Mercury Mirage

Если он от чего-то и умирал, то от похмелья. Не то чтобы Сэнку именно этого и добивался, выпивая вчера в баре пять (или всё-таки шесть?) бокалов виски подряд, но, безусловно, теперь акценты в его жизненных приоритетах на время всё-таки сместились, и прямо сейчас окаменевший кусок на затылке уже не казался такой уж грандиозной проблемой. Возможно, прямо сейчас Сэнку бы даже не отказался, если бы у него окаменела разом вся башка — если бы та перестала так блядски болеть. Впрочем, проверять он не был намерен. Он и так был немного… эм… взвинчен, за неимением лучшего слова. Всю полную пряного дубильного тумана последствий алкогольной интоксикации ночь ему чудились прикосновения прохладных рук и тягучие ртутные взгляды. Это были неплохие сны, но несколько разочаровывающие: всё-таки, почему же тот парень решил променять его — интеллигентного, приличного и даже не омерзительно-пьяного профессора, — на какую-то сомнительную пьянь? Возмущение осело на сердце противной досадой, и Сэнку, с трудом разлепив свои будто засыпанные песком и пеплом глаза, оторвал себя от постели, не желая утопать в очередной волне самоуничижения, и тут же пошатнулся, едва устояв на ногах. О, чёрт. Возможно, тот парень — Ген, кажется? — что-то знал о поставках напитков в том баре, и не просто так ничего там вчера не пил. Слишком уж какой-то алкогольный там был алкоголь, не могло ж Сэнку так мощно размазать от какого-то жалкого вискаря… Да он с младых лет был закалён в этиловых боях! Да они с Тайджу в юности хлестали чай, заваренный на медицинском спирте, и подвоха не чуяли! Неужели старость вдруг подкралась незаметно? Он на такое не соглашался. Или это последствия влияния сыворотки? Может, печень уже начала каменеть, и потому алкогольдегидрогеназа на пару с альдегиддегидрогеназой перестали справляться с окислением этанола в ацетальдегид и уксусную кислоту?.. Неуверенным шагом Сэнку ввалился в ванную, зажмурившись от резкого яркого света, и, схватив зеркало, поднял волосы вверх, вглядываясь в неприметно-серую минеральную корочку. Настроив свой ещё не слишком трезвый глазомер, он попытался оценить, стала ли зона окаменения больше, и… ну, кажется стала. Да, она и впрямь расползлась чуть ниже, но не слишком, не больше, чем на несколько миллиметров в диаметре — собственно, даже чуть меньше, чем Сэнку прикидывал в своих расчётах. Что ж… это было не так плохо. В целом, дискомфорта он всё ещё не ощущал. Но что же со всем этим делать? Теперь, когда его отстранили от исследований, выперли из лаборатории и — о, какая, блядь, прелесть! — даже удалили из семейного чата четы Уингфилд-Снайдеров… Ебать, что? Погодите, то есть, Ксено вот настолько на него зол? И как Сэнку должен был на это реагировать, интересно? Сука. Как он вообще оказался в этой точке таймлайна? Сэнку всегда считал себя ответственным и надёжным. Ну, знаете, из тех, кто возьмёт на себя управление бесперспективным проектом и выведет его на уровень научного открытия, из тех, кто успевает всё и даже немного больше, из тех, на кого точно можно положиться. Он любил свою работу, любил коллег, команду, человечество, саму науку, но теперь под рёбрами поселилось жуткое и противное, почти тошнотворное чувство, что он подвёл их всех. Не только Ксено, не только команду, а всех, кто верил в этот проклятый проект «Медуза» и лично в Сэнку. Башка гудела, но теперь уже будто не только от алкоголя — внутри нарастал гулкий, противный и давящий страх. А что, если процесс ускорится? Что, если через месяц он уже не сможет пошевелить рукой? А через два — и вовсе превратится в скульптурный каменный экспонат для выставки на тему «Почему так важно соблюдать все протоколы безопасности» в углу позора лаборатории отдела биотехнологий? Ему было обидно, зло и страшно, но самое поганое — Сэнку прекрасно понимал, что заслужил это. Он должен был придумать другой вариант. Должен был всё предусмотреть. Должен был настоять на дополнительных тестах, договориться о переносе сроков, убедить продлить финансирование, найти подопытных, проверить всё ещё на десять тысяч раз, должен был… …но не сделал. А теперь Ксено даже на его аватарку в чате смотреть не хочет. Хрому с Челси придётся вариться там без него. Кого-нибудь точно уволят, проект отдадут куда-нибудь в чёртов Китай, и… И всё это из-за Сэнку. «Ты рисковал не только собой». Сэнку ненавидел чувствовать вину и понятия не имел, как с этой виной справляться. Особенно, когда вместе с ней под кожей варились и гнев, и стыд, и… …и надо как-то взять себя в руки, Ишигами, надо, блядь, сделать хотя бы видимость довольного жизнью лица и не портить своим унынием долгожданную встречу с Тайджу и Юдзурихой. Дверь открылась ещё до того, как Сэнку успел постучать — Юдзу стояла на пороге, закатав рукава, и улыбалась самой широкой и светлой улыбкой на свете. — Ну, наконец-то! — воскликнула она, отступая, чтобы его впустить. — Я уж думала, ты снова напишешь, что дел слишком много, и ты опять застрял в лабе на ближайшую вечность! — Я бы с радостью… — пробормотал Сэнку, шагая внутрь, и тут же с размаху уткнулся в аромат жареной курицы и жжёной корицы. Видимо, Тайджу опять старательно пытался кулинарить, и, судя по запаху, у него наконец-то стало что-то получаться. — В каком это смысле — «с радостью»? — Юдзу выгнула было бровь, но не успела ничего сказать — из кухни уже вывалился Тайджу, весь в муке и с огромной ложкой наперевес. — Сэнку! — он схватил его в охапку, едва ли не подбрасывая в воздух. — Как раз вовремя! Я тут экспериментирую с рецептом тыквенного пирога, ты должен это попробовать! — Тайджу, кажется, он не очень-то рад здесь быть… Если у тебя так много работы, Сэнку, тебе не- Юдзу звучала искренне расстроенной — они уже несколько месяцев никак не могли собраться все вместе, поскольку Сэнку каждый раз переносил их встречу, и он вздохнул, мысленно выдав себе ментальную оплеуху за очередной роскошный подбор слов. — Это не так, — он примирительно развёл руками, обняв её за хрупкие плечи. — Просто в лабе у меня проблемы, и я что-то… короче, всё нормально. Я очень рад вас видеть. Привет, — Сэнку коротко улыбнулся и демонстративно заглянул на кухню. — Что, серьёзно, тыквенный пирог? Но до Хэллоуина же ещё целых полтора месяца… — Вот я так же говорю, — хихикнула Юдзу, с умилительным видом утирая муку со щёк своего ненаглядного мужа. При взгляде на этих двоих где-то под сердцем у Сэнку всегда становилось теплее — ребята были влюблены друг в друга уже буквально большую часть жизни, и все их чувства развивались прямиком у Сэнку на глазах. Более того, при непосредственном его участии! Их отношения уже стали какой-то приятной и незыблемой константой в его личной Вселенной. Всё могло пойти прахом и превратиться в камень на грёбаных четыре тыщи лет, но если эти двое любили друг друга всё так же, как и пятнадцать лет назад, то этот мир ещё можно было спасти. — Но кое-кто решил, что в этом деле нужно «практиковаться заранее», — мягко рассмеялась Юдзуриха. — Ага! — Тайджу гордо выпятил грудь. — Но ведь правда же? Надо начинать сейчас, чтобы к октябрю достичь совершенства! На Хэллоуин я точно ничего не сожгу, вот увидишь! — Верю в тебя, здоровяк, — фыркнул Сэнку, с тихим кряхтением усаживаясь на стул. Кухня в доме семейства Оки была маленькой, но уютной, за столом помещалось всего три стула, и как-то так повелось, что третий был зарезервирован за Сэнку. Жаль, что заглядывать в гости получалось довольно редко, но, как бы, теперь у него стало больше свободного времени, так что… Тайджу уже суетился, раскладывая всю свою стряпню по тарелкам, Юдзуриха же разливала ароматный чай, параллельно рассказывая про все оторванные за последний месяц пальцы, заботливо пришитые обратно её умелыми руками — Сэнку любил её извечные истории из хирургической практики и всегда восхищался феноменальным умением Юдзу собирать людей едва ли не по кусочкам, — и, кажется, впервые за последние дни все тревожные мысли, что роились в башке неуёмным пчелиным ульем, хоть немного улеглись, а этот вязкий тошнотворный узел в животе чуть-чуть расслабился. Сэнку выдохнул. Кажется, можно позволить себе немного- — Так как ты планируешь отмечать Хэллоуин? — в голову ворвался голос Тайджу, для которого любой, даже крошечный праздник всенепременно превращался в грандиозный повод устроить настоящее торжество. Сэнку же его энтузиазма не разделял. — Бля, ребят, да до него ещё дожить надо, серьёзно… — привычная ироничная фраза отдала внезапной правдивой горечью на языке, и Сэнку едва удержался, чтобы не поморщиться. — Ну да, ну да, с твоей-то нагрузкой, — закивал здоровяк, но всегда внимательная Юдзу с подозрением прищурилась. Она склонила голову вбок, изучая его лицо с профессиональной холодностью хирурга. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, — тут же отмахнулся Сэнку, но Юдзу уже шагнула ближе, с беспокойством положив руку ему на плечо. — Сэнку? — тихонько позвала она. Он нехотя поднял взгляд. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто тебя грузовиком переехали. Ты, конечно, всегда так выглядишь… — Ага, спасибо, я стараюсь! — …но сегодня как-то особенно, — она закончила свою мысль и с тревогой поджала губы. — С тобой явно что-то не так. Ты сказал, какие-то проблемы в лаборатории? Всё настолько серьёзно? Он устало вздохнул, прикрывая глаза, потёр виски и уткнулся лбом в скрещённые ладони. Признаваться в своей некомпетентности отчаянно не хотелось, но, вероятно, долго скрывать свой проёб от двух самых близких после отца людей у него всё равно не получилось бы, да и если с ним самим всё будет плохо, лучше уж, чтобы Тайджу с Юдзу знали обо всём заранее… — Ну… как бы это объяснить, — он поднял голову и растерянно пожал плечами. — В общем, вчера меня как бы уволили. Ну, то есть, отстранили от проекта. Формально — за нарушение протокола безопасности… — Какое ещё нарушение? — Тайджу нахмурился. — Ты же, наоборот, всегда жутко занудствуешь по поводу всех этих протоколов, Хром столько раз на тебя жаловался… — Ну… — замялся Сэнку неуверенно. Его, вообще-то, крайне редко захлёстывал стыд, фактически — примерно никогда, но, как говорится, в жизни нужно попробовать всё, например, начать творить хуйню на рабочем месте. — Я, типа, ввёл себе экспериментальную сыворотку «Медузы»? И всё бы ничего, но Ксено об этом узнал… Юдзу застыла. — О, боги, Сэнку… Ту самую сыворотку, которая окаменяла ласточек?.. — Ага. И, ну, она всё ещё нестабильна, — продолжил он, невольно избегая её прямого взгляда. — Вызывает минерализацию тканей. У ласточек — за неделю. У меня же пока… — он провёл рукой по шее, где под кожей угадывалась неестественная твёрдость, — …всё только началось, но… короче, да. Такие дела. Юдзуриха молча схватила его за подбородок, резко повернула голову назад и с нажимом провела пальцами по шее. Её прикосновение было тёплым, но точным, как скальпель, и Сэнку невольно поёжился. — Пу-пу-пу… — многозначительно подытожила она. — Честно говоря, когда ты рассказывал про ласточек, я представляла себе это окаменение, ну, просто как некоторое уплотнение тканей, но это уже не просто уплотнение. Это… — Настоящий камень, — закончил за неё Сэнку. — Ага. Буквально. Тайджу осторожно присел рядом, его обычно весёлые глаза стали серьёзными. Он взял чашку с чаем и звучно, с хлюпаньем, его глотнул. — И… что теперь? — Понятия не имею, — Сэнку горько усмехнулся и последовал примеру Тайджу. Окаменение окаменением, но горячий ароматный чаёк в такой ситуации ещё никому не вредил, ведь так? — Всё произошло только вчера, Ксено меня выдернул прямо посреди лекции, заставил вернуть ключи от лабы, и теперь у меня нет ни доступа к разработкам, ни данных, ни аппаратуры… нихрена у меня нет. — Погоди, но от этого ведь буквально зависит твоя жизнь? — Ну… да? Тайджу моргнул. — И Ксено отстранил тебя от проекта, который может тебя спасти? Типа, он хочет тебя убить, или что? Сэнку моргнул в ответ. — Нет?! — недоумённо воскликнул он. — Ну, то есть… нет, конечно, нет, — он мотнул головой, отказываясь воспринимать тот жутковатый холодок, что вдруг всколыхнул под ложечкой. — Конечно, они будут искать решение, просто без меня. Конечно, — повторил он сам для себя. — Я уверен в этом. — Хорошо… — И что ты будешь делать? — Юдзу сложила руки домиком, нахмурив изящные брови, и снова с очевидным беспокойством заглянула в его глаза. — Нельзя же просто взять и опустить руки, может быть, поговорить с ним, когда он остынет? — Я не знаю! — Сэнку с силой потёр лицо, испытывая какую-то вселенскую усталость от самого факта этого разговора. — И думать прямо сейчас не очень-то получается. У меня похмелье на фоне отчаяния, и, если честно, я даже не уверен, что в принципе могу с этим что-то сделать. И знаете, что самое смешное? Ксено меня удалил из семейного чата. Мой же чёртов крёстный. Вот как с ним разговаривать вообще? — Сэнку растерянно фыркнул. Нет, серьёзно, это было настолько абсурдно, что он не особо понимал, какую эмоцию относительно сложившейся ситуации вообще испытывать. Тайджу фыркнул. — Ну, бро, он всегда был немного чокнутым… но ты-то ведь можешь работать и без него? — Да, но с чем? У меня ж ни лабы нет, ни сыворотки, ни- — Но у тебя есть ты, — здоровяк тыкнул пальцем ему в плечо с таким видом, будто Сэнку переживал из-за какого-то сущего пустяка. — Сыворотка ж в тебе уже как-то булькается. Вот, бери и работай. Сэнку хмыкнул. А ведь и правда. Если уж он решился проводить испытания на себе, как истинный последователь таких гениев мысли, как Луи Пастер, или, нет, скорей как чёртов Вернер Форсман, то нужно и шагать по проторенному ими же пути, воспринимая себя и как актора исследования — и как подопытного. — А ты прав, здоровяк… — усмехнулся он, ощущая, как в грудине разливается странное, приятное тепло, упрямое и живое, вопреки всему. — Я ведь и сам себе ходячий эксперимент. Вот только что с лабой делать? В моей квартире-то особо не развернуться… — Бери мой гараж! Там же полно места! Мы можем сделать из него настоящую лабораторию! Как в детстве! — в голосе Тайджу было столько искренне-щенячьего восторга, что Сэнку не выдержал и заржал. Юдзу тоже хихикнула и покачала головой. — Ты серьёзно предлагаешь устроить биотех-лабораторию в помещении, где ты в прошлом месяце пытался собрать гидравлический пресс из стиральной машины по видео из тик-тока? Там до сих пор пахнет горелой изоляцией! — Ну да! — Тайджу раскинул руки с таким торжествующим видом, будто в аромате горелой проводки заключался не недостаток, а блестящее конкурентное преимущество. — Там даже уже есть верстак! И… эээ… — он задумался на секунду. — И розетки! Целых три! — Боже, опять вы взялись за старое… — Мы не заканчивали, мы делали стратегический перерыв! Под рёбрами растеклась приятная ностальгия: когда они с Тайджу были совсем сопляками, то вечно что-то вместе паяли, собирали, взрывали и даже пытались запускать на заднем дворе собранные на коленке ракеты. Юдзуриха присоединилась к их подвигам во имя технического прогресса чуть-чуть попозже, когда они стали уже подростками, и медленно, но верно, с её появлением в их жизни риск помереть молодыми резко сократился до необходимого для веселья минимума. — Ну, три розетки, здоровяк, это уже почти готовый термоядерный реактор! Вот только где мне всё остальное оборудование брать? Ну, или хотя бы запчасти… Юдзу страдальчески вздохнула — но уже достала из кармана телефон, принявшись лихорадочно пролистывать список контактов. — Ладно, гении. У нас в больнице как раз сейчас списывают старое оборудование. Микроскопы, там, центрифуги, термостаты… Надо позвонить Никки, думаю, пару штуковин они там могут как-нибудь «потерять» по дороге. В интересах науки, так сказать. — Ты… ты серьёзно? — Сэнку отупело уставился на неё с чашкой чая на полпути ко рту. — Это же… — Нарушение примерно дюжины больничных регламентов, уголовно наказуемое растратство и гарантированное увольнение, если поймают? Да, — она невозмутимо пожала плечами и с совершенно невинным видом хлебнула чай. — Но если выбирать между бумажной волокитой и тем, чтобы мой лучший друг превратился в садового гнома… Выбор, в общем-то, очевиден. — Юдзу, ты лучшая! — Тайджу вскочил, принявшись размахивать руками. — Мы установим там столы и всю аппаратуру, — вопил он, — а у стены можно поставить доску с формулами! Как в «Теории большого взрыва»! Я помогу тебе всё собрать, бро, ты же меня возьмёшь? А ещё… Извечный восторженный энтузиазм в голосе друга с каждой секундой всё сильнее и сильнее заставлял закостенелое под кожей беспокойство рассеиваться и трансформироваться в желание действовать. Потому что, ну, что может быть круче, чем лаборатория в гараже с установками из списанного оборудования, б/у микроскопами и тремя розетками? Совершенно точно ничего. — …короче, Ксено обделается, когда ты придёшь к нему с готовым решением, — Тайджу подытожил свой монолог, половину которого Сэнку пропустил мимо ушей. — Это точно. Вот только если он об этом всём узнает, то грохнет меня куда раньше, чем я успею грохнуться сам… Но это было уже не важно. Куда важнее было то, что у Сэнку снова появилось ощущение опоры и возможность строить планы. Всё воскресенье они разгребали гараж, а уже в понедельник Юдзу доставила целый фургон медицинской утвари и списанного оборудования: там был и старый ЭКГ-аппарат, и центрифуга, и микроскоп с дефектом линзы, который Сэнку тут же принялся чинить с небывалым энтузиазмом… Он пока не понимал, как именно будет решать свою маленькую проблему, но уже хотя бы знал, что есть какой-то смысл просыпаться по утрам. Нужно ехать в универ, вести занятия, потом — мчать в гаражную лабораторию, собирать из проводов и микросхем необходимые датчики и детекторы, чтобы… Чтобы… Ну, план требовал доработки. Сэнку готов был подумать об этом позже. И вообще, он неожиданно обнаружил, что у него было полно студентов, которые хотели писать у него статьи и курсовые работы, ходить на его семинары — и, в целом, были крайне заинтересованы в концепции высшего образования. Не то чтобы Сэнку раньше этого не замечал, но доселе всё его внимание было куда сильнее разделено между ночами в лаборатории, официальными исследованиями и, собственно, занятиями, так что, да. Это было неожиданное откровение. Однако теперь он действительно мог куда больше времени уделять своим студентам. Как Ксено и обещал, он и впрямь основательно расширил его рабочие часы, к большому восторгу всего университетского молодняка. Сэнку с удивлением обнаружил, что в нём действительно были заинтересованы не только как в учёном, но и как в преподавателе, в профессоре, и это, ну… Это было весело. Преподавание вновь стало весьма увлекательным занятием — прямо как в старые добрые аспирантские времена. И это было хорошо, потому что работа со студентами была единственной радостью, которая оставалась у Сэнку в стенах его родного факультета. Коллеги избегали его. В узких коридорах они даже не смотрели ему в глаза, хотя он иногда замечал, что они буквально пялятся, пытаясь выискать на его коже следы последствий эксперимента, пусть Сэнку и знал, что они ничего не найдут. Что было самым неприятным, Сэнку не видел Ксено с того самого утра, когда тот его уволил — и это его как-то напрягало, честно говоря. Раньше они с Ксено постоянно тусовались где-то вместе, обсуждали новости, даже сплетни, смеялись над чем-то — он действительно был важным человеком в жизни Сэнку, но это не казалось таким очевидным, пока Сэнку не облажался. Он старался об этом не думать. Что касается окаменения, то, насколько Сэнку мог судить «изнутри кастрюли», ситуация была на удивление стабильной. Процесс минерализации тканей продолжался, но в главном он оказался прав: его организм справлялся с кристаллизацией куда лучше, чем маленькие хрупкие ласточки, пусть Сэнку и начал отмечать некоторые странные изменения в своём теле. Физически он стал будто бы более медлительным — не то чтобы это было как-то особенно заметно, но все его движения словно требовали большего осознания. Однако спать ему при этом почти не хотелось — трёх часов вполне хватало, чтобы чувствовать себя отдохнувшим. Наверное. Ну, или это адреналин так сильно бушевал от повисшего мёртвым грузом над башкой стресса, Сэнку ещё толком не разобрался. Всё было немного странным. Так, во вторник, он случайно порезал палец в гараже, и рана затянулась за считанные часы — быстрее, чем должно было быть возможно. Те самые нанокристаллы явно работали, ускоряя регенерацию, как и было задумано… вот только цена оказалась слишком высокой. Сэнку потом ещё целый день периодически то сжимал, то разжимал ладонь, наблюдая, как мышцы под кожей двигались чуть медленнее, чем раньше — но при этом мысли в голове будто стали куда быстрее. Сэнку избегал думать о том, что будет, когда процесс дойдёт до сердца или лёгких. Но ещё больше он боялся другого — что однажды проснётся и не сможет пошевелиться вовсе. Что может быть хуже, чем быть запертым в собственном каменном теле? Как бы то ни было, как бы он ни подбадривал себя, он всё равно скучал по своей работе. Он скучал по своим исследованиям. Он скучал по своим коллегам, по своему статусу, своей репутации. Он скучал по лаборатории и даже по тем самым ласточкам, которые там остались. И всё же… его жизнь продолжалась. У него всё ещё были лекции со студентами. У него всё ещё были Тайджу и Юдзуриха, чья дружба поддерживала его лучше любых лекарств. Был отец, был Хром, который каждый день прибегал в столовую на факультет, чтобы Сэнку не пришлось обедать в гордом (не особо) одиночестве… В общем, первая неделя после инцидента прошла вполне себе стабильно. Нормально. Могло быть и хуже. Жаловаться было не на что, да и Сэнку не собирался. Сам виноват во всём, во что вляпался, значит, и разбираться тоже придётся самому. Но это потом. Потому что сегодня наступила пятница, а Сэнку ещё ровно неделю назад принял спонтанное, но взвешенное решение, чем же он займётся в свой единственный свободный на неделе вечер: с непривычным и волнительным томлением в животе, он отправился в тот же бар, где встретил Гена, со слабой надеждой увидеть его там снова. Что-то в том, как Ген танцевал в прошлый раз, как двигался по залу и как флиртовал с гостями, подсказывало Сэнку, что тот был местным завсегдатаем. И, ну, что ж. Ему не пришлось долго ждать. В баре вновь было довольно многолюдно, и Ген пробирался сквозь толпу, одетый в ту же кожаную куртку, что и неделю назад, но теперь под ней была полу-прозрачная лиловая блуза и чёрные джинсы с искусно-интригующими дырами на бледных бёдрах. Чёрт. На трезвую голову он показался Сэнку ещё красивее, чем в прошлый раз… Возможно, в алкогольном тумане Сэнку плохо запомнил, насколько плавно тот двигался, насколько обаятельной была его кокетливая улыбка, насколько бесконечно-длинными казались его ноги… Ох. Ладно, этот парень действительно стоил того, чтобы ещё раз прийти в этот шумный бар. С прицельным антропологическим любопытством прирождённого исследователя Сэнку старательно наблюдал, как Ген пробрался к барной стойке, как, кокетливо взмахнув чернильными ресницами, взял у бармена бокал с чем-то явно алкогольным, а затем неторопливо вернулся в толпу, совершенно греховно покачивая бёдрами. В течение всего следующего часа он танцевал, перебегая от человека к человеку, и флиртовал с каждым, кто бросал на него второй взгляд. Сэнку попытался уловить какую-то закономерность в выборах Гена. Пол, казалось, совсем не имел значения — он одинаково часто заговаривал и с мужчинами, и с женщинами. Чаще всего объектами его интереса становились одиночки, хотя порой он подходил и к парам. Ни возраст, ни внешность, ни какая-то общепринятая конвенциональная привлекательность, похоже, тоже не играли особой роли — Ген со всей очевидностью охотился не за самыми сексуальными посетителями бара. Порою кто-то подходил и к нему — но Ген далеко не всегда отвечал взаимностью на заигрывания. Это было интересно. Необычно, по крайней мере, если он искал себе связь на одну ночь… Сэнку смог для себя отметить, что большинство избранников его таинственного знакомого незнакомца тусовались здесь с бокалами в руках, но это легко объяснялось тем, что почти все в этом баре что-то пили. Логично, это же чёртов бар. Что было куда интереснее — сам Ген вновь не притронулся к своему напитку. Даже не пригубил. Ни разу. В какой-то момент он просто поставил свой нетронутый бокал на свободный столик и направился на танцпол. Заметив там пышногрудую женщину, что самозабвенно танцевала в одиночестве, он шепнул ей что-то на ухо, и та медленно улыбнулась в ответ. Сэнку не услышал, что она сказала, её слова потонули в громкой музыке и гуле голосов, но Ген усмехнулся и встал позади неё, двигая бёдрами в такт басам, провёл руками вдоль её тела, обхватил за талию и- И, ну, Сэнку поспешил отвести от них взгляд, ощущая, как уши стремительно заливало жаром, когда эти двое принялись двигаться в ритме танца с откровенностью, которую интеллигентная часть его личности посчитала несколько неприемлемой для публичного места. Он сделал глоток своего первого (и единственного, как он надеялся) пива, попытался убедить интеллигентную часть себя не вмешиваться, вспомнил, что у него есть ещё и другие части, например, те, которые, собственно, и сподвигли его ещё раз сюда прийти, собрался, наконец, с духом — и снова взглянул на Гена. И замер. Ген смотрел прямо на него. По его пухлым, слегка бледным губам, будто подкрашенным лунным светом, поползла самодовольная ухмылка. Он снова склонился к своей даме, шепнув ей что-то на ухо, отчего та захихикала, коснулся губами её шеи в нежном, почти ритуальном жесте, но его глаза… О, эти глаза! Пленительные, тягучие, будто жидкий металл, они не отрывались от Сэнку ни на мгновение. Ртутные радужки, мерцающие расплавленным серебром в полумраке бара, словно держали его в плотном плену. В них отражались блики неоновых лампочек, превращая чарующий взгляд в калейдоскоп оттенков — то серебристо-белых, то свинцово-серых, то с синеватым отливом, как у ртутного термометра на морозе… Этот взгляд казался одновременно тяжёлым и невесомым — он обволакивал и проникал под кожу, как ядовитые пары. Ген медленно моргнул, и его веки опустились, будто шторы в алхимической лаборатории, чтобы через мгновение вновь открыть этот гипнотический, всевидящий ртутный взор — бездонный, как зеркальная поверхность жидкого металла, в котором тонуло и растворялось всё сущее. Сердце Сэнку застучало в висках, во рту пересохло, но он не мог оторваться от этих гипнотических глаз. Ген двигался в такт музыке, его ухмылка становилась шире, а тонкая рука медленно и плавно скользила вверх по животу его спутницы, затем выше, ещё выше, его ладонь обхватила её грудь, сжала её крепко и интимно… И в этот момент Ген ему подмигнул. Сэнку почувствовал, как теперь на его голове полыхали не только уши, как всё лицо стремительно заливалось краской, сглотнул- Женщина вырвалась из объятий Гена так резко и внезапно, что даже Сэнку вздрогнул, будучи при этом в другом конце зала. Ген, наконец, оторвал от него свой немигающий ртутный взгляд — и в ту же секунду получил звонкую, больнющую даже на вид пощёчину. Дамочка что-то язвительно бросила ему вслед и ушла, качая бёдрами, продолжив танцевать в одиночестве в противоположном углу площадки. Ген отупело моргнул, прижав ладонь к щеке, и Сэнку не выдержал и хохотнул — слишком уж забавным оказалось столь ошеломлённое выражение его красивого лица. Он тут же поспешил прикрыть смешок бокалом, но когда снова поднял глаза, Ген уже решительно шагал к нему, прищурившись, и Сэнку перестал пытаться скрыть, насколько его это развеселило. — Привет-! — Твидовый пиджак? — Ген остановился прямо перед ним и скептически выгнул бровь. — Ты серьёзно? — Но мне идёт этот пиджак, — уверенно заявил Сэнку, всё ещё не в силах перестать улыбаться, как последний дебил. То ли от зрелища, которое наблюдал ещё минуту назад, то ли от того факта, что Ген первым к нему подошёл. — Я хорошо в нём выгляжу! — в конце концов, пиджак подходил его глазам, и Юдзу не раз говорила, что его это красит. У Сэнку не было причин не верить Юдзу. — Боги, ты действительно так думаешь? Это ещё хуже… — Ген же со скорбным видом покачал головой и без приглашения уселся рядом с ним. С одной стороны, это не было неожиданностью — в прошлый раз он сделал точно так же, — однако с другой стороны, за весь вечер, за всё то время, что Сэнку за ним наблюдал, несмотря на все свои множественные флирты и бесконечные перемещения от столика к столику, от человека к человеку, Ген ещё ни с кем не садился, так что Сэнку отметил это как отклонение от его обычного поведения — и самодовольно скрестил руки на груди. — А я смотрю, ты служитель полиции моды? Окей, можешь арестовать меня за этот твид, — усмехнулся он, и Ген закатил глаза. — Впрочем, должен сказать, что ты тоже хорошо выглядишь, — Сэнку поднял бокал в его сторону, будто читая тост. Ген фыркнул. — Ну, конечно, дорогой. Я всегда хорошо выгляжу. — Хм, — Сэнку скептически выгнул бровь, — я могу со стомиллиардпроцентной вероятностью заявить, что никто не может выглядеть хорошо всегда. Ты точно бываешь и заспанным, и помятым, просто потому, что ты человек. Тот почему-то скривился. — Если тебе интересно моё мнение, то это крайне сомнительный способ пофлиртовать. И, да, по крайней мере, я не надеваю в бары твидовые пиджаки. Сэнку не выдержал и снова рассмеялся. В присутствии этого парня настроение стремительно ползло вверх, и он никак не мог контролировать этот процесс. — Я не пытался с тобой флиртовать, если что. Просто… веду беседу? Кстати, спасибо, что поболтал со мной на прошлой неделе, наверное, мне действительно стоило немного выговориться. Обещаю, сегодня я гораздо более трезвый. И, к слову… — он неопределённо взмахнул рукой в сторону танцпола. — Что это вообще было? — Мм? Я просто подумал, тебе понравится моё небольшое шоу, — Ген откинулся на спинку стула, развалившись с видом полного самодовольства, каким-то образом не теряя при этом ни миллиметра своей грации и изящества. — Ты же следил за мной весь вечер, дорогой. Глаз не отрывал от меня, буквально. Я решил тебя немного развеселить. Разве у меня не получилось? Интересно. Значит, Ген давно его заметил? И, раз видел его взгляд, тоже за ним следил? — Я ещё не решил, — хмыкнул Сэнку. — А ты? Тебе самому было весело? Похоже, она тебе здорово зарядила. — О, мне было очень весело! Не переживай, меня не так-то просто покалечить, — лениво протянул Ген, дразняще сверкнув глазами. — Ты ведь Сэнку, кажется? Да, точно, Сэнку-чан. Красивое имя. Как там твой маленький эксперимент? Смотрю, ты всё ещё жив! Поздравляю! Каковы побочные эффекты? Сэнку моргнул. И ещё раз. И ещё. Откровенно говоря, это было несколько неожиданно. Несмотря на его собственный интерес к этому загадочному типу, напоминавшему ему скорей какой-то влажный ртутный мираж, чем настоящего человека, он действительно удивился, что сам Ген тоже его запомнил — и его имя, и даже суть их прошлого разговора… Неужели Сэнку тоже показался ему интересным? — Строго говоря, то, что со мной происходит, не соответствует академическому определению побочного эффекта, — автоматически поправил его Сэнку, продолжая диалог без отвлечения на внутренний поток сознания. — Это скорее системный патологический процесс. — Да? — Ген выгнул тонкую бровь. — И в чём заключается патология? — Ну, словами моей подруги, я медленно, но верно превращаюсь в садового гнома. Ген коротко рассмеялся, будто не ожидал такого ответа, и, кажется, это был настоящий его смех — как Сэнку выяснил в прошлый раз, только искренние эмоции вызывали у него эти очаровательные лёгкие морщинки в самых уголках кошачьих глаз. Он позволил себе улыбнуться, страшно довольный собой. Почему-то заслужить его реальную улыбку казалось чем-то действительно значимым. — Честно говоря, пока всё под контролем, — продолжил Сэнку, со странным умиротворением разглядывая лучистые смешинки в чарующих ртутных глазах. — Я сам удивлён, но неделя прошла нормально. Пришлось кое-что изменить в привычках, быть осторожнее с физическими нагрузками, но пока всё не так страшно, как я боялся… — он немного замялся, вспомнив некоторого рода экзистенциальный ужас, который обычно предпочитал игнорировать. — Хотя… — добавил он, — всегда есть шанс, что случится что-то непоправимое и непредвиденное. Но я разберусь с этим, если понадобится. — Не сомневаюсь в тебе, но что с твоей шеей? — Ген щёлкнул пальцем в сторону длинных волос, разбросанных у Сэнку по плечам. — Ты как-то неестественно сегодня держишь голову. Или мне это кажется, и ты просто решил проявить свою бунтарскую натуру и распустить, наконец-то, тот скучный конский хвост? Неплохое решение, только есть одна проблемка, бунтари не носят твидовые пиджаки. Сэнку закатил глаза, но смешливо фыркнул и решил, что, если уж он сболтнул лишнего, и Ген всё запомнил, ему и правда стоит объяснить ему чуть больше. — Тебе не кажется, — улыбнулся он и поднял волосы вверх от затылка, проворачиваясь так, чтобы Ген увидел источник его «патологии». Развернувшись обратно, он обнаружил действительно удивлённое выражение его красивого лица, и почувствовал странное удовлетворение: ещё одна искренняя эмоция от этого парня! Вау, да Сэнку сегодня в ударе! Он снова схватил свой бокал и сделал ещё глоток пива. То ли для храбрости, то ли для бравады, Сэнку так и не понял. — Минеральные прожилки расползаются по коже с момента инъекции, — объяснил он. — Как ты мог видеть, всё началось здесь, у основания шеи, — его пальцы скользнули к затылку, — но постепенно распространяется дальше. Кажется, процесс следует за лимфатическими путями, расползается вверх и вниз… — он сделал круговое движение рукой, как бы показывая направление окаменения. Ген проследил за жестом, и его взгляд задумчиво скользнул по шее Сэнку, странно-мечтательный. Может, он пытался представить, что происходит в его организме? Вероятно, так и было. Сэнку бы и сам начал размышлять на этот счёт, если бы встретил такого, как он, человека… — В общем, пока участок ещё небольшой, но прожилки уже ползут к ключицам. Но если распустить волосы — это вообще не заметно. Большинство моих студентов думают, что я просто решил сменить имидж на фоне стресса, или типа того. — М-м, ну, выглядит эффектно, во всяком случае, — заметил Ген. — У тебя красивые волосы. Так намного лучше, когда ты их распускаешь. Может быть, я бы собрал полупучок, и выпустил пару прядей на лбу? — размышлял он, склонив голову вбок. Ген уже успел стащить пустой бокал Сэнку и теперь задумчиво водил тонким пальцем по самому краю, то и дело меланхолично наблюдая за движением. Сэнку задумался, делал ли он это нарочно, чтобы привлечь его внимание или типа того, или просто не мог сидеть без дела и пытался занять хоть чем-то свои руки. — Однако вопрос серьёзный, и мне теперь страшно любопытно, как это всё работает. И раз уж ты всё равно нарушил своё драгоценное соглашение о неразглашении… может, расскажешь поподробнее? Как ты наколдовал себе бетонную броню в своей лаборатории? Сэнку усмехнулся, уже не так весело, как было минуту назад, но, действительно, почему бы и не рассказать, раз уж он всё равно всё нарушил. — Если коротко, то те металлоорганические нанокристаллы внеземного происхождения, которые, собственно, и были обнаружены в антарктическом метеорите, в теории должны были ускорять регенерацию в десятки раз… — В теории? — Ага. А на практике они начинают встраиваться в клеточные структуры и запускают процесс минерализации. Мы долго пытались стабилизировать сыворотку, изменить формулу, и всё было нормально, сначала, когда мы тестировали влияние разработки на разных культурах тканей, но потом, когда начали тестировать на ласточках… Ген с любопытством вскинул брови, по-кошачьи склонив голову набок. — Стоп. Причём тут вообще ласточки? А как же, ну, мыши, там, кролики? Ого. На памяти Сэнку, Ген был вообще первым человеком, который задал этот вопрос. Он и впрямь был любопытным, и, кажется, довольно сообразительным? Что ж, так ещё интереснее. — У птиц высокое давление и быстрая диффузия веществ, как и у людей в состоянии травмы, а мы ведь исследуем процесс регенерации. У тех, кому нужно такое лекарство, в организме не всё в порядке, и процессы в целом напоминают базовое ласточкино состояние. И, бонусом, получаем ещё и быструю визуализацию эффектов. У птиц ускоренный метаболизм — у млекопитающих тот же процесс занял бы месяцы. — Надо же, как интересно… — Ген задумчиво постучал пальцами по стеклу бокала. — И что ты теперь собираешься делать? Только не говори, что погибать молодым и красивым, — он как-то кривовато усмехнулся. — Отличный план, но, честно говоря, я пробовал — и не рекомендую. Что? Это ведь шутка? Эм… Чёрт, ну конечно, это шутка. Но Сэнку не знал, как на неё реагировать, и потому предпочёл просто проигнорировать. — Пока не очень понимаю, что именно делать. Обустраиваю себе новую лабораторию, заказал необходимые реактивы, но образцов кроме меня самого нет, и, честно говоря, я не уверен, что- — Нет образцов? — Ген неверяще фыркнул. — Да ладно, неужели ты не прихватил с собой пару-тройку окаменевших пташек? Чтобы продолжать тыкать в них электродами в свободное время? Сэнку поморщился. — У меня не было возможности вернуться в лабораторию, да и живых их оставалось только три, было бы заметно, если бы я их стащил… — Да, но что с теми, которые окаменели полностью? — Ну… — он непонимающе моргнул. — Они же мёртвые… Над ними на секунду повисла тишина. Ген медленно наклонил голову в другую сторону, будто кот, увидевший нечто странное. — А с чего ты, собственно, это взял? — Эм… — Сэнку немного опешил от подобного поворота разговора. Или не немного. Честно говоря, этот человек умел удивлять. — Мы проверяли? Нет дыхания, нет сердцебиения, нет мозговой активности, ткани минерализованы… — Хм. Это не аргумент. Когда-то и просто отсутствия пульса хватало, чтобы закопать человека заживо, — невпечатлённо пожал плечами Ген. — Делали ли вы химические тесты? Как проверяли мозговую активность? Мысль ударила Сэнку по нервам, будто высоковольтный разряд тока. Он резко выпрямился, глядя на Гена, как на причину второго пришествия. — Чёрт… А ты прав! Мы проверяли только стандартные витальные признаки, и не проверяли, например, АТФ-синтез. И глубокое сканирование нейронной активности не проводили, птицам его вообще обычно не делают, но… Ген тонко самодовольно ухмыльнулся. — Ну вот видишь. А говоришь — мёртвые. Может, твои птички вообще просто… перешли на другую ОС? Как телефон, знаешь, когда в нём настройки пытаются сбить… Сэнку застыл. В голове внезапно будто щёлкнуло выключателем. Это была прекрасная гипотеза. Он бы даже сказал — элегантная. Он пока не мог прикинуть, как эту гипотезу проверить, но, чёрт возьми, это было очень, очень перспективно. Надо попросить Хрома стащить ему из подсобки с отходами несколько каменных птиц и обследовать их основательно. — Ген… — он медленно улыбнулся. — Ты гений. — Знаю, — тот игриво подмигнул. — Но всё равно приятно слышать. — Что ж, кажется, я уже достаточно рассказал о себе, — Сэнку вдруг осознал, что его собственным рукам нечем заняться, и неловко сложил их на столе, принявшись постукивать ногой от переполнявшей всё его существо неистовой энергии, что появилась после этого внезапного озарения. — Так что, Ген… чем ты занимаешься, когда не раздаёшь незадачливым учёным в барах свои гениальные советы? — О, ничего интересного, — Ген махнул рукой. — Работаю в центре переливания крови. Сэнку присвистнул. — Нихрена себе! Так это многое объясняет! — Что объясняет? — Что ты… разбираешься в устройстве смерти, если можно так сказать! А то я уж было начал думать, что любой человек в узких джинсах будет соображать в моей проблеме лучше меня! — Не переживай, я разбираюсь в этом куда меньше, чем ты думаешь, — в голос Гена прокралась горечь. Он замолчал, сжав бокал в руках. Сэнку наблюдал за ним, чуть нахмурившись, отмечая резкую смену его настроения. Что его так расстроило? Что он не настолько профессионален, насколько ему бы хотелось? О, Сэнку мог бы это понять. Ему тоже всегда казалось, что его будто бы недостаточно — но он точно знал, что с этим делать. Однако Ген не казался неуверенным и потерянным, но какая-то глубинная горечь, скрытая под идеальной маской из кокетливых улыбок, всё равно прорывалась наружу. Ещё один кусочек пазла под именем Ген был найден, но вся картина целиком пока не складывалась… Тот же сидел, нахмурившись, и нервно постукивал пальцем по стеклу. Его плечи казались жутко напряжёнными, пухлые губы были сжатыми в тонкую линию… Молчание затянулось, и Сэнку заёрзал. — Ну… — начал было он, пытаясь как-то разрядить обстановку- — Честно говоря, я очень устал от этой своей работы, — вдруг выпалил Ген, и слова его срывались с губ торопливо, накладываясь друг на друга, будто он боялся говорить, и это требовало много сил. — Это… это тяжело, и я… — он замолчал. Видимо, силы кончились. Ртутный взгляд застыл, остекленел, будто Ген ушёл мыслями куда-то очень далеко в себя. Длинные тонкие пальцы впились в бокал так, что Сэнку отстранённо подумал, не лопнет ли тоненькое стекло прямо в его руках. — …Если тебе нужно выговориться, не стесняйся, — осторожно подтолкнул он, стараясь сохранять самое нейтральное выражение лица, на которое он был вообще способен в данный момент, но при этом внимательно наблюдая за Геном. Тот ещё мгновение колебался, будто стоял на краю… чего-то, будто решался прыгнуть с тарзанкой или типа того, но вдруг напряжение спало, и на его лице появилась привычная дразнящая ухмылка. Уголки кошачьих глаз при этом оставались гладкими и без намёка на лучистые морщинки. — Ладно, Сэнку-чан, мне, наверное, пора. Не могу же я потратить целый вечер на человека в твидовом пиджаке. Чёрт! От досады хотелось ругнуться, но Сэнку сдержался. Он ведь и не рассчитывал ни на что, он просто хотел снова его увидеть, так почему так обидно, что Ген опять от него ускользает? — Увидимся в следующую пятницу? — спросил он как можно более незаинтересованно, но, по ощущениям, получилось из рук вон плохо. — Сложно сказать, дорогой. Ты ужасно скучная компания, но, надеюсь, ты доживёшь до следующей пятницы, — Ген небрежно махнул рукой и поспешно ушёл, не оглядываясь. Уже через десять минут он исчез за дверью бара с новым незнакомцем на руке. Сэнку почувствовал странное опустошение. Он допил оставшееся пиво, но вкус казался пресным, будто все ощущения притупились после того, как исчезло это гипнотическое мерцание ртутных глаз. «И снова он ушёл с кем-то другим», — подумал Сэнку разочарованно и тут же раздражённо передёрнул плечами. Что за детский сад? Ген — свободный человек, и они даже с ним не знакомы толком, чтобы искренне такому возмущаться. Но несмотря на все доводы рациональности, в груди всё равно закипало что-то неприятное и колючее. Почему Ген опять сбежал? По-другому его поспешное ретирование было не назвать. Он ведь явно заинтересовался в Сэнку — запомнил его имя, детали разговора, даже подметил изменения в его внешности, — но стоило разговору коснуться чего-то… личного, как он тут же отстранялся, словно обжигаясь, и исчезал. И почему он так помрачнел, когда речь зашла о его работе в центре переливания крови? Ген говорил об этом с такой горечью… Наверное, это была действительно тяжёлая работа. Возможно, Ген там каждый день сталкивался со смертью или типа того… Ладно. Это его жизнь, и Ген волен делать с ней всё, что хочет. В том числе, решать свои проблемы с выгоранием и стрессом еженедельными случайными связями с незнакомцами. Сэнку это никак не касается, и он не станет его осуждать. У него есть свои проблемы, которые нужно решать. ••• — Доброе утро, коллеги! — дверь аудитории распахнулась резко, с таким грохотом, что даже самые сонные студенты вздрогнули. Сэнку ухмыльнулся широко и хитро, как всегда получалось, когда он был воистину взбудоражен темой. — Просыпаемся все, кому не лень! — его голос прокатился по рядам, заставив нескольких студентов выпрямиться. — Сегодня мы будем хоронить людей заживо, — он сделал паузу, наслаждаясь мгновенным эффектом. — Метафорически, конечно, — тишина в аудитории стала ещё плотнее. — Хотя… кто знает, — хохотнул он и прошёл за кафедру. — В общем, тема нашей сегодняшней встречи — «Пограничные состояния жизни», — его взгляд скользнул к розововолосой студентке, сидевшей в первом ряду, и её извечно-скучающему соседу, который сегодня спал за партой и даже ещё не проснулся от его искромётных шуток. — Мисс Райт, вы случайно не проверяли пульс у соседа? — девушка моргнула и замотала головой. — Нет? Жаль. Это был бы наглядный пример. Ну что, приступим? Руки буквально чесались, а мозг — зудел навязчивой идеей объяснить всё так, чтобы самому разобраться. Те самые слова Гена все выходные не вылетали у Сэнку из головы. «Когда-то и просто отсутствия пульса хватало, чтобы закопать человека заживо» — эта фраза крутилась в его сознании навязчивой мелодией из рекламы, заставляя две ночи подряд перебирать учебники и множество научных статей в поисках ответов на вопросы, которые он сам пока не мог до конца сформулировать. Он невольно провёл пальцами по затылку. Если Ген прав, и смерть — это всего лишь вопрос определения… Тогда что происходит с его собственным телом? Минерализация — это действительно конец всего или просто другая форма существования? Сэнку резко встряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли. В аудитории на него смотрели двадцать пять пар глаз — сонных, заинтересованных, скептических. Он должен был говорить. Объяснять. И, возможно, в процессе самому понять то, что никак не складывалось в голове. — 1846 год, — начал он, беря в руки мел. — Некий мистер Брукс падает с лошади. Врачи констатируют смерть, — Сэнку сделал паузу, окинув аудиторию взглядом. — Через три дня он сел в своём собственном гробу и попросил чаю, — тут и там раздались сдержанные смешки. — История умалчивает, дали ли ему сахар, — он тоже усмехнулся, но пальцы сами снова потянулись к шее, к тому месту, где под кожей уже начался необъяснимый процесс. — До 1929 года, то есть, до момента изобретения ЭЭГ, смерть определяли по трём признакам, — он достал из кармана зеркальце и поднёс его ко рту, демонстративно подышав. — Отсутствие дыхания, — Сэнку загнул один палец и положил другую ладонь на грудь. — Отсутствие сердцебиения, — он внимательно осмотрел свои руки, — и наличие трупных пятен через пару дней после предполагаемой смерти. Хотя с пятнами всегда были осечки, у некоторых из вас они появляются уже к третьей паре, — смешки стали громче, но Сэнку уже повернулся к доске. — Итак, внимание, вопрос: сколько нейронов продолжают работать после остановки сердца? Повисла тишина, и с задних рядов раздался неуверенный голос. — Половина? Он щёлкнул пальцами. — Десять процентов. Четыре-шесть минут они ещё посылают сигналы… — Сэнку понизил голос, прищурившись, и продолжил почти что заговорщическим тоном. — Именно поэтому в XXI веке мы говорим о смерти мозга как о главном критерии. Но… Что, если мозг не мёртв? Что, если мы просто не понимаем его новые настройки? — Это как это? — Отличный вопрос! — хохотнул он. — Именно он и движет науку вперёд всю историю человечества! — Сэнку нажал на кнопку пульта, экран позади него ожил, показывая студентам огромное изображение тихоходки. — Знакомьтесь, это — Tardigrada. Эта малышка способна прожить тридцать лет без воды и спокойненько выдержать температуру как в минус двести семьдесят один градус, так и в плюс сто пятьдесят. А, ну, и ещё радиацию в тысячу раз выше смертельной дозы для человека, — он замолчал, наблюдая, как студенты переваривают информацию. — Да. Я тоже ей завидую, — Сэнку снова щёлкнул на кнопку, и на экране сменилось изображение — теперь там были цисты Artemia salina. — А вот эти ребята десятилетиями тусуются буквально в кристаллическом состоянии, но стоит добавить воду — и через четыре часа они плавают, будто только что вылупились- — Профессор! — раздался возмущённый голос. — Но это же простейшие! У млекопитающих так не бывает! Сэнку медленно повернулся, и, судя по тому, как скривилось лицо мисс Райт, его улыбка стала по-настоящему зловещей. У него такое периодически бывало. — Хороший аргумент, но неправильный! — новый щелчок, и на экране появилась летучая мышь Eptesicus fuscus. — Когда малыш Eptesicus fuscus впадает в спячку, его температура падает до нуля градусов, а сердце бьётся один раз в минуту. По всем признакам — труп трупом, верно? Однако по весне он преспокойно просыпается и летит себе завтракать, — Сэнку хмыкнул и переключил слайд. — Как думаете, чья это запись ЭЭГ? Не знаете? Ну, так и быть, отвечу. Впавшего в спячку медведя. Видите эти импульсы? Всего один нейронный всплеск в час — но медведь жив! После трёхсекундного озадаченного молчания аудитория взорвалась обсуждением. — Блин, но понятно же, что они живы… — Это потому что ты знаешь, а если бы не знал? — Ну, вот, кораллы, например, живые, но по ним не скажешь, а по медведю ещё как скажешь! — Да кораллы ещё примитивнее, чем тихоходки! Сэнку хмыкнул и достал металлический кейс. Три запечатанных пробирки с образцами, которые ему заботливо одолжили коллеги с кафедры палеонтологии, громко стукнули о стол. — Итак, смотрите. Ваша задача — доказать мне, что это мертво. Методы? — Электронная микроскопия! Увидим разрушение клеточных структур. Сэнку покачал головой, повертев между пальцами первую пробирку. — В 2016 году в соляных кристаллах возрастом 250 миллионов лет нашли живые бактерии. Их стенки выглядели разрушенными… пока им не добавили питательную среду. Ответ не верный! — Анализ на АТФ! — выкрикнул парень в очках. — Нет синтеза — нет жизни! — Уже лучше. — Сэнку прищурился. — Но… — он осторожно взял следующую пробирку. — Вот этому образцу уже пятьдесят миллионов лет. И органические молекулы всё ещё здесь… — он задумчиво понизил голос. — Да, они не активны, но… что, если кристаллическая решётка их не убила? Что если она их… не знаю, стабилизировала? — он нахмурился, тряхнул головой и отбросил странную мелькнувшую на задворках сознания мысль, чтобы подумать о ней попозже. — Ладно. Давайте зайдём к вопросу не-жизни-не-смерти с другой стороны. Кто-нибудь знает, что общего между антарктическими бактериями и вашей бабулей, которая морозит на зиму клубнику? — он окинул аудиторию быстрым взглядом, но студенты лишь отупело моргали, явно не понимая, к чему он клонит. — Правильно. Все они участвуют в криптоконсервации! — он снова развернулся к проектору, щёлкнул пультом, и на экране позади него возникло новое изображение — лягушка, застывшая во льду. — Встречайте, вашему вниманию — Rana sylvatica. Каждую зиму её сердце останавливается, кровь превращается в лёд, а 65% тела буквально кристаллизуется. Однако… — он достал из холодильной камеры небольшой контейнер с полу-размороженной лягушкой, и без лишних слов бросил её в таз с тёплой водой. Через пару минут лягушка уже дёрнула лапкой, и по аудитории разнёсся синхронный изумлённый гул. — Да это просто фокусы! — Это не магия и не фокусы. Секрет — в мочевине и глюкозе, которые работают примерно как природный антифриз. Но! — он размашисто написал на доске формулу HNO₃, подчеркнув её дважды. — Человечество пошло дальше, и теперь мы используем азотную кислоту для криоконсервации тканей. Студентка с первого ряда, розоволосая мисс Райт, нахмурилась. — Но HNO₃ ведь разрушает белки! Как так? Сэнку ухмыльнулся, будто только и ждал подобного возмущения. — Прекрасный вопрос! Однако в концентрации 0,5% при -80°C она образует стекловидную фазу, предотвращая образование кристаллов льда… — он снова щёлкнул пультом, и на экране появилась публикация из научного журнала. — Именно так в 2024 году в Сингапуре оживили замороженные стволовые клетки после десяти лет хранения. — Поэтому NASA хранит образцы марсианского грунта в азотной кислоте при минус восьмидесяти? — Бинго! — ухмыльнулся он. — Это криоконсервация по стандарту ISO 21973. Итак, — Сэнку развернулся к доске, схватил мел и принялся усердно чертить схему, — что мы имеем? Активная жизнь, — он ткнул мелом в первый пункт, — криптобиоз, видимая смерть, реактивация…. Студенты зашелестели конспектами. Кто-то в задних рядах зевнул. Сэнку снова посмотрел на собственную схему… Погодите. Если HNO₃ может сохранять структуру клеток, не давая льду их попросту разорвать… что, если она точно так же может растворить и минеральную решётку, не тронув то, что запечатано внутри? — Профессор? Он моргнул. Повернулся. Все студенты смотрели на него синхронно и с лёгкой озадаченностью. — Вы… собираетесь продолжить лекцию? — Да… да, чёрт возьми, собираюсь. Эм… — он тряхнул головой, пытаясь переварить вдруг пришедшее озарение и унять волну безумного желания бросить всё и побежать работать. — Итак, ваше домашнее задание… ••• После этого всё завертелось. Первым делом Сэнку, конечно, докопался до Хрома — ну, с просьбой скоммуниздить из лаборатории штук пять окаменевших ласточек. Ну, хотя бы три. Да хоть одну, Хром, ну, ты чего, зассал? Да не ссы, Ксено их вообще утилизировать хотел, как биологические отходы! В общем, Хром согласился. — Нахрена тебе вообще эти ласточки? — шипел он, боязливо оглядываясь по сторонам, будто вездесущий Ксено мог подглядывать за ними даже в грёбаном «Бургер Кинге». Нет, ну, теоретически, конечно, мог бы, но Сэнку точно знал, что Ксено презирает концепцию фастфуда и лишь иногда заглядывает в «Макдоналдс», так что тут они с Хромом точно были в безопасности. — Что ты собираешься с ними делать? Сэнку со смаком откусил свой бургер. — Хочу проверить одну гипотезу жизни-не-жизни. Мы не то чтобы основательно выясняли, точно ли они мёртвые, верно? Но если наши нанокристаллы заменили в их клетках органику на минеральную матрицу, то электрохимические процессы могли продолжаться! Хром побледнел. Картошка фри упала из его пальцев прямо в соус, забрызгав ему рубашку. — Ты хочешь сказать, они… в сознании? — Ну, это громко сказано, — фыркнул Сэнку, шумно втягивая колу. — Сознание требует нейронной активности. Но базовый клеточный метаболизм — синтез АТФ, ионный обмен — мог сохраниться. Мне нужно их проверить. — Чувак, это так круто! Я же с тобой, да? Ну, очевидно, просто послать Хрома на хер теперь уже Сэнку не мог. Из него, конечно, получался очень хреновый двойной агент, но после того, как тот украл ласточек, они, вроде как, считались соучастниками, так что Хром божился и клялся держать свой язык за зубами, и Сэнку привёл его в свою гаражную лабораторию. Они с Тайджу как раз успели собрать всё необходимое для первых тестов. Три ласточки лежали на столе, будто высеченные из известняка. Сэнку аккуратно поместил одну из птиц в прозрачную камеру, подключив датчики PET-сканирования. — Если кристаллы хоть как-то взаимодействуют с органическими веществами… — он ввёл радиоактивную глюкозу через микроинъектор. На экране томографа замерцали зелёные точки — молекулы сахара концентрировались в окаменевших тканях, но датчики CO₂ оставались немыми. — Чёрт возьми, — прошептал Сэнку, впиваясь в монитор. — Они, фактически, поглощают энергию, но не дышат… Хром замер, уставившись на экран. — То есть… они живые? — Не так, как мы привыкли… — Сэнку схватил флакон с люминесцентным АТФ-индикатором и капнул на минерализованное крыло, оставив под лампами для наблюдения. На следующий день они с Хромом снова пришли, чтобы проверить все датчики, и обнаружили, что под микроскопом с частотой около раза в час вспыхивали тусклые голубые искры — следы аденозинтрифосфата, последние угли угасающего метаболизма. — Видишь? — Сэнку ошарашено откинулся на спинку стула, не веря собственным глазам и пытаясь осознать происходящее. — Вижу, — кивнул Хром. Тайджу, который сегодня пришёл с работы пораньше и заглянул к себе в гараж — и к ним в лабораторию — на огонёк, тоже активно закивал. — Но что это значит? — Предполагаю, что это своего рода криптобиоз, но только на минеральной основе. Клетки не умерли — они замедлились… не знаю, примерно в миллиард раз! — Охренеть, чувак! — Хром ошалело округлил глаза. — Но почему мы в Биотехе этого сразу не заметили? — Потому что, — Сэнку стукнул пальцем по старому ЭЭГ-аппарату, который бесхозно валялся в углу, — мы искали только электрические импульсы. А здесь… — он указал на микроскоп, — жизнь идёт на химическом уровне. Настолько медленном, что его не ловит ни один наш стандартный датчик, а додуматься до этого просто так, без всяких оснований, ну, видимо, у нас не получилось, — фыркнул он и потянулся к полке с реактивами, где стояла пробирка с азотной кислотой. — Теперь вопрос в другом… сможем ли мы разбудить их, не разрушив кристаллическую матрицу? — Типа, ты хочешь попробовать обратить минерализацию? Сэнку ухмыльнулся. — Я хочу её разрушить. Впрочем, сказать было проще, чем сделать. Так, за следующий месяц его жизнь превратилась в череду безумных экспериментов, бессонных ночей и случайных озарений, которые приходили в самые неожиданные моменты, будто сама Вселенная то смеялась над ним, то подкидывала спасительные подсказки. Днём он полу-механически читал студентам лекции, в то время как его мозг упорно продолжал прокручивать формулы, пытаясь разгадать загадку окаменения — точнее, раскаменения, — а ночью запирался в гараже, превратившемся в самую настоящую подпольную лабораторию, где на столе в хаотичном порядке соседствовали пробирки с растворами, засохшие остатки пиццы и исписанные до полной нечитаемости блокноты с пометками «НЕ СМЕШИВАЙ ЭТО, ТАЙДЖУ, если не хочешь взорваться». Первая неделя закончилась провалом — раствор азотной кислоты, который должен был аккуратно растворить минеральные покровы в окаменевшей ласточке, вместо этого превратил бедную птицу в нечто, напоминающее переваренную лапшу, всплывшую в пробирке с жалким видом. — Чёрт! — Сэнку швырнул защитные очки в стену, а Тайджу, наблюдавший за этим с выражением человека, который уже предвидел подобный исход, осторожно протянул ему пиво. — Может, начать с чего-то менее… агрессивного? — Например? — Ну… — он почесал затылок. — У Юдзу в больнице есть хелатные агенты для вывода тяжёлых металлов. Может, попробуешь? Сэнку выпил пиво залпом. — Ты где такие слова вообще выучил? Впрочем, ответа друга он даже не помнил, потому что в голове уже крутилась новая идея, и он снова был готов нырнуть в пучину безумных догадок, даже если это грозило очередным провалом. На второй неделе он поймал себя на том, что во время лекции по биохимии уже полчаса объяснял студентам не утверждённую программу, а собственную теорию минерального метаболизма, в которой кристаллы играли роль митохондрий, а окаменение представляло собой альтернативную форму жизни — аудитория смотрела на него с выражением, граничащим между восхищением и опасением, что профессор вот-вот сорвётся в откровенную ересь. — Профессор, а это будет в тестах? — осторожно подняла руку мисс Райт, и Сэнку, прервав поток своего лихорадочного сознания, хрипло рассмеялся. — Нет, только если я не сойду с ума раньше экзаменов, — фыркнул он, тряхнув головой, и в тот же момент почувствовал, как под кожей, у основания шеи, что-то щёлкнуло. Минеральные участки уже начинали немного мешать функциональной подвижности организма. Вскоре Сэнку уже регулярно просыпался по ночам от того, что не мог повернуть голову — суставы будто заклинивало, и ему приходилось делать это буквально руками. Когда пальцы нащупали новый участок окаменения, размером с монету, холодный и мёртвый, впервые за долгое время его охватила настоящая паника. Он схватил было телефон, собираясь кому-нибудь написать, позвонить, но осознал, что смысла в этом никакого нет. Это не остановить. Только замедлить. Единственным стабильным элементом в его жизни, который приносил радость и заставлял расслабляться, переключаться и чувствовать себя живым, были встречи с Геном — в том же баре каждую неделю. После стабильного ежедневного шестнадцатичасового марафона из лекций и лабораторных экспериментов Сэнку позволял себе немножко выдохнуть хотя бы в пятницу, потому что голова уже пиздецки гудела от формул, а пальцы не отмывались от запаха реактивов. Сэнку приходил в бар ровно в 17:30, заказывал пиво или, если уж слишком устал, то виски со льдом, и занимал их вскоре ставший привычным столик у дальнего окна. Ген появлялся ровно через 57 минут (Сэнку невольно засекал время), заказывал себе напиток, который никогда не пил, и сразу же шёл к Сэнку, без всяких прелюдий в виде сомнительных шоу с незнакомцами на танцполе. В первые пару недель их общение напоминало скорее монолог — Ген задавал вопросы, а Сэнку, радостный, что его жизнь и работа кажутся интересными кому-то за пределами университета и лабо-гаража, вываливал на него тонны информации: от анализа прогресса в своих подпольных исследованиях по криптобиозу до подробного отчёта о попытках Тайджу приготовить съедобный чизкейк. Ген слушал, кивая в такт, изредка вставляя «О, правда?» или «И как ты к этому пришёл?», и Сэнку мог бы подумать, что он не особо заинтересован в общении, если бы Ген не возвращался к нему за столик стабильно каждую неделю. Тем не менее, по мере того как их встречи действительно становились ожидаемым событием для них обоих, и оба перестали делать вид, будто это случайность, Ген постепенно становился более открытым. Теперь он мог вдруг бросить что-то вроде «Сегодня твой наряд особенно ужасен, так плохо, что мне даже нравится» или «Этот дурацкий роман, что ты мне посоветовал, бессмысленно украл шесть часов моей жизни. Посоветуй что-нибудь ещё в таком же духе?». Он раскрывался как удивительный парадокс — человек, способный смаковать детали средневековой живописи, но при этом со злорадной ядовитостью комментирующий поведение посетителей бара. Он больше не упоминал свою работу или своего отношения к ней, но начал осторожно жаловаться на коллег. Признался в умении показывать фокусы и даже продемонстрировал парочку, высказал категоричные мнения о современной музыке и даже ещё пару раз подкинул Сэнку идей для новых лекций. Всё это казалось крайне занимательным. Сэнку как-то читал одно исследование Оксфорда из 2021 года, в котором выяснили, что для формирования доверительных отношений людям требуется 50 часов совместного времяпрепровождения. «Каким же он будет, когда мы, наконец, перешагнём этот рубеж?» — подумал как-то он, наблюдая, как Ген с отвращением отодвигает предложенный ему солёный орешек. Как бы они ни сближались, Ген всё равно оставался для Сэнку неразгаданным уравнением. Особенно Сэнку забавляло, как Ген невозмутимо уходил от темы, когда сам же случайно заходил на территорию, которую не хотел обсуждать. Так, он однажды обронил, что когда-то учился на психолога, и мгновенно перевёл разговор на критику нового альбома какой-то инди-группы, музыка которой как раз играла в баре. Это было так абсурдно в своей непоследовательности, что Сэнку не выдержал и рассмеялся, несмотря на возмущённое ворчание в ответ. Ген его восхищал. Манил, притягивал, заставлял желать ещё и ещё — общаться, в смысле. Исследовать столь удивительного, столь непохожего ни на кого из знакомых Сэнку человека. Однако изучать Гена было похоже на работу сканера электронного микроскопа — чем больше он увеличивал, чем сильнее приближал, тем чётче видел детали, но общая картина неумолимо ускользала. Сэнку заметил, что Ген обладает удивительной способностью говорить много, не сказав ничего существенного, но это не значило, что он никогда не делился чем-то важным. Так, Сэнку уже знал, что Ген обожает запах кожи и свежих трав, но ненавидит запах вербены — мол, она вызывала у него мигрень. Что у него противоречивое отношение к дешёвым любовным романам — он их одновременно и ненавидел, и обожал, — и весьма специфические взгляды на фагоцитоз — Ген почему-то считал его «самым удивительным процессом во Вселенной». Он был немного мелочным, немного мстительным и, возможно, даже немного садистским, но при этом трогательно восхищался произведениями искусства и подержанными книгами с пометками на полях. Однако Сэнку не имел ни малейшего понятия, была ли у Гена семья, как и где он вообще живёт, и не знал ничего действительно личного о нём. Каждый вечер неизбежно заканчивался тем, что Ген желал Сэнку доброй ночи, подбирал на танцполе нового незнакомца — и исчезал в темноте. Какое-то время Сэнку всерьёз расстраивался, что Ген больше никогда не проявлял интереса к нему, ну, в смысле, романтического или сексуального интереса, ну, потому что нельзя было отрицать, что этот мужчина был просто несправедливо красив и имел раздражающую привычку носить отвлекающе облегающие брюки, и, да, это задевало самолюбие Сэнку, тот факт, что Ген не предлагал ему того, что обещал веренице выпивших незнакомцев. Однако вскоре Сэнку осознал, что за всё это время их приятных, долгих и уютных разговоров Ген ни разу не упомянул своих любовников. Так, будто, получив от них своё, он просто переставал о них думать, и они больше для него не существовали. И, если расклад был именно таков, то Сэнку предпочитал быть Гену другом, а не просто очередным телом между простынями, и принял их странную связь такой, какая она была. Сэнку уже допивал вторую пинту, когда Ген наконец появился в дверях бара — ровно через пятьдесят семь минут, как и всегда. Он сбросил кожаную куртку на спинку стула, и Сэнку невольно проследил взглядом за движением его рук, за тем, как хрупкие длинные пальцы поправили манжеты рубашки, затянутой слишком туго вокруг запястий, как грациозно он откинул назад длинную белую прядь волос… — Прекрасный вечер, не находишь? Чудесная погода! — он нарочито бодро махнул рукой, пытаясь отогнать навязчивый пленительный мираж. Вы с ним друзья, Ишигами. Окстись. Ген выгнул бровь, скользнув взглядом по запотевшему от дождя окну. — Ты либо иронизируешь, либо у тебя началась гипоксия от переизбытка камешков в крови, — он поймал взгляд бармена и жестом заказал свой обычный напиток. — Хотя, учитывая твой сегодняшний наряд, склоняюсь ко второму варианту. Сэнку фальшиво ахнул. — Как ты смеешь! Это мой любимый свитер! — Он цвета заплесневелого авокадо. — Это оливковый, умник! — фыркнул Сэнку, поставив на стол недопитый бокал. — И он подходит к моим волосам! Ген сел, развалившись на стуле с грацией крупного хищника, и тут же потянулся к бокалу Сэнку, медленно проводя пальцем по конденсату на стекле. — Ладно, профессор, не буду спорить. Мне просто больше нравится, когда ты подчёркиваешь свои глаза, а не волосы. Красный тебе к лицу, — Ген бросил это совершенно невозмутимо, но бестолковое сердце Сэнку всё равно пропустило удар. — Ну, что на этой неделе разрушила твоя азотная кислота? — Ничего, — Сэнку надулся, оттягивая свой бокал обратно. — На этой наделе она вела себя прилично. Зато трихлорацетат натрия волей Хрома устроил в нашей гаражной лабе настоящий бунт. Это просто возмутительно. Ген засмеялся. — Боги, ты даже ругаешься, как зануда. — Вот только не надо делать вид, что тебе это не нравится, — он брякнул это не глядя, уткнувшись взглядом в своё пиво, и только потом осознал, что сказал. Над ними повисла странная тишина. Он рискнул поднять взгляд. Ген сидел, подперев подбородок ладонью, и смотрел на него с нечитаемым выражением. — Ну, — задумчиво протянул он, — если тебе это так важно, то… да, мне нравится, когда ты говоришь о науке. Твои глаза сияют, и сам ты будто оживаешь. Его нога под столом нечаянно зацепилась за ногу Сэнку, и Сэнку замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Неужели это комплимент? — он попытался сохранить лёгкость, но голос предательски дрогнул. Ген улыбнулся странно мягко. — Прими это как хочешь, — он снова откинулся на спинку стула, внезапно увеличив дистанцию между ними, и Сэнку почувствовал странное облегчение, смешанное с разочарованием. — Но я бы сходил на твою лекцию. Должно быть, ты завораживающий преподаватель. Сэнку поперхнулся пивом. — З-завораживающий? — он почувствовал, как уши позорно заливаются жаром. — Ну, если тебе нравятся трёхчасовые монологи о клеточных мембранах с наглядными примерами на доске… — Ага, особенно, если преподаватель при этом носит этот свой дурацкий твидовый пиджак, — Ген прищурился, и в его взгляде мелькнула дразнящая искорка. — И так страстно жестикулирует, что чуть не сносит со стола все колбочки с реактивами. — О, признавайся, ты за мной подсматривал? — Может быть, — хихикнул Ген, и от этого милого звука Сэнку в прямом эфире ощутил, как жар сползает вниз, на щёки, и поспешил сменить тему. — Кстати… ты будешь отмечать Хэллоуин? Он же уже в следующую пятницу. — Ну, не то чтобы я большой любитель нечисти, — Ген небрежно пожал плечами, — но в этом баре каждый год устраивают вечеринку. Я обычно тут. — Отлично! — Сэнку тут же оживился. — А то Тайджу с Хромом меня достали, те ещё любители отмечать всякую чушь. Надо будет их сюда привести. Ген слегка помрачнел. — А, — произнёс он нейтрально, но слишком нейтрально, чтобы Сэнку не придал его тону значения. — Компания. Ну да. Отличная идея. Ему не нравились новые люди? По динамике Гена такого не скажешь, и пусть это было странно, Сэнку уже поймал себя на том, что быстро объясняет своё намерение привести сюда других людей. — Я просто… я хотел бы познакомить тебя с ними. Они мои лучшие друзья. И… ты тоже мой друг, честно говоря. На красивом выразительном лице промелькнуло что-то неуловимое — но слишком быстро исчезло, чтобы Сэнку успел разобрать. Однако когда Ген снова поднял взгляд, в уголках его губ играла крошечная улыбка. Кажется, настоящая. — Хорошо, профессор, — мурлыкнул он. — Интересно увидеть твою... команду поддержки. — Договорились. Кажется, Сэнку ещё никогда так сильно не ждал грёбаный Хэллоуин.