотеку я тоже не планировал. Просто потом вспомнил, каких бед не оберусь, если оставлю императора здесь… — И что же ты… — прошептал вампир, не отрывая взгляда и смачивая пальцы. Затем, проникнув указательным в анус Хисына, начал медленно растягивать податливую плоть. — Что же ты хотел сделать тогда?.. — спросил он, но, опустив взгляд, искренне изумился: — О? Ох, ого… А ты уже достаточно влажный, Ли Хисын, взгляни-ка… — усмехнулся он, вытаскивая палец, демонстрируя прозрачную смазку. — Из тебя буквально сочится сок любви. — Тц! Этого не может быть! Что за непристойности ты болтаешь! — Возмутился юноша, но вскоре и сам убедился в правдивости слов Сонхуна. «Вот… Чёрт!» — Только и пронеслось в его мыслях, как в следующий миг альфа резко вошёл в него. — А-ах! П-погоди… Боль… А? «Нет… На этот раз мне вовсе не больно… Скорее…» — Вдруг осознал Хисын, — Почему так… Хорошо? На лице Сонхуна заиграла зловещая улыбка, он был опьянён этим запахом. Сладчайшим ароматом беты: — Разумеется, тебе должно быть хорошо смертный, — произнёс он, начиная вдалбливаться в задницу юноши, попутно надрачивая член Хисына, — А потом… Тебе будет нравиться ещё больше… Настолько сильно, что ты сам начнёшь просить меня о соитии с тобой. Хисын горько усмехнулся в ответ: — Вот тут-то ты и попался! — Прошептал он, ощущая как член вампира пульсирует у него внутри, заставляя забыться в этом мгновении, но он отчаянно противился этим ощущениям, — Не ты ли говорил… Что тебя не интересует секс с едой? Но вот уже второй раз нависаешь надо мной, клык… А-ах! Не успел он договорить, как Сонхун резко ускорил свой темп, не проронив ни слова, — Злишься, что это правда? — Подначил его Хисын, но вампир снова не ответил, лишь внезапно подался вперёд к человеческим ключицам и прокусил плоть. — Мфх! Постой, что ты?!.. — Возмутился он, но когда осознал было уже слишком поздно, — Нет, ты не посмеешь! Ты… Х-нн… Багровая вязь, словно паутина, расползлась по его ключицам и плечу. Метка альфы. Клеймо, превращающее «истинного» в собственность вампира, обнажающее все сокровенные мысли перед тем, кто осмелился его поставить. Внутри Хисына разгорелось пламя неистового бунта. Магия Сонхуна переплеталась с его собственной, создавая хаотичный вихрь ощущений, грозящий поглотить его разум. Он отчаянно пытался отстраниться, сопротивляться этой всепоглощающей власти, но метка альфы неумолимо подчиняла его волю. Его тело, словно предатель, откликалось на каждое движение вампира, каждая клетка жаждала большего, требуя невозможного. — П-прекрати… — Еле слышно прошептал он, чувствуя, как его сознание затуманивается. Чувствуя как член Сонхуна, большой и горячий вторгается всё глубже, задевая простату, заставляя громче стонать. Слыша, как эти хлюпающие звуки, и шлепки нарушают тишину книг. В голове всплывали обрывки мыслей Сонхуна: его жажда власти, его одиночество, его скрытая нежность, которую он так тщательно скрывал. Это было невыносимо. Словно его собственная душа выворачивалась наизнанку, напоказ чужому, хищному взгляду. Сонхун не давал передышки, его натиск терзал тело Хисына, подчиняя себе с каждой секундой, словно неумолимый прилив. Дыхание вампира превратилось в рваные вздохи, в глазах полыхал неукротимый огонь желания. Он чувствовал, как сопротивление Хисына тает, уступая место сладостной истоме, растекающейся по венам. Он жаждал поглотить его целиком, завладеть душой и телом без остатка. И когда Хисын был готов капитулировать, когда разум почти растворился в мареве наслаждения, слабый, но знакомый импульс магии пробился сквозь пелену. Это была его собственная сила, искра жизни, уцелевшая в глубинах сознания. С титаническим усилием, сквозь волны похоти, он ухватился за нее, попытался направить на метку альфы, стремясь разорвать связь, сбросить оковы вампирской власти. Но Сонхун, мгновенно распознавший его намерения, перехватил руку Хисына, преграждая путь к своей плоти. — Ты мой, Хисын, — прорычал он хрипло, словно зверь, и, резко отстранившись, перевернул юношу на живот. — Мою метку тебе не снять, пойми это. — Его взгляд, обжигающий, как прикосновение лавы, скользнул по упругим ягодицам Хисына, покрытым влажной росой сладострастия. «Завораживающее зрелище», — пронеслось в голове Сонхуна, и, прижавшись пахом к податливому телу, он вновь вошёл в него, издав приглушенный стон, полный муки и наслаждения. — Мфх… Так что… твои попытки… тщетны. Хисын закричал от внезапной боли и унижения. Поза была отвратительной, унизительной, но, как ни странно, возбуждающей. Яростные толчки, обжигающие укусы, властные прикосновения — всё это было направлено на одно: сломить его волю, подчинить его полностью. Хисын отчаянно цеплялся за остатки разума, пытаясь вырваться из этого кошмара, но каждый его вздох, каждый стон лишь подстёгивал вампира. Солёные слёзы катились по щекам Хисына, смешиваясь с потом на его коже. Его тело предало его, а разум боролся с натиском чужой воли. Ненависть, страх, похоть — всё смешалось в тошнотворном коктейле, отравляющем его изнутри. Он проклинал Сонхуна, проклинал свою глупость, проклинал свою жизнь, приведшую его к этому. И наконец, в миг апогея, Сонхун издал утробный, почти звериный рык, извергая свою сущность глубоко в Хисына. Тело юноши забилось в агонии, и сознание, словно испуганная птица, вырвалось из клетки плоти, погружая его в спасительную бездну небытия. Он стал лишь оболочкой, безвольной марионеткой в руках вампира. Сонхун, задыхаясь, обрушился рядом с бесчувственным телом Хисына. Магия схлынула, оставляя после себя лишь выжженную пустошь усталости и странный, непривычный привкус — подобие удовлетворения, отравленное горечью поражения. Он коснулся пальцами багровой метки, паутины на ключице Хисына, ощущая под кожей пульсирующую энергию своей власти. Он заклеймил его, присвоил, но триумф оказался фальшивым, лишённым ожидаемого ликования. Ведь Хисын заклеймил его самого своей магией крови, этой проклятой, грязной меткой раба прямо на лбу! Вампир поднялся, и, не удостоив поверженного взглядом, бережно поднял Хисына на руки. В следующий миг, разорвав ткань реальности, он телепортировался прямо в покои юноши, уложив его бездыханное тело на шелковые простыни. Вампира терзали противоречивые чувства. Метка раба на его лбу, словно клеймо, напоминала о том, что он не единственный победитель в этой схватке, когда его взгляд вновь упал на спящего Хисына. Лицо, искажённое страданием, постепенно расслаблялось, приобретая умиротворённое выражение. Сонхун приблизился, наклонившись, и коснулся губами его лба, ощущая лёгкий жар. Желание стереть метку альфы, вернуть всё как было, возникло внезапно и остро. Но отступать было поздно. Обратного пути не существовало. Впереди, словно непроходимая чаща, ждали дела государственной важности — клубок интриг, заговоров и тщательно скрытых предательств. А за окном уже алел рассвет, окрашивая мир в багровые тона. Ночь угасла, но эта мрачная сказка только начиналась.