Mercury Mirage

В общем, он пока не умер. Ключевым словом в этом статусе являлось пресловутое «пока», что каждый раз по утру повисало в воздухе ядовитой оговоркой, но Сэнку не собирался опускать руки. Смерть отныне казалась ему понятием относительным: скорее какой-то абстрактной категорией, а не конкретной точкой бытия. Да, он не умер, но что он в принципе мог считать смертью? Что вообще такое смерть? Прекращение биологических функций? Но его сердце стучало, лёгкие наполнялись воздухом, нейроны исправно передавали сигналы — пусть и сквозь нарастающую тяжесть в тканях, словно кто-то медленно заливал его тело жидким бетоном. Умрёт ли он, когда последний участок кожи превратится в холодный камень? Или когда сознание, запертое в окаменевшем черепе, наконец угаснет от безысходности? А может, он уже мёртв, просто ещё не догадался об этом? Да и в целом, если люди до сих пор не знают, что такое смерть, знают ли они, что такое жизнь? Можно ли считать его живым сейчас? И жил ли он вообще когда-то?.. — С такими мыслями тебе бы к психологу, — бурчала Юдзу, тыкая в него вилкой, будто проверяя, не затвердел ли он уже настолько, чтобы не поддаваться столовому серебру, но Сэнку от неё только отмахивался. От слова «психолог» у него перед глазами неизменно мелькал образ пленительных ртутных глаз, и все мысли в одночасье становились лёгкими и приятными, он начинал мечтательно улыбаться, словно надышавшись ядовитых паров или типа того, Юдзу сразу принималась вздыхать, что пора бы просить Хьюстона вмешаться, и Сэнку мгновенно трезвел. Нет уж, спасибо. Лучше уж ночные приступы экзистенциального ужаса, чем выслушивать его очередную лекцию о «паникёрских заметках» и «недостаточной научной строгости». К тому же, в целом, дела шли неплохо. Нет, правда. У Сэнку было, для чего соскребать себя с постели по утрам — а это уже куда больше, чем у любого среднестатистического человека. Лекции, гаражная лаборатория, ласточки — и, конечно, мелькавшая на горизонте ярким светом в конце тоннеля пятничная вечеринка по случаю кануна Дня всех святых. Кажется, он даже в юные десять лет так сильно не ждал этой ночи с октября на ноябрь — но вот он здесь, полюбуйтесь! Последняя неделя перед Хэллоуином растянулась вязкой, тягучей патокой, и казалась одновременно бесконечно долгой — и ускользающе короткой. Жизнь превратилась в один сплошной сомнительный День сурка: утро начиналось с ритуала проверки тела на новые зоны окаменения, затем — поток лекций в университете, где студенты, конечно, не замечали, как их профессор временами замирал, словно пытаясь услышать сквозь кожу скрежет минерализующихся тканей. После занудных отчётов на кафедре его ждала гаражная лаборатория, а ночью — новый акт ворочанья в постели и гаданий, проснётся ли он завтра вообще — или хотя бы будет ли способен повернуть голову. Всё это, безусловно, угнетало своей не особо жизнеутверждающей рутиной — но при этом и даровало хоть какое-то чувство столь необходимой для нервной системы стабильности. А стабильность в его положении была роскошью. Вообще, за последние полтора месяца Сэнку даже как-то привык, что его тело больше не принадлежало ему целиком и полностью. Он адаптировался и к странной тяжести в мышцах, особенно по утру, и к тому, как скрипели его шея и плечи при резких движениях, будто шестерёнки механизма, в который насыпали песок, так громко, что аж отдавало в ушах… Сэнку искренне казалось, что он научился со всем этим жить и даже неплохо справлялся, не поддаваясь ни панике, ни меланхолии, ни экзистенции, но потом наступила та ночь. Ночь, в которой он проснулся в каком-то диком, первобытном, животном ужасе от того, что не мог пошевелить левой рукой. Ладно, ладно, не то чтобы она совсем не слушалась — Сэнку просто так показалось в те жуткие первые мгновения сразу после пробуждения — но рука со всей болезненной очевидностью двигалась с каким-то буквально чудовищным усилием, будто все сухожилия в локте и запястье намертво сплели стальной проволокой. Пальцы сгибались мучительно медленно, и Сэнку готов был поклясться, что в тишине комнаты он даже слышал едва уловимый хруст — будто под кожей уже не было плоти, а лишь только мраморная крошка, что перетиралась друг о друга при каждом движении… — Это тебе просто кажется, — хмуро резюмировал Хром на следующий день, когда Сэнку выцепил его в столовой, чтобы поделиться наблюдением. — Я ничего не слышу. И со стороны вообще не видно, что с твоей рукой что-то не так… — Ага, и петрифицированные лимфоузлы мне тоже просто кажутся, — проворчал он в ответ, проводя пальцами по шее, где под кожей прощупывался участок грубой, неживой ткани. — Оно может и не видно, но я же чувствую! Тайджу, вечный жизнерадостный оптимист, тоже не помог. Он только предложил Сэнку «размять кости» в спортзале — будто ему сейчас не нужно было, наоборот, беречь каждый сустав. Благо, Юдзуриха, самая трезвомыслящая из всей компании, строго запретила все чрезмерные для задротского тела Сэнку физические нагрузки и просто принесла ему таблетку обезбола и бутылку виски — мол, выбирай, какой способ отрицания реальности тебе сегодня ближе, но только не смешивай (по возможности). Однако отрицать было нечего. С одной стороны, Сэнку прекрасно знал, что финал неизбежен — с того самого момента, как ввёл себе пробную дозу «Медузы». Развитие событий было логичным и закономерным. Он знал, что процесс не остановится, и знал, что сам пока не сделал ничего, что было бы способно всё обратить или хотя бы замедлить. Но с другой стороны — да блядь! Ну почему его жизнь не могла быть такой, как у нормальных людей?! Каждый год происходила какая-то до жути опасная хуйня! То он чуть не отравился парами серы во время экспедиции, то заработал внезапный отёк квинке из-за игры в покер, хотя, казалось бы, то ему шею чуть не свернули, когда он попытался заступиться за Юдзу в баре, пока Тайджу не подошёл… То, вот, блин — рубрика «эксперименты» вышла из-под контроля. Он провёл ладонью по предплечью, ощущая, как где-то под пальцами проступали холодные шероховатые участки, в которых кожа уже не отзывалась на прикосновения. Минерализация бессистемно расползалась по организму, словно трещины по стеклу, и Сэнку не мог отделаться от мысли, что однажды он проснётся и обнаружит, что эти трещины сомкнулись окончательно, запечатав его разум внутри каменного саркофага собственного тела без шанса на спасение. Сколько бы он смог так продержаться? Год? Десять? Сто лет? Или, может, несколько тысячелетий? Сможет ли он сохранять своё сознание так долго? Сможет ли незримо наблюдать, как мир меняется без него? Как рушатся города, как природа поглощает бетон, как человечество либо эволюционирует — либо безвозвратно исчезнет? Он резко встряхнул головой, словно пытаясь отделаться от липких лап экзистенциального ужаса, который стал постоянным навязчивым спутником всех его бессонных ночей, тихонько пристраиваясь у Сэнку за спиной, опаляя своим ледяным дыханием основание его петрифицированной шеи и мерзенько нашёптывая всякие гадости про вечность, беспомощность и мраморные саркофаги. Нет, чёрт возьми, сейчас определённо было не время размышлять, превратится ли он в не особо изящное каменное изваяние — и будет ли какой-нибудь будущий археолог сметать с него почву кисточкой, восхищённо вздыхая про удивительную сохранность уникального экспоната эпохи раннего научного маразма, нет, ты не будешь об этом думать, Ишигами, блядь, возьми себя в руки. Пока его пальцы — пусть и с лёгким медлительным скрипом — могли удерживать пипетку, пока его мозг — пусть и чуть затуманенный хроническим недосыпом и избытком кофеина — продолжал генерировать хоть какие-то вменяемые гипотезы, Сэнку должен был работать. А работы хватало с лихвой. Казалось, будто теперь Сэнку пахал даже больше, чем раньше — только сейчас ему за это не платили. Ну, фактически, всё так и было: преподавательскую нагрузку в универе ему увеличили донельзя, а всё оставшееся в сутках время за исключением трёх — иногда четырёх — часов, отведённых на сон, Сэнку зависал в подпольной гаражной лаборатории. Если бы ещё каких-то жалких три месяца назад кто-то сказал, что он — блестящий учёный, профессор университета и бывший ведущий исследователь проекта «Медуза» — будет проводить по восемь часов в сутки в душном гараже, пропахшем озоном, перегоревшими микросхемами и дешёвым кофе из вечно подгорающей турки Тайджу (который, кажется, вообще не понимал, что переносную плитку нужно выключать до того, как жидкость испарится до состояния разложения на атомы), Сэнку бы рассмеялся этому пророку прямо в лицо, предложил провериться на отравление тяжёлыми металлами и порекомендовал срочно сменить диету. Но сейчас… Сейчас это хаотичное, заваленное проводами, приборами и пустыми банками от энергетиков пространство казалось ему вторым домом — странным, нелепым, но уютным в своём беспорядке. В чём-то ему даже нравилась эта новая суета. Всё здесь напоминало ему юность, счастливые детские годы, когда Бьякуя ещё не уехал далеко и надолго жить свою лучшую жизнь, и Сэнку с Тайджу радостно обитали в соседних домах, днём и ночью собирая и разбирая на заднем дворе ракеты, датчики и супер-костюмы для плаванья… С тех пор изменилось многое, но в эти моменты, когда Сэнку сидел за столом с микроскопом, окружённый пробирками с разноцветными жидкостями, которые Юдзу «случайно» потеряла по ходу инвентаризации в больничной лаборатории, самодельными приборами (спасибо Тайджу и его странной, почти мистической дружбе с паяльником) и горой пустых банок от энергетиков (Хром свято верил, что без них «мозг просто отказывался включаться») — он чувствовал себя живым, и его сердце странно согревалось. Что-то во всём этом было, правда. Жаль, в настоящей лабе работалось как-то чуток эффективнее, но Сэнку не собирался жаловаться. Нахмурившись, он задумчиво перебирал реактивы, выбирая те, что будут нужны сегодня, разглядывая угрожающие надписи на этикетках: «ДПА-хелат, 5% р-р», «ЭДТА-Na2, 0.1M», «Димеркапрол — ОСТОРОЖНО!»… — Ну, что? — Хром задумчиво повертел в пальцах закупоренную пробирку с мутноватым раствором, где кусочек окаменевшего ласточкиного крыла постепенно превращался в нечто, напоминающее размоченный картон. — Какой у нас сегодня кандидат на эпик фейл? Сэнку вздохнул и склонился над микроскопом, слепо щурясь в окуляр. Левая рука всё так же двигалась чуть медленнее правой — но этот досадный факт он отмечал скорее автоматически, словно погоду за окном, не задумываясь о том, чем это могло ему грозить — и насколько же Ксено был прав, отстраняя его от дорогущего оборудования. — Пробуем формулу номер шестнадцать, — вздохнул он. — Итак, записывай. Четвёртая попытка, — медленно надиктовал он Хрому, который старательно протоколировал весь процесс, и осторожно отрегулировал фокус. — Димеркапрол плюс азотная кислота в соотношении восемь к двум… — …которое должно было, по твоим словам, «аккуратно выкусывать из клеток кальций», а вместо этого превратило образец в нечто среднее между киселём и продуктом жизнедеятельности инопланетянина? — печально скривился Хром, разглядывая жалкие ошмётки ласточкиного крыла. — Да, но не «выкусывать», а «селективно хелатировать»! — сквозь зубы поправил Сэнку, ощущая, как к горлу подкатывает знакомое раздражение — противное, липкое чувство, когда опять ничего не вышло, хотя должно было. Это начинало изрядно его бесить. Нет, правда. Сэнку вообще был из тех, у кого всё всегда получалось легко и с первого раза. Ну, если не с первого, то максимум — со второго. А эти ебучие нанокристаллы этой ебучей «Медузы» с этим ебучим окаменением не поддавались его попыткам разобраться уже ебучие три года! И если раньше всё можно было спихнуть на лабу, гранты, сроки, финансирование и Ксено, то сейчас пенять было не на кого — и это заставляло его уязвлённое эго скалиться и страдать. Сэнку шумно выдохнул и сердито швырнул карандаш на стол. Тот тут же покатился к краю, качнулся и с шумом упал на пол, будто издеваясь над ним. Впрочем, он не собирался его поднимать — пальцы сегодня деревенели сильнее обычного, и намеренно проверять разочаровывающий уровень своей ловкости Сэнку просто отказывался. Тайджу, что сосредоточенно возился с паяльником у стены (Сэнку предпочитал не знать, зачем его лучшему другу понадобилось припаивать термодатчик к микроволновке, но здоровяк уж очень хотел приобщаться к общей научной тусовке), обернулся. — Может, попробуешь сделать раствор и вовсе без кислоты? — Только D-пеницилламин? Да я уже пытался, — Сэнку устало взмахнул рукой в сторону стеллажа с пробирками, где аккуратной шеренгой выстроились вещественные доказательства всех его прошлых поражений. Каждая пробирка была помечена датой и процентным соотношением реактивов. — Вот, смотри: мы попробовали несколько разных концентраций, начиная 0,5% ДПА и выше, но все они не проникали в матрицу. Однако уже 1% снова растворил, блин, всё, включая коллаген, — он ткнул пальцем в последнюю пробирку, где на дне лежало нечто, напоминающее скорее размокшую туалетную бумагу, нежели что-то окаменевшее. — Золотая середина, ну где же ты, родная? Хром осторожно поставил свою пробирку на подставку — после последнего инцидента с азотной кислотой и ненавязчивой дыркой в металлической столешнице он стал куда аккуратнее — и потянулся за блокнотом. — А если… — он наскоро начиркал корявенькую схему, — сначала жахнем слабым хелатором, потом сделаем промывку, и только потом в ход пойдёт кислота? Ну, типа, как в химчистке — там же сначала замачивают, а только потом стирают и отжимают? Сэнку замер. — Хм… а это идея! — он заозирался по сторонам и резко схватил пипетку, принявшись скрупулёзно набирать внезапно пришедший в голову раствор. — Так-с… 0,1% ЭДТА… капля сукцината… — пробормотал он, смешивая жидкости в новой, уже пятой по счёту пробирке, и закинул туда новый маленький кусочек образца. Тайджу отложил паяльник и подошёл ближе. Сэнку засёк на таймере минуту — казалось, для первой пробы метода этого должно было хватить, и, когда сигнал прозвучал, переглянулся с Хромом. Набрав в пипетку разбавленной кислоты, он затаил дыхание. — Теперь микроскопическая доза HNO3, буквально… — раствор зашипел, помутнел, затем неожиданно стал прозрачным. В нём плавало ласточкино перо, всё ещё сохранявшее форму, но теперь покрытое сетью микроскопических пор, словно губка. — Чёрт возьми, — прошептал Сэнку, прильнув к микроскопу. — Смотрите-ка… В окуляре было видно, как минеральная сеть отступала, оставляя после себя целые клеточные структуры. Не все, не идеально, не целиком — но это был первый луч надежды за долгие недели бесконечных проб и ошибок. — Охренеть! — Хром восторженно ахнул. — Мы что, нашли рецепт?! — Вот это да, бро! — засиял Тайджу, с силой хлопнув его по плечу. — Поздравляю! — Пока рано, — Сэнку мотнул головой и откинулся на спинку стула, ощущая, как вдоль позвоночника стремительно пробежался табун мурашек, а онемевшие пальцы на левой руке аж будто защипало от прилива счастья. — Это пока только лишь подтверждение, что принцип работает, надо подогнать саму формулу, но… — он посмотрел на свои дрожащие руки, особенно, на левую, что сегодня с трудом сгибалась в локте. — …это уже маленький шаг к победе. Тайджу снова шлёпнул его по плечу, так, что Сэнку едва не свалился со стула. — Значит, будем праздновать этот шаг вместе с Хэллоуином! Сэнку усмехнулся. Да, до Хэллоуина оставалось буквально пара дней. Пара дней до встречи с Геном. От этой мысли улыбаться захотелось ещё сильнее. Он аккуратно пометил пробирку надписью «Формула 17 — перспективно?» и впервые за долгое время подумал, что, может быть, стать садовым гномом ему всё-таки не суждено. Пятница наступила стремительно и внезапно, как и всегда случалось накануне долгожданных событий — будто само время, подчиняясь законам релятивистского замедления, решило ускориться в предвкушении вечера. Сэнку шагал по университетскому коридору, прижимая к груди огромную стопку конспектов забинтованной левой рукой (эта маскировочная предосторожность была более чем оправдана — мраморные прожилки уже подбирались к запястью, и, застёгивая по утру рубашку, он закономерно решил, что будет куда проще просто скрыть их под слоем стерильного хлопка, чем объяснять студентам, какого хрена с ним происходит), а правой — крепко сжимал термос с кофе. Ночь была бессонной, и домой из гаража он заехал исключительно переодеться. Перед выходом Юдзу вручила ему целый литр кофеина с многозначительным напутствием в духе «не вздумай каменеть раньше вечера, иначе Тайджу нарядит твою статую в клоунский парик и будет фоткаться с тобой для инстаграма», а уж этого Сэнку точно допустить никак не мог. Аудитория 304 встретила его привычным тихим гомоном — шелестом перелистываемых страниц, приглушёнными перешёптываниями, ритмичным постукиванием карандашей по столам… Все эти звуки мелодично складывались в подобие импровизированного джазового ритма, заряжая будоражащим предвкушением. Сэнку обожал эти моменты перед встречей с истиной. Он улыбнулся и переступил порог, мгновенно отмечая на рядах знакомые сонные лица: мисс Райт, неизменно сидевшая в первом ряду, сегодня украсила свои розовые локоны крошечными пластиковыми паучками (явно в духе предстоящего праздника), её вечно-сонный сосед в очках, который вопреки всем законам термодинамики умудрялся находиться одновременно в состоянии сна и бодрствования, уткнувшись лицом в раскрытый учебник по биоорганической химии, видимо, пытался косплеить какого-то супергероя, высокая девушка с косичками с задних рядов подняла косы вверх, будто дьявольские рога… Миленько. Атмосферненько. — Доброе утро всем жертвам образовательной системы! — Сэнку поставил термос на кафедру, намеренно громко щёлкнув крышкой, чтобы наверняка разбудить всех тех, кто ещё не совсем проснулся. Его взгляд скользнул по полоске бинтов, что виднелась из-под манжета, и он нервно одёрнул рубашку. Сегодня рука будто ныла, и подвижность была чуть слабее обычного, но привычка игнорировать дискомфорт уже стала для Сэнку ощутимой частью его личности. Он обвёл аудиторию взглядом и, странно довольный, скрестил руки на груди. — Вижу, некоторые уже прониклись духом Хэллоуина! Мистер Адамс, — он постучал костяшками по парте спящего студента, — ваш костюм «зомби-ботаника» впечатляет натурализмом, но попробуйте хотя бы симулировать признаки жизни — это же всё-таки биохимия, а не некрохимия, — зал ответил сдержанным смешком. Адамс поднял голову и отупело заморгал, поправляя очки, оставив на странице учебника мокрое пятно от слюны, по форме удивительно напоминающее молекулу аденина. — Сегодня, — Сэнку развернулся к доске, ощущая, как сухожилия в левой руке слегка натягиваются при движении, — мы поговорим о самых совершенных молекулярных машинах, которые только могла изобрести эволюция за миллиарды лет проб и ошибок. И, нет, речь не о рибосомах, хотя они, безусловно, заслуживают отдельных оваций. Я говорю о ферментах — самых неутомимых трудоголиках микромира! — он вывел мелом на доске угловатую фигуру, больше напоминавшую скомканный бумажный самолётик, чем трёхмерную структуру белка, но Сэнку никогда не был художником. — Представьте себе рабочего, который за одну секунду может разобрать и собрать заново миллион молекул. Причём делает это вслепую, на ощупь, с точностью до атома! Он сделал драматическую паузу, наблюдая, как мисс Райт торопливо зарисовывает его каракули в тетрадь. Её конспекты всегда напоминали Сэнку какие-то мудрёные средневековые манускрипты — поля были украшены забавными рисунками и яростными пометками «ВАЖНО!!!», и разглядывать их было порой забавно, поскольку важным она считала совсем не то, что пытался отметить на лекциях Сэнку. — А как ферменты понимают, какую молекулу трогать, а какую — нет? — Хороший вопрос! — улыбнулся он. — Потому что ответ — «никак». Эти маленькие трудоголики — отчаянные разгильдяи, на самом деле, — Сэнку ухмыльнулся, наблюдая, как в глазах студентов зарождается непонимание. — Каждый фермент ошибается. Постоянно и беспрерывно, с почти катастрофической частотой. Они путают субстраты, словно официанты в перегруженном ресторане, переворачивают молекулы не той стороной, второпях пропускают критически важные этапы… И тем не менее, несмотря на миллиарды их косяков, жизнь не только существует, но и процветает. Как же так? Сэнку отошёл от доски, каким-то механическим жестом потирая забинтованное предплечье, но тут же отдёрнул руку, не желая привлекать внимание к своей, за неимением лучшего слова, производственной травме. — Погодите, — донёсся возмущённый голос с задних рядов. — Но разве люди не разобрались в процессе ферментации? Почему происходят эти косяки? Почему мы их не исправим? — Потому что ошибки — это не баг, а фича, — усмехнулся Сэнку. — Наша клетка не пытается предотвратить ошибки — она научилась их использовать. Ну, знаете, типа как ушлый бизнесмен использует кризис для перестройки своего производства. Мутация в ДНК? Пожалуйста, вот вам система репарации — молекулярные «скорые ножницы», которые быстренько вырезают все повреждённые участки. Неправильно свёрнутый белок? Срочно в утиль — вот вам для этого комплексы убиквитинлигазы, которые тут же отмечают весь «брак» для уничтожения, — он нарисовал на доске кривоватую схему процесса. — Жизнь, к великому сожалению перфекционистов, это не швейцарские часы с их стерильной точностью. Это… хаотичная мастерская, в которой работники от безысходности научились быстренько утилизировать отходы и использовать обрезки для новых проектов… — он заметил, как в задних рядах поднялась рука — высокая девушка с «рожками» из косичек явно хотела что-то уточнить. — Да, мисс…? — Ханада. Вы говорите, что ошибки — это часть системы. Но если всё так хаотично, почему жизнь вообще существует? Почему она не развалилась из-за всех этих «косяков»? Сэнку ухмыльнулся. — Отличный вопрос! Давайте представим, что перед нами огромный склад деталей от миллиона разных механизмов. Казалось бы, за миллионы лет всё должно было тупо превратиться в груду металлолома, но вместо этого… бац! — он хлопнул в ладоши, заставив пару студентов вздрогнуть. — Через пару десятков тысяч лет из этого хаоса вдруг самособрался робот. Не просто кусок железа, а сложная, самовоспроизводящаяся машина. И теперь этот робот копирует сам себя, функционирует, тусуется с себе подобными, и, хоть и криво, с ошибками, но… работает. Вот вам и метафора на жизнь. Это не идеальный механизм, а совершенно случайно сложившийся процесс- — Но если это просто случайность, почему мы до сих пор не создали жизнь в пробирке? — раздался голос откуда-то из середины аудитории. — Почему мы до сих пор этот процесс не воссоздали? Сэнку задумчиво хмыкнул. — А это уже философия… — он отложил кусочек мела в сторону и уселся на край стола, опираясь руками в столешницу и слегка наклоняясь вперёд. — Но представьте, что я дам вам коробку с… не знаю, с миллиардом кубиков Лего, встряхну её и скажу, мол, схему я вам не дам, но соберите мне из этого «Звёздный разрушитель». Вы покрутите коробку, потрясёте, может, даже вывалите всё, потыкаетесь, но… у вас ничего не выйдет. Однако! Теперь представьте, что я дам вам бесконечное количество времени и триллионы таких коробок. В какой-то момент, чисто случайно, кубики сами сложатся в нужную форму. — Типа… так и появилась жизнь? — Именно. Но вот в чём загвоздка: с огромной долей вероятности мы не сможем воспроизвести этот процесс в лаборатории, потому что… — он невозмутимо пожал плечами, — потому что мы не понятия не имеем, сколько раз Вселенная «трясла коробку» до того, как что-то получилось. В зале воцарилась тишина. Даже вечно сонный Адамс перестал клевать носом. — А как же… ну, Бог? — вдруг спросила мисс Райт, перестав рисовать в тетради. — Разве это не есть доказательство Бога? Сэнку усмехнулся. — А вот теперь мы подходим к главному конфликту человечества на протяжении многих веков. Наука нам говорит: «Жизнь — это просто статистическая аномалия, редчайшая случайность, смиритесь с этим и кайфуйте, жизнь одна». Но религия говорит: «Нет, таких случайностей не бывает, это точно чей-то разумный замысел». И знаете что? Я, в целом, считаю, что оба подхода не исключают друг друга… — он встал и подошёл к окну, за которым медленно падали жёлтые листья. — Может, Бог и правда запустил эту «тряску кубиков»? Или, может, он просто позволил Вселенной бесконечно ошибаться, пока та не нашла единственный работающий вариант? И вообще, единственный ли это вариант? Может, где-то там, на другом конце вечности, существуют другие «Звёздные разрушители»? Или, может, «Тысячелетние соколы»? Мы не знаем. Но факт остаётся фактом: жизнь — это ошибка, которая просто научилась быть, — он снова обернулся к студентам. — Так что, товарищи, если кто-то вдруг скажет вам, что вы «не идеальны» — просто ответьте, что зато вы биологически точный. Аудитория задумчиво затихла. Сэнку почувствовал знакомое тепло в груди — то самое, что всегда появлялось, когда лекция неожиданно выходила за рамки учебного плана и превращалась в нечто большее, чем просто обмен знаниями. В настоящий диалог о природе вещей, если уж на то пошло. В рассуждения о смысле смерти — и сути жизни. — Вы спрашиваете о Боге, случайностях и смысле, — продолжил он, медленно проводя пальцем по краю доски, оставляя на меловой пыли зигзагообразный след. — Но давайте зададим другой вопрос: а что вообще делает «жизнь» — жизнью? — он резко стёр ладонью половину схемы, оставив лишь хаотичные штрихи. — Мы говорим о клетках, ДНК, ферментах… но всё это — просто химия. Та же самая, что заставляет сахар кристаллизоваться в карамели или снежинки — принимать идеально-резную форму. Разница лишь в том, что жизнь не хочет быть идеальной. Она цепляется за хаос, словно пьяница — за фонарный столб, потому что именно в этом бардаке она нашла свой способ существовать. Студенты переглянулись. Сэнку заметил, как мисс Райт торопливо рисует в тетради что-то вроде дерева с корнями-спиралями. — Но если жизнь — это просто «особая химия»… — начал кто-то с задних рядов. — То почему мы не можем налить её в пробирку? — перебил Сэнку, ухмыляясь. — Потому что мы до сих пор не понимаем главного: где проходит грань между «процессом» и «сущностью». Возьмите вирус: он не жив, пока не влезет в клетку. А митохондрии? Когда-то они были паразитическими бактериями, потом — симбиотами, а теперь — настоящие батарейки внутри нас, без которых мы не сможем существовать. Где тут логика? — А что вы скажете о концепции неуглеродной жизни? — Скажу, что эта мысль очень сильно занимает мой разум, — кивнул Сэнку, щёлкнув пальцами. — Мы, углеродные создания, в основном рассуждаем только в рамках собственной парадигмы. Но что, если жизнь — это не только углерод, вода и импульсы в нейронах? Что если… — он намеренно сделал паузу, наблюдая, как аудитория заинтригованно замерла, глядя на Сэнку во все глаза, — …она может принимать иные формы, которые мы даже не считаем «живыми»? — Это типа как вы в прошлом месяце рассуждали о природе не-смерти? — Ну, типа. Только в этот раз — речь о природе не-жизни. Возьмём, к примеру, кристаллизацию, — сказал он вдруг, сам не особо понимая, что заставляет его поднимать эту сомнительную тему. Рука сама потянулась к доске, и мел нарисовал знакомую структуру — кристаллическую решётку, пронизывающую клеточную мембрану, будто морозные узоры на оконном стекле. — Мы привыкли считать это смертью. Окаменение. Конец. Но что, если… — он замер, глядя на свою схему, и в голове внезапно что-то щёлкнуло — та самая мысль, что крутилась у него в подсознании с тех пор, как он увидел под микроскопом поры в минерализованном пере ласточки, в одночасье обрела словесную форму. — …что если это просто другая форма контроля? Если кристалл — это не гроб, а… скафандр? — его голос звучал странно даже для него самого, будто кто-то другой сейчас вещал его устами. — Если мы сможем научиться перепрограммировать эту минеральную матрицу, как клетка перепрограммирует сломанные ферменты, превращая угрозу в возможность… В аудитории повисла тишина, настолько плотная, что можно было услышать, как где-то за окном пролетает крошечный воробей. Сэнку моргнул, внезапно осознав, что говорит вслух о вещах, которые, как бы, на минуточку, не должен обсуждать за пределами своей подпольной лаборатории. Он поспешно стёр схему с доски, оставив лишь облачко белой пыли. — Впрочем, это уже тема для спецкурса по альтернативным формам биологической организации, — поспешно добавил он, делая вид, что проверяет время на часах. — Вернёмся к нашим ферментам. Кто-нибудь может назвать… — Профессор? — мисс Райт подняла руку, но заговорила, не дожидаясь разрешения. Эта её манера вести себя, как полноправный участник дискуссии, а не как пассивный слушатель, всегда одновременно и раздражала, и восхищала Сэнку. — Простите, но у меня есть очень, очень важный вопрос не совсем по теме. Какой у вас будет костюм на Хэллоуин? У нас в общежитии идёт тотализатор на этот счёт. Охота понимать цену ставок. Аудитория взорвалась смехом и оживлёнными комментариями. Сэнку почувствовал, как напряжение спадает, словно кто-то выпустил воздух из перекачанной шины — и ощутил странную благодарность за этот нелепый вопрос. — О, — он сделал паузу, демонстративно осматривая свою забинтованную руку, которая к этому моменту уже почти перестала его беспокоить — настолько он привык игнорировать дискомфорт. — Я подумывал о мумии — у меня уже есть часть костюма, — тут и там раздались смешки, — ну, или о чудовище Франкенштейна — шрамы, как бы, тоже имеются, — он указал на свой лоб, где над бровями красовались бесцветные зигзагообразные линии, последствия буйного полного инженерных изысканий детства. — Хотя, учитывая мою неизменную привязанность к университетской атмосфере, наверное, мне стоит выбрать что-то более… академичное. — Это, типа, призрак заваленного дедлайна, например? — А что, неплохой вариант! — Да, или дух несданной вовремя курсовой… Студенты заржали, а кто-то даже захлопал в ладоши. Лекция продолжилась в привычном ритме, но Сэнку то и дело ловил себя, что всё чаще поглядывает на часы — до встречи с Геном оставалось всего несколько часов, и время, которое ещё с утра казалось таким упругим и растяжимым, внезапно начало мучительно медленно утекать сквозь пальцы прямо в томительную бесконечность. Наконец, зазвенел звонок. Сэнку снова бросил мел и ухмыльнулся. — На следующей лекции разберём, как все эти ошибки привели к тому, что здесь сейчас сидите вы, а не, скажем, пласт бактериального мата на дне океана. Всем спасибо, все свободны! Аудитория снова взорвалась смешками и шелестом тетрадок. Сэнку потянулся к термосу, ощущая, как напряжение в сухожилиях потихоньку- — Эм… Профессор… — он поднял голову. Перед кафедрой стояла мисс Райт, переминаясь с ноги на ногу, её розовые волосы, украшенные крошечными пластиковыми паучками, слегка растрепались за время лекции. — Да? — Вы… — она замолчала, её взгляд скользнул по бинтам на его запястье, а следом — обратно к его лицу. — У вас всё в порядке? Сэнку моргнул. Неужели она что-то заподозрила? Заметила странности в его поведении? Он знал, что скрывать всё очень долго точно не получится, но… В её глазах читалось что-то странное — не просто студенческое любопытство, а какая-то настойчивая тревога. — Ну, если не считать того, что я только что полтора часа объяснял толпе студентов, почему ферменты — это величайшие разгильдяи в природе, но не уверен, что хоть кто-то что-то понял из моего монолога, то — да, вроде всё нормально. А в чём дело? — Нет, я… — мисс Райт сжала руки в кулаки и поджала губы, будто собиралась прыгнуть в холодную воду. — Просто… у моей подруги в прошлом году… тоже были такие повязки. Сэнку замер. Что происходит? — …А? — он снова отупело моргнул. — Она… — Луна покраснела, но не отвела взгляд. — Она резала себя. А потом долго ходила в бинтах, чтобы никто не видел шрамов. Так вот. С вами всё в порядке, профессор? Тишина повисла между ними густым, неловким облаком. Сэнку не выжидал и рассмеялся. — О, боги, нет, — он поднял забинтованную руку, развернул ладонь вверх, демонстрируя, что пальцы хоть и двигаются чуть медленнее, чем должны, но всё-таки двигаются. — Я просто обжёгся вчера, пока доставал пирог из духовки. Поверьте, если бы я решил покончить с собой, я бы выбрал способ поизощрённее. Что-нибудь связанное с азотной кислотой или, на худой конец, самодельной ракетой. Она тоже засмеялась вслед за ним, но тут же снова нахмурилась. — Вы уверены? — Абсолютно, — он улыбнулся, но где-то глубоко внутри что-то дрогнуло — маленький, холодный ужас от того, что кто-то мог заметить. Что кто-то мог догадаться. — Но спасибо, что спросила. Неравнодушие — потрясающая черта. То, что делает нас людьми. Она кивнула и, кажется, успокоилась. Но прежде чем уйти, тихонько добавила. — Но, если что… помните, пожалуйста, что просить помощи не зазорно. Ладно? Сэнку хотел было ответить шуткой, но дверь аудитории с грохотом распахнулась, и в проёме возник Ксено Хьюстон. О как. Они не разговаривали буквально с того дня, как Сэнку лишили доступа к лаборатории — и Сэнку уж было отчаялся думать, случится ли это ещё раз. Неужто тот оттаял и решил его простить? Судя по виду — не особенно. Выслушивать очередные причины, почему он не прав, Сэнку уж точно не хотелось, но сбегать отсюда было бы трусостью. Ксено стоял, скрестив руки, его взгляд скользнул от бинтов на руке Сэнку к Луне, которая, завидев декана, тут же поспешно ретировалась, бросив на прощание через плечо робкое «До понедельника, профессор!». Дверь закрылась. В аудитории повисла неприятная тишина. — …Ишигами, — наконец начал Ксено. Его голос был ровным и отстранённым, но в нём не слышалось привычной жёсткости. — Хьюстон, — Сэнку ухмыльнулся, но улыбка получилась какой-то натянутой. — Какими судьбами? Ксено хмыкнул, не удостоив Сэнку хоть сколько-то внятным ответом, и вместо этого шагнул ближе, его взгляд прилип к бинтам на запястье. Ксено нахмурился. — Ты что-нибудь с этим делаешь? Вопрос повис в воздухе, и Сэнку почувствовал, как кожа будто холодеет, а в груди что-то отчаянно сжимается. Что Ксено имел в виду? Запрещал ли он ему вообще что-то предпринимать? Или, наоборот, намекал, что пора бы уже? А может, это его какая-то ловушка — проверка, не нарушает ли он условия отстранения? Надо вспомнить их разговор. И соглашение о неразглашении. — Эм… Делаю ли я что-то? — растянул Сэнку, повторяя вопрос, чтобы выиграть немного времени, пока его мозг лихорадочно перебирал варианты ответа, словно в какой-то глупой телевикторине. Он невольно оттянул вниз рукав рубашки, словно бинты могли каким-то образом сами по себе выдать его тайные эксперименты в гараже. — Если ты про зону окаменения — то, ну, да? Мажу увлажняющим кремом. Антисептиком обрабатываю. Или о чём ты? Ксено не моргнул. Его взгляд — чёрный и холодный, аналитический, будто сканирующий Сэнку на молекулярном уровне — не дрогнул. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — он произнёс это тихо, но каждый звук его голоса будто вспарывал Сэнку кожу. — Ты работаешь над этим? Сердце болезненно ёкнуло. Так вот оно что. Ну, конечно. — Мне запрещено работать над этим, — он сделал на слове особое ударение, чувствуя, как горечь стремительно поднимается вверх по горлу. — Ты ведь сам добился, чтобы мне закрыли доступ ко всем данным, ко всем образцам, ко всему, что связано с «Медузой». Помнишь? «Нарушение протокола, несанкционированные эксперименты, угроза репутации проекта», бла-бла-бла, — он едва не скривился, но вовремя поймал себя на этом и сумел-таки удержать лицо. Ксено на секунду замер, поджал губы, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — может, вина? Но уже в следующий момент его лицо снова стало непроницаемым и пустым. — Я спрашиваю не о лаборатории, Сэнку. Я спрашиваю о тебе. Тишина стала ещё гуще. Сэнку едва не вскинул брови: он волнуется? Серьёзно? Да нет, бред какой-то, не может быть. Ксено не волнуется. Ксено контролирует. Всегда. — Ну, со мной-то всё понятно, — он дёрнул подбородком. — А что делаете вы? — Сэнку в режиме реального времени ощущал, как с каждым словом, с каждой мыслью раздражение всё больше прорывалось сквозь осторожность. — Я так понимаю, ты пришёл проверить, не колдую ли я в подполье над решением проблемы, которую ты предпочитаешь игнорировать? Или, может, ты хочешь сказать, «Медуза» готова к клиническим испытаниям, и тебе просто нужно удостовериться, что я не подпорчу тебе статистику, превратившись в памятник раньше срока? Ксено опасно сощурился. — Ты прекрасно знаешь, что проект не будет запущен без устранения побочных эффектов, несмотря на сроки- — О, правда? — Сэнку фыркнул, но получилось не презрительно, а как-то почти истерично. — А я-то думал, что «небольшая минерализация у птиц — это допустимые издержки», или как ты там сказал в отчёте для инвесторов? Версия правды успела измениться? — Я что-то не понял, ты ещё смеешь на меня наезжать? — Хьюстон резко шагнул вперёд, и Сэнку инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о край стола. — Ты вообще понимаешь, что твоя самодеятельность поставила под удар весь проект?! Ты ввёл себе экспериментальный препарат без моего одобрения, ты нарушил все возможные протоколы, а теперь сидишь здесь, разглагольствуешь о правде, будто ты тут единственный, кому есть дело до последствий! Сэнку почувствовал, как его собственная ярость с новой мощью вспыхивает в ответ. — Я единственный, для кого эти последствия уже наступили! — он резко поднял волосы и оттянул вниз ворот рубашки, где чётко прослеживались ломкие зигзагообразные прожилки серой минеральной ткани. — Видишь это? Это не «побочный эффект», дорогой начальник, это необратимый процесс, о котором ты знал и который скрывал! Ксено замер. Его дыхание стало рваным, неровным, и на мгновение Сэнку показалось, что он увидел в его глазах ужас — но потом тот резко отвернулся. — Напоминаю тебе, Сэнку, что ты не имеешь права даже упоминать «Медузу». Нигде и никогда, — его низкий голос снова стал ледяным. — Если я узнаю, что ты хоть что-то пытаешься исправить своими жалкими кустарными методами — тебе будет грозить не только увольнение. Ты уничтожишь всё, над чем мы вместе работали. Насколько я тебя знаю, ты не посмеешь этого допустить. Ведь так? Уничтожишь? Что это вообще означало? Это была угроза? Признание? Взывание к совести? Какого хрена?! Но Ксено уже шёл к двери. — Жди звонка от юристов, — бросил он через плечо. — Они подготовят новые документы о неразглашении. Дверь за ним захлопнулась, а Сэнку остался стоять один посреди пустой аудитории. И что это, блядь, было? Кажется, Ксено чего-то боялся. Но чего? Того, что Сэнку умрёт? Или того, что он выживет? Он глубоко вдохнул, потом выдохнул, стараясь усилием воли унять дрожь в руках, и тряхнул головой. — Ладно, — подумал он, глядя на часы. — Сегодня пятница. Сегодня Хэллоуин. Сегодня ничто, блядь, не испортит мне настроения. Пошли все на хуй, и Хьюстон — первый. Если Сэнку так решил, то иначе быть не могло. Он ждал этот вечер целую неделю — и вечер будет потрясающим, понятно тебе, Вселенная? ••• Перед тем как отправиться в бар, Сэнку долго стоял перед зеркалом, разглядывая свою шею. Прожилки минерализации теперь расходились от затылка к ключицам, словно корни дерева. Если приглядеться, под кожей даже там, где ещё не было окаменелости, в некоторых местах уже угадывался слабый сероватый оттенок — будто его тело медленно покрывалось инеем изнутри. Он потрогал пальцами участок возле сонной артерии — кожа там была холодной и неестественно гладкой, как отполированный камень, но всё ещё оставалась кожей. — Ладно, — пробормотал он сам себе. — Пока ещё не садовый гном. На Хэллоуин пойдёт. Сэнку принял волевое решение надеть тёмно-бордовую рубашку («красный тебе к лицу» — эхом прозвучало в голове) и поднять повыше воротник. Юдзу, заражённая энтузиазмом своего всей душой обожающего праздники мужа, соорудила для него вампирский плащ — и угрожала обмазать каким-то там хайлайтером, чтобы он якобы сиял издалека. Он попытался приклеить себе накладные вампирские зубы, мысленно позавидовав острым клыкам Гена, которому, очевидно, не нужно было прилагать таких жалких усилий для достоверного грима, и соорудил из волос полупучок. Нет, не потому, что в прошлый раз Ген сказал, что ему бы пошла такая причёска. Сэнку сам мог решить, что ему шло, а что — нет. Вот твидовые пиджаки — однозначно да, что бы этот доблестный блюститель полиции моды ни говорил, но сегодня стоило обойтись без них… Бар в ночь Хэллоуина напоминал безумный гибрид лаборатории средневекового алхимика и цирка-шапито. Гирлянды в виде паутины свисали с потолка, тыквы с вырезанными рожицами мерцали оранжевым светом, а бармен за стойкой в костюме зомби неумело жонглировал стеклянными глазными яблоками, судя по всему, наполненными мартини. Сэнку нервно оглядывал зал, сидя за столиком, то и дело поправляя накладные клыки — и стоически пытаясь вынести, как Юдзу деловито размазывала ему по скулам какие-то вкусно пахнущие блёстки, что заставляли его кожу серебристо мерцать, как у героя подросткового романа. — Да не ёрзай ты хоть минуту! — Юдзу шикнула на него, тыкнув кисточкой по носу. — Не могу, щекотно! — буркнул Сэнку. В руки ему сунули крошечное зеркальце, и он скептичным взглядом себя осмотрел. Ладно, выглядело неплохо… — Ты похож на вампира, которого выгнали из клана за неподходящий дресс-код, — фыркнул Тайджу, отхлёбывая свой коктейль. — Ой, да ладно тебе, — Юдзуриха поправила Сэнку волосы и, наконец, успокоилась. — Он очень милый! Хром хохотнул. — Милый? Он выглядит, как Эдвард Каллен после трёх дней запоя… Сэнку хотел было ответить, но в следующий момент толпа расступилась, будто по волшебству — и все, включая его, замерли. Потому что там, среди людей, появился Ген. И, кажется, Сэнку немного забыл, как дышать. Или не немного. В любом случае, его судорожных кряхтений в попытке разжиться кислородом из-за приступа восхищённого шока никто не заметил, так что это было не важно. Важно то, что Ген был просто неземным. Нереальным. Совершенно непостижимым. И, да, назвать его наряд просто «костюмом летучей мыши» было бы слишком скромным определением. Чёрные кожаные брюки облегали его ноги так плотно, что вообще не оставляли простора воображению. Полупрозрачная рубашка с вырезом прямо до солнечного сплетения открывала бледную, почти фарфоровую кожу, подсвеченную таким мерцающим серебряным пигментом, будто та была поцелована лунным светом. Очаровательные пушистые ушки на голове в купе с хищным, но деликатным гримом и без того делали Гена чем-то таинственным и мифическим, но главным волшебством его облика, безусловно, были крылья — не дурацкие резиновые накладки, как у большинства из здесь присутствующих, а настоящий шедевр рукотворного искусства, который превращал его в нечто потустороннее. Крылья будто выросли из самой тени: широкие, с изящно изогнутыми «пальцами» каркаса, обтянутыми тончайшим чёрным латексом. Перепонки были полупрозрачными, и когда неоновый свет бара по ним скользил, казалось, что сквозь матовую поверхность проступали прожилки, словно у настоящей летучей мыши. Каждое движение его рук, пока Ген пробирался сквозь толпу, бросая тут и там кокетливые улыбки, заставляло крылья трепетать: проволочные «суставы» казались такими гибкими, что почти живыми. Латексные перепонки мягко переходили в узкие, почти незаметные петли вокруг запястий, при каждом взмахе эти петли натягивались — и тогда казалось, что крылья вырастают прямо из его пальцев — тонких, хрупких, с длинными блестящими ногтями. — Обалдеть! — ахнула Юдзу, прикрыв ладошкой рот. — Вот это работа! Интересно, как это сделано? Вот это человек действительно заморочился, не то что мы… Хром присвистнул, совершенно бесцеремонно, а Тайджу деликатно промолчал, но Сэнку заметил, как его взгляд оценивающе скользнул по фигуре Гена с головы до бесконечно длинных ног. Ген, словно чувствуя, что на него пялятся, медленно обвёл бар взглядом — и, заметив Сэнку, улыбнулся так, что сердце затрепетало, совершило кульбит и забилось в три раза чаще. — Эй! Ген! — замахал он ему, просто чтобы хоть что-то делать — и, желательно, при этом не умереть от разрыва аорты. — Мы здесь! — тот смело зашагал к их столику, и с каждой секундой дышать становилось сложнее. Как только Ген остановился в полуметре, Сэнку прочистил горло и жестом обвёл друзей, стараясь говорить как можно небрежнее. — Ген, знакомься, это Тайджу, Юдзу и Хром. Ребята, знакомьтесь, это Ген. — Очень приятно! — Ген склонил голову с мягкой улыбкой, и его крылья слегка дрогнули, отбрасывая блики на стены. — Сэнку-чан мне много о вас рассказывал. — Правда? — Хром отупело моргнул. — А о тебе он ничего не говорил… Кто ты, чувак? Тайджу энергично закивал. — Да, я даже не знал, что у Сэнку есть какие-то друзья кроме нас… — Прекратите меня позорить… — Действительно! — шикнула на них Юдзу. — Ген, ты потрясающе выглядишь! Кто делал тебе костюм? Сэнку не был уверен, что однажды сумеет стать свидетелем этой сцены, но Ген неожиданно засмущался, и это было самым очаровательным зрелищем за всё время их с ним знакомства. — Спасибо, — он улыбнулся широко и искренне, застенчиво поправляя длинную белую прядь волос. — Я сам это мастерил! — Серьёзно?! Восхитительная работа! — то, как Юдзуриха обожала рукодельничать, было отдельным анекдотом в их компании. Не удивительно, что она так обрадовалась, увидев столь кропотливое мастерство. — О, благодарю! — подмигнул ей Ген. — Ты тоже фантастически выглядишь, Юдзу-чан! Из тебя вышла чудесная хирург-убийца, или как ещё назвать твой образ? — Юдзуриха рассмеялась — её костюм и правда напоминал что-то среднее между готической медсестрой и маньяком со скальпелем. И ей невероятно это подходило, на удивление. Ген повернулся к Тайджу. — А ты, дружочек, ну просто идеальный монстр Франкенштейна. Особенно шрамы удались! — Тайджу просиял — его монстрообразный грим с болтами на шее и неестественно зелёным оттенком кожи, наконец, высоко оценили, и это явно было всё, чего здоровяк желал. — Ну, а я? — Хром подался вперёд, окидывая жестом свой костюм средневекового инквизитора. — Выглядишь так, будто вот-вот сожжёшь кого-нибудь на костре, — ухмыльнулся Ген. — Мне нравится! Сэнку хмыкнул, выгнув бровь в дразнящей усмешке. — А что про меня скажешь? Ген демонстративно медленно осмотрел его с ног до головы — и очень вежливо улыбнулся. — Плащ Дракулы, блёстки Каллена и желейные клыки? Очень мило, Сэнку-чан, — его голос сочился сарказмом. — Мило?! — Ну, да. Я бы заказал тебя на детский утренник, или типа того… — с напускной деликатностью пояснил он. Тайджу громко фыркнул в свой коктейль. — Кстати, да! — Предатели, — Сэнку скрестил руки на груди. — Я хотел быть страшным, а не милым! — Ну, тогда тебе стоило обратиться к куда более древним мифам, дружочек, — томно мурлыкнул Ген, усевшись рядом. Его крыло случайно задело плечо Сэнку, оставив лёгкое и невесомое покалывание на коже. — Все эти секси-вампиры в плащах родились относительно недавно. — Погоди, но легенды о кровососущих мертвецах появились ещё в Древнем Египте… — Да, но их образ был совершенно другим! — Ген снова украл у Сэнку бокал с напитком и покрутил его в руках. — То были жуткие твари, которыми пугали малышей, чтобы не гуляли по ночам. Но знаете ли вы, что знакомый нам образ сексуального интеллигента в длинном плаще, — он демонстративно покосился на Сэнку, и Юдзуриха захихикала, — придумал сам лорд Байрон? — Серьёзно? — Хром ошалело подался вперёд. — Байрон?! — Да, представь себе! — мурлыкнул Ген, лениво водя пальцем по краю бокала, оставляя следы на запотевшем стекле. В тусклом свете барных ламп его кожа казалась почти прозрачной, а глаза — слишком блестящими, слишком подвижными, слишком манящими… — Вообще, всё началось с одного мощного извержения в 1815 году. Где-то в Индонезии вулкан Тамбора неожиданно решил проснуться — и устроил апокалипсис. — О, кажется, я понял, почему вы с Сэнку подружились, — фыркнул Тайджу, но тут же замолчал под взглядом Юдзу. Сэнку же подхватил его рассказ, тут же сообразив, о чём говорил Ген. — Да, это было одно из самых ужасающих извержений в истории! Его выброс равнялся силе десяти тысяч ядерных бомб, — кивнул он, замечая, как Ген слегка наклонился вперёд, будто этот факт его действительно заинтересовал. — Пепел поднялся в атмосферу и заслонил солнце, а следующий 1816 год вошёл в историю как «год без лета». Температура по всей планете стремительно падала, весь урожай погиб, начался сильный голод… — Бр-р, — Хром поморщился. — Жуть, конечно, но при чём тут вампиры? — А при том, — Ген ухмыльнулся, махнув рукой в сторону Сэнку, будто продолжая его мысль, — что именно тогда, на берегу Женевского озера, компания из четырёх изобретательных богатеньких бездельников — лорд Байрон, его врач Полидори, юная Мэри Шелли и её никому не известный муж — сидели у камина, распивали винишко и развлекались тем, что придумывали страшилки. Они-то думали потусить, отдохнуть, но лето выдалось жутко холодным, помните? И они ради веселья устроили себе маленький челлендж по написанию жутких историй. Так, Мэри Шелли создала своего «Франкенштейна», а Байрон набросал историю про секси-аристократа-вампира, но поленился её заканчивать. Спустя время его врач Джон Полидори взял эти заметки и развил их в рассказ «Вампир». Так родился первый литературный вампир, каковых ещё не видел свет — элегантный, харизматичный и опасный, — он томно понизил голос. — Не какой-то там жуткий монстр из могилы, а обаятельный хищник с человеческим лицом, — Ген медленно улыбнулся, обводя всю компанию взглядом. — Байрон вместе с Полидори всё изменили. По воле их фантазии типичный вампир стал красавчиком, коварным соблазнителем, томным интеллигентом, который втирался в доверие, а потом высасывал из людей жизнь. Буквально. — Ага, а потом даже этих коварных интеллигентов измазали блёстками, и вообще никакой жути от них не осталось, — хохотнул Хром, бросая взгляд на Сэнку. — Отъебись, ладно? — фыркнул он. — Это даже не моя идея! Ген рассмеялся, обнажая свои клыки. Сэнку в очередной раз им позавидовал. — А знаете, что в этих вампирских легендах самое смешное? — продолжил он начатую Геном тему, которую находил чрезвычайно занимательной, на самом-то деле. — У нас ведь даже есть настоящие исторические записи о, так сказать, вампирской эпидемии. В 1725 году в маленькой сербской деревушке умер некий Пётр Благоевич. Казалось бы, ну, умер и умер, люди умирают каждый день, вот только через несколько дней после его смерти местные начали говорить, что видели Благоевича не во сне. Что он якобы ночью заходил в их дома, подходил к их постелям, шептал что-то людям — и те умирали. — Чё, внатуре? — ахнул Тайджу. — Внатуре! — кивнул Сэнку. — Напоминаю, это официальные исторические записи! Короче, все начали бегать, орать «вампир, да это же вампир!», жертв становилось всё больше, девять человек за неделю, для тех времён — настоящая эпидемия. И у всех одни и те же симптомы — слабость, бледность, будто из них кто-то выпил всю кровь. И на смертном одре все жертвы якобы хрипели, мол, «это всё Благоевич!»… — И что они сделали? Ген хмыкнул. — Решили убить убийцу, конечно же. — Бинго! Сто миллиардов очков тебе, — щёлкнул пальцами Сэнку. — Очевидно, сельчане собрались с духом, взяли в руки лопаты и потопали к месту захоронения. Они вскрыли могилу, там, конечно, лежало тело Благоевича, и… согласно официальным записям, я напоминаю… оно выглядело как живое. Глаза закрыты, кожа гладкая, ногти на руках отросли, а на губах — свежая кровь. Местные такие — ну, пиздец, точно вампир, — и всадили осиновый кол трупу в сердце. — Классика, — хмыкнул Ген. Все остальные закивали. — Ещё сжечь его надо было, для полного эффекта, — со знанием дела добавил Хром. — Чтобы наверняка! Сэнку фыркнул. В совокупности с его костюмом инквизитора фраза звучала ну очень уж конгруэнтно. — Да, и самое крутое во всём этом то, что это не байка из сарафанного радио, а официальные записи. Приехала комиссия из Австрии — и описала всё, что там произошло. Подозрения, вскрытие могилы, кровь на губах и даже ритуал уничтожения. Этот отчёт они отправили в Вену, а оттуда он разлетелся по всей Европе. Люди читали — и, конечно, впадали в ужас. История Петра Благоевича стала первой широко известной вампирской байкой, попавшей в газетные заголовки. Он, можно сказать, стал первой вампирской звездой. Эдакий Эдвард Каллен из эпохи просвещения. — Но, погоди, — перебила Юдзу. — Мы же знаем, что вампиров не существует. Что там произошло на самом деле? — Да хрен его знает, — хмыкнул Сэнку, пожав плечами. — Тело Благоевича могло сохраниться из-за особенностей местного климата. Да и прошло не так много времени — его похоронили буквально в день смерти, против всех христианских традиций, и это могло подогреть у людей суеверия. А кровь на губах вообще очень просто объясняется… — Ага, кровь из организма выдавливают газы, которые накапливаются в теле после смерти! — кровожадно закивала Юдзуриха. — Там такое может быть, прямо жуть… — мечтательно добавила она, и Сэнку отстранённо подумал, что хирурги — очень, очень специфические люди. Тайджу присвистнул, помолчал, переваривая информацию, но потом опять нахмурился. — Это всё конечно очень интересно, но ведь Граф Дракула — это реальный чувак из Румынии! Влад Цепеш! Я точно знаю, я читал! — Не читал, а смотрел видос на Ютубе… — Не важно! Ген хихикнул и повёл плечами. — Влад Цепеш — это лишь прообраз Графа Дракулы. Эдакий символ восточной угрозы для викторианской Англии, который вовремя увидел и использовал Брэм Стокер. Британцы тогда как раз вписались в Крымскую войну, начался политический кризис, в Лондон понаехало куча мигрантов… «Дракула» задумывался скорее как политическое высказывание, нежели как мифический роман, но народу зашло не это, а готика, красотки и аллюзии на секс, — хмыкнул он, поиграв бровями. Юдзу снова хихикнула, а Хром откровенно заржал. — В викторианской Англии секс вообще был жутчайшим табу, а Дракула стал воплощением всех тайных запретных желаний. Его жертвы теряли контроль, становились чувственными, «неприличными», раскрепощёнными. Для общества того времени это был настоящий шок… — Ген задумчиво провёл пальцем по краю бокала. Сэнку почувствовал, как в горле у него пересохло. Ртутные глаза медленно поднялись на него, и вниз по позвоночнику снова пробежал табун мурашек. Что-то тут стало жарковато, нет? Может, душно? Стоит открыть окно… — А теперь посмотрите на всех современных вампиров. Лестат из «Интервью с вампиром» — трагичный, харизматичный мудак, которому хочется отдаться добровольно. Эдвард из «Сумерек» — романтичный герой для подростков… — Даже Билл Скарсгард в «Носферату», — добавила Юдзу. — Жуткий, но… притягательный. — Вот именно, — Ген улыбнулся. — Вампиры меняются, потому что меняемся мы. Они отражают наши страхи, желания и табу. — А ещё они зачем-то парадоксально сексуальны, — пробормотал Сэнку, невольно глядя на Гена и на его блестящие жемчужные клыки. Тот замер, затем медленно наклонился к нему, так близко, что Сэнку почувствовал холодок его кожи. — Это потому, что соблазнение — их главное оружие, — прошептал Ген, мрачно блеснув глазами. — Они не просто пьют кровь… они пьют тебя. И тебе этого хочется. Не так ли, Сэнку-чан? Над столом повисла тишина. Сэнку нервно сглотнул, не отрывая взгляда от ртутных радужек. В животе разрастался какой-то странноватый сладкий спазм, сердце под рёбрами стучало гулко, громко и с оттягом, он медленно облизнул пересохшие губы, заметив, как кошачьи глаза невольно скользнули вниз- — Ладно, хватит страшилок! — Тайджу внезапно хлопнул ладонью, полез под стол и вытащил завёрнутую в фольгу коробку. — Кто хочет мой фирменный тыквенный пирог? Я много тренировался и, наконец, достиг совершенства! — Тайджу! — Юдзуриха ахнула, хлопнув его по руке. — Мы же в баре! Здесь есть своя еда! Зачем ты его с собой притащил? — Ну и что? — здоровяк же тем временем уже невозмутимо разворачивал фольгу, выпуская в воздух сладкий пряный аромат. — Мой пирог в сто тысяч раз лучше их замороженных наггетсов! — Он прав, — хмыкнул Хром, тут же протягивая руку. — Давай сюда. Сэнку тоже не удержался и взял кусочек. Пирог и правда был идеальным — с хрустящей корочкой и мягкой, тающей во рту начинкой. Тайджу постарался на славу, не зря полтора месяца оттачивал мастерство! — Ген? — Тайджу протянул коробку в его сторону. — Тебе кусочек? Но Ген лишь вежливо покачал головой. — Спасибо, но у меня аллергия на тыкву. — Серьёзно? — озадаченно нахмурился здоровяк. — Тогда, может, что-то другое? У меня ещё печенье есть… — Я в порядке, правда, — улыбнулся Ген, но его взгляд неловко скользнул в сторону, будто он избегал прямого контакта. — Приятного вам аппетита, уверен, что это очень вкусно- — Ну же, давай печенье? В нём точно нет тыквы! Или, может, картошки тебе заказать- — Спасибо, но мне не нужно- — Но- — Тайджу, да отстань ты от человека! Он вообще ничего не ест, — неожиданно для самого себя встрял Сэнку. Ген источал такие очевидные флюиды дискомфорта, что его срочно и необходимо было защитить от яростного акта тайджувской заботы. — Ни разу не видел, чтобы он что-то жевал, — зачем-то добавил Сэнку, и компания замерла. — …Воу, — Хром медленно вскинул брови. — Ты ничего не ешь, ничего не пьёшь, у тебя настоящие клыки и крылья летучей мыши… Ген, ты что, вампир? — понизив голос, прошептал он, но не выдержал собственного саспенса и заржал. — Может быть, — хихикнул Ген вслед за ним и обнажил свои клыки. — Бу-у-у, бойся меня, Хром-чан! В ночь Хэллоуина нечисть может бродить свободно! Все засмеялись, оживлённо защебетали, принялись что-то ещё обсуждать — кроме Сэнку. Где-то в очень далёком осколке его сознания мелькнула неоформленная, странная, но очень, очень навязчивая мысль. А что, если… Нет, нет. Конечно, нет. Это же глупо. …но?.. Он тряхнул головой, возвращаясь в беседу. Что за бред опять в голову лезет? Это всё влияние его воспалённой фантазии. Он сюда пришёл повеселиться, верно? Значит, он будет веселиться! И Юдзу как раз потащила всех на танцпол. Это было феерически. Нет, правда. Сэнку, обычно довольно сдержанный в проявлении своих эмоций, тем более, в физических проявлениях, каким-то образом смеялся громче всех — и его смех тонул в ритмах музыки, когда они с Тайджу и Хромом разыгрывали на троих дурацкие сценки в духе «танцы прогнивших зомби». Даже Юдзуриха, всегда такая уравновешенная и серьёзная, не удержалась и присоединилась к их безумию, отжигая, как в старые добрые подростковые времена. Сэнку не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько… лёгким. Будто каменная тяжесть, медленно расползавшаяся по его телу, на несколько часов отступила. Он шутил, танцевал, подкалывал друзей — и чувствовал себя по-настоящему свободным. — Ладно, мне уже пора, — спустя ещё пару часов Юдзу, тяжело вздохнув, встала и хлопнула мужа по плечу. — Если я сейчас не лягу, завтра на дежурстве усну прямо во время операции. Пойдём, Тайджу? — Да-да, и мне тоже пора, — Хром поднялся следом, лениво потягиваясь. — Завтра же ещё целый день впереди… — А вы как? — Тайджу уставился на Сэнку — и на Гена, явно ожидая, что те тоже поднимутся. — Идёте? Сэнку колебался. Уйти? Остаться? С одной стороны, было поздно, с другой — как бы ни было весело и здорово в компании, ему отчаянно хотелось побыть с Геном наедине… — Я ещё задержусь, — очень кстати улыбнулся Ген, опережая его мысли. — Спокойной вам ночи, ребята! Рад был познакомиться. Сэнку тут же закивал. — Да, я тоже пока останусь. Ага. Тайджу понимающе хмыкнул, Юдзуриха мягко улыбнулась, а Хром просто глупо похабно ощерился, как настоящий дебил. — Ну, конечно. Веселись, мой вечно одинокий друг! — он поиграл бровями в сторону Гена. — Только не превратись к утру в летучую мышь, окей? — Пошёл ты! В конце концов, они все ушли… И Сэнку с Геном снова остались вдвоём. Как и в любой другой пятничный вечер. Это казалось чем-то невероятно правильным. Ген откинулся на спинку стула, его латексные крылья мягко сложились за спиной, а бледные пальцы лениво водили по краю пустого бокала. В полумраке мрачного освещения его глаза казались ещё ярче — ртутные, непостижимые, затягивающие, как настоящий водоворот… Сэнку внезапно осознал, что слишком долго молчит. Что он просто смотрит. Что его собственные пальцы нервно барабанят по столу, а в груди стучит что-то горячее, беспокойное, но не злое — скорее, сладкое, тоскливо-восхитительное-… — Ты сегодня прямо-таки сияешь, Сэнку-чан, — наконец произнёс Ген, и его голос прозвучал так тихо и интимно, что что-то внутри у Сэнку радостно затрепетало. Он наклонился чуть ближе, и холодок его кожи смешался с теплом барного воздуха. — Что же заставило тебя пребывать в столь тошнотворно хорошем расположении духа? Неужели ты так сильно любишь Хэллоуин? — Ген дразняще сощурился, и Сэнку тихо рассмеялся. Он откинулся на спинку стула. Сиял ли он? Пожалуй, это даже мягко сказано. Он, кажется, светился, будто глупый светильник из тыквы на входе в бар. И дело было не только в блёстках, которые Юдзу размазала ему по скулам, хотя и они, конечно, добавляли эффекта, — дело было в том, как сильно он ждал этот вечер — и вечер не разочаровал. — Ты знаешь, у меня вот с самого утра хорошее настроение, — хмыкнул он, не в силах не улыбаться, глядя Гену в глаза. — Ничто сегодня не могло меня расстроить. Ксено очень пытался, конечно, даже припёрся ко мне в аудиторию после лекции, но у него ничего не вышло-… Ген моргнул, немного нахмурившись. — Погоди. Ксено? — Да? Ну, мой крёстный, помнишь, я тебе говорил-… — Стоп, стоп… — Ген поднял палец, прерывая его слова. — Какого хрена твой крёстный припёрся в университет? К тебе на работу? Сэнку тоже моргнул. Разве они это не обсуждали? Разве он никогда раньше не говорил о всех ролях Хьюстона в его жизни? — Потому что… он декан факультета? — Сэнку озадаченно поднял брови. — И мой научный руководитель. И бывший начальник. Ген склонил голову вбок и наклонился вперёд. Его крылья за спиной слегка дрогнули. — И этот же самый человек — твой крёстный? Я правильно понимаю? Сэнку почувствовал, как где-то под кожей пробежал противный холодок. Он пока не понимал, в чём дело, но тон, которым Ген задавал вопросы, не сулил ничего хорошего. — Ну… да? — Ты серьёзно? — Ген уставился на него с таким видом, будто Сэнку только что признался, что верит в теорию плоской Земли. — И ты буквально ни разу не упомянул, что человек, который разрушил твою карьеру, — это тот же самый человек, который должен был тебя защищать? Сэнку немного поёрзал. Становилось некомфортно. — Я… полагал, это очевидно? — Очевидно? — Ген снова резко подался назад, вскинув брови в неодобрении. — Сэнку-чан, дорогой, давай проясним. Ты говоришь мне, что мужчина, который имел над тобой власть — и как начальник, и как семья, — использовал и то, и другое, чтобы разрушить тебя, а не помочь тебе, когда тебе была нужна его поддержка? — Я не понимаю, к чему ты клонишь… — К тому, что человек, который почти разрушил твою карьеру, буквально тебя вырастил. И тебя это, кажется, не смущает. Ты не думаешь, что это как-то повлияло на всю эту историю с работой над вашей сывороткой? — Наши отношения в лаборатории были строго профессиональными, — резко ответил Сэнку. — Мы всегда умели разделять работу и семью. Да, большую часть подростковой жизни, с тех пор, когда Бьякуя женился, я провёл у Хьюстона, но это не значит, что он ко мне не объективен — ну, или я к нему… — по тому, как подозрительно сузились глаза Гена, тот явно не купился на эту ложь. — Я имею в виду, когда это было важно, — поспешил добавить Сэнку, — я чётко соблюдал субординацию. Мы же не афишировали своё родство. Да и, как бы, это не совсем родство. — Это был секрет? — внезапно спросил Ген. — Что? — Ваше родство, мой наивный друг. Не отставай от сути, — Ген цокнул языком. — Твои коллеги знали, что их начальник — твой крёстный отец? Сэнку сам не понял, как покраснел, и глубоко вдохнул, стараясь сохранить спокойный и ровный голос. — Ну… да? Да что в этом такого, я не понимаю! Мне не нравится, куда катится этот разговор, мы можем сменить тему? — Нет, — Ген наклонился вперёд ещё ближе, пристально глядя прямо Сэнку в глаза, — потому что ты, кажется, не осознаёшь ситуацию, в которой оказался. Но давай удостоверимся, что я всё правильно понимаю. Итак, у нас есть человек, способный разрушить твою карьеру, — он начал загибать пальцы. — Он же часто заменял тебе отца, в чём-то даже вырастил тебя, с самой юности наставляя и ведя за собой, создав там самым паттерн беспрекословного подчинения — и вся твоя команда знала об этих ваших детско-родительских отношениях. Сэнку попытался было возразить, мол, не было там никакого беспрекословного подчинения, но Ген уже продолжал. — Этот человек начинает давить на тебя сроками, которые ты не можешь выполнить. Он начинает взывать к твоей гордости, к твоей любви к работе, начинает подначивать тебя забить на какие-то важные вещи — но при этом, если что-то идёт не так, тут же на эти вещи ссылается… Ты советовался с кем-то из команды перед тем, как вводить себе сыворотку? С тем же Хромом, например? — Я не вижу связи… — Ты сказал хоть кому-то, что именно ты собираешься сделать? — потребовал ответа Ген. — Нет! — Сэнку стиснул зубы. — Не сказал. — Почему? — Потому что они рассказали бы Ксено! — он раздражённо всплеснул руками. — Хром толком не знал ничего, но всё равно проболтался. Если бы я сказал команде, что собираюсь делать, кто-нибудь бы точно доложил… — Но ведь это ты возглавлял проект, — настаивал Ген. — Ты был их начальником. И ты говорил, что нужны нормальные испытания. Почему они не стали бы тебя слушать? Это же так логично, провести контролируемый эксперимент со страховкой, с командой, готовой подхватить тебя, если что-то пойдёт не так… Сэнку открыл рот, но слова застряли в горле, и он снова его закрыл. Да, он действительно настаивал на нормальных испытаниях. Он пытался их добиться. Он хотел этого. Но… — Я думал об этом, — выдохнул Сэнку. — Но сроки поджимали, и я знал, что Ксено не одобрит затягивание проекта, — он внезапно почувствовал подкатывающую к горлу тошноту. — Он отверг моё первое предложение о дополнительных тестах. И второе тоже. Но я не… Я не мог допустить, чтобы препарат выводили на рынок без клинических испытаний. Но Ксено так вцепился в эти гранты, блядь! С ним невозможно спорить! Как только он принимает хоть какое-то окончательное решение — всё. Его не переубедишь! Он всегда, сука, прав, и готов растоптать любого, кто в этом хоть на секунду усомнится! Я знал, что он не станет меня слушать и предпочёл рискнуть. Сам, не вмешивая в это больше никого. — Угу. Значит, на тебя давил человек, который имел над тобой буквально всю возможную власть, все рычаги давления, начиная личностными и заканчивая профессиональными, при этом у тебя не было адекватной поддержки команды, потому что они либо были запуганы, либо видели в тебе «непо-бейби-любимчика начальника», у тебя не было поддержки от человека, который раньше всегда наставлял и направлял, и ты остался один в отчаянии с ощущением надвигающейся грантовой катастрофы. Так? Взгляд Гена был настолько пронзительным, настолько искренним, настолько обеспокоенным, что, кажется, застал Сэнку врасплох. — Кажется, так… — Но тогда что ещё ты мог сделать? — Я… — он замешкался. — Я мог сделать много чего. Как бы то ни было, я всё равно был не прав, понимаешь? Это моя вина, Ген. То, что со мной случилось — это следствие моей гордыни. Моих непомерных амбиций. Никто, кроме меня, не виноват. — Ну, ты, конечно, безусловно, умеешь быть высокомерным, самодовольным, эгоистичным и непостижимо раздражающим, — Ген откинулся на спинку стула, скучающе взмахнув рукой, — но это не только твоя вина. Услышь меня, Сэнку-чан. Тебя просто не должны были ставить в подобную ситуацию. В том, что с тобой случилось, он сам виноват не меньше, но расплачиваешься почему-то только ты. Какого хрена? Сэнку уставился в бокал. Было ли это правдой? Делил ли Ксено вместе с ним часть вины за всё произошедшее? Можно ли было избежать всего этого пиздеца, если бы он хоть раз его нормально выслушал? С какой-то отстранённой досадой Сэнку вспомнил, как в детстве Ксено проверял его домашние задания. Как позже, в университете, с отеческим восторгом хвалил его исследования. Как говорил, что верит в него… И как уже потом, в лаборатории, сердито отвергал любые его опасения насчёт использования «Медузы». Позволил бы Ксено так обращаться с собой, окажись он на месте Сэнку? Да хрена с два. Ни за что. Он бы там такой скандал учинил… Чёрт. Ген был прав. — Я очень долго делал всё, о чём он говорил. Всё. И в учёбе, и в науке… И в жизни, — глаза почему-то неприятно затуманились, в носу защипало, и Сэнку поморщился. — Даже если я не… чёрт, — он ущипнул переносицу. Ген молчал. — И пока я был ниже по статусу, я ещё мог предлагать… идеи. Но потом моё право голоса почему-то куда-то исчезло. Даже если меня отстранили, допустим… — Сэнку провёл рукой по окаменевшему участку на шее, — разве они не должны теперь думать, как мне помочь? Да, я накосячил. Но это был их препарат! Над которым я работал! И теперь мне нельзя продолжать работу — и никто не собирается мне помогать. Меня просто выбросили… Это несправедливо. — Да, Сэнку-чан, — тихо согласился Ген. — Это очень несправедливо. Сэнку поднял взгляд, ожидая увидеть жалость. Вместо этого Ген выглядел просто… уставшим. Истощённым. Он протянул к нему руку ладонью вверх. Сэнку замешкался лишь на мгновение, прежде чем схватить эту хрупкую изящную ладонь. Его кожа была освобождающе-прохладной. Чёрт. Это ведь действительно была вина не только Сэнку. Ответственность следовало разделить. Почему только он должен страдать? Его рука, кажется, задрожала, и Ген сжал её чуть сильнее. Впервые за эти два месяца Сэнку позволил себе оплакать всё, что с тех пор потерял. Ген молчал, пока он шмыгал носом и утирал глаза, размазывая блёстки по щекам. Хватка нежной ладони была прохладной и твёрдой. Постепенно дыхание Сэнку выровнялось. — Спасибо, — сказал он, опуская руки. — Не за что, — фыркнул Ген, но без привычной едкости. — Кто-то ведь должен был открыть тебе глаза… — он замолчал, неловко потеребив петлю, за которую крылья цеплялись к запястью, и натянул свой рукав. Точно так же, как это делал утром Сэнку, пытаясь не показать бинты. Этот жест заставил Сэнку невольно нахмуриться. — Прости, что я испортил тебе настроение. Ты был таким весёлым и сияющим… — Нет, — Сэнку выдохнул. — Это было необходимо. Спасибо, что помог увидеть очевидное. Ген кивнул, его ртутные глаза отразили блики неоновых огней бара. В этом взгляде было что-то древнее и мудрое, чего Сэнку ещё не понимал, но уже начинал доверять. — И правда. Сразу было очевидно, что этот твой Ксено крайне неприятный персонаж. — Не надо так говорить, ты ведь его не знаешь… — Ну… скажем так, я о нём наслышан, — в его голосе скользнули металлические нотки. Сэнку вскинул брови, и Ген невозмутимо пожал плечами, как бы давая очередное очевидное объяснение. — «Биотех Хьюстон» уже давно во всех новостях, разве нет? — Ну, да… — Сэнку слабо улыбнулся и поднялся на ноги. — Ладно, вот теперь, полагаю, мне действительно стоит пойти домой, — он снова шмыгнул носом и потянулся за курткой. — Позволь мне тебя проводить, — Ген встал следом. — Или отвести к машине. Или куда там. У тебя же есть машина, да? Или ты на такси? — Да, машина у меня есть… — они вышли на улицу и обнаружили неожиданный снежный покров. Когда снег успел пойти? И почему так рано… Хотя, технически, уже ноябрь… — Хотя, возможно, нам придётся её откапывать. — Нам? О, нет, нет, дорогуша, я просто убежусь, что ты не потеряешься, и улизну обратно, даже не надейся склонить меня к физическому труду! Сэнку усмехнулся, натянул куртку плотнее и зашагал к парковке за баром. Ген же закатил глаза и снова натянул рукав. Видимо, конструкция крыльев за вечер чуток сломалась, и теперь те оттягивали рубашку вверх… Однако этот жест казался Сэнку странно знакомым по собственному опыту — и потому привлёк его внимание. Там, под манжетом рубашки, виднелся красный след. Он остановился, нахмурившись. — Ген? — М-м? — тот вопросительно вскинул брови. — Ты в порядке? — спросил Сэнку, делая шаг ближе. — Я? Почему я должен быть не в порядке? Это ведь не я все последние десять минут рыдал в баре… Сэнку не мог не отметить, что Ген, по сути, так и не ответил на вопрос. Он осторожно взял его за руку. — Сэнку-чан? — Ген нахмурился. — Что ты… Сэнку молча подтянул выше его рукав. Нет, это была не игра света — и, увы, не галлюцинация. На хрупком запястье была грубая, красная рана, что врезалась глубоко в плоть, опоясывая нежную кожу, такая яркая на фоне его бледности. — Какого хрена…