Mercury Mirage

— Какого хрена… — выдохнул Сэнку, с ужасом глядя на грубую, красную рану, что глубоко врезалась в плоть тоненького запястья, опоясывая нежную кожу Гена, тошнотворно-яркая на фоне его бледности. — Ген, что с тобой- Ген же вырвал руку из его хватки и зарычал. — Не трогай меня! — Нет, погоди, Ген, стой-… — Сэнку попытался снова схватить его, но Ген дёрнулся в сторону, словно ошпаренный. Что-то неприятное сжалось у Сэнку в груди, шок стремительно сменялся тревогой, заставляя сердце тоскливо сжиматься и биться с утроенной скоростью. — Что случилось? — О, ну, ты ведь знаешь, как это бывает, иногда, когда люди трахаются, оба сильно увлекаются, и секс заходит слишком далеко, — Ген резко и как-то очень неприятно улыбнулся, скривив губы. — И, знаешь ли, это не твоё дело, Сэнку-чан. Ступай домой и просто забудь об этом. Его слова звучали грубо, с почти жестокой издёвкой, но под этим ядовитым напылением со всей болезненной очевидностью скрывалось что-то большее. В самом плохом из смыслов. — Я, может, и не знаю всего, чем ты занимаешься по ночам, но я вижу, что это не просто синяк или, там, след от верёвки, — нахмурился Сэнку. — Это рана. Кто-то делает тебе больно?.. У тебя какие-то проблемы? Если тебе нужно безопасное место, Ген, просто скажи, я могу- — Сэнку-чан, всё в порядке, просто иди домой. — Да нет же, — как он мог просто пойти домой, когда Ген, очевидно, попал в беду?! — Послушай, если что-то происходит, всегда можно обратиться в полицию! — тот снова оскалился, и Сэнку примирительно замахал руками. — Ну, или, не в полицию! Например, Юдзу врач, и в их больнице есть какая-то служба помощи жертвам абьюза или типа того, так вот, давай- Но Ген его не дослушал. Он мельком огляделся по сторонам, быстро схватил Сэнку за лацканы пальто и с силой прижал к кирпичной стене. Сэнку замер, оборвавшись на полуслове, и уставился на Гена, широко раскрыв глаза — и абсолютно не понимая, что происходит. Бесцветные ртутные радужки мрачно и загадочно мерцали в свете фонарей, а ярость, что плескалась в них сейчас — незнакомая и пугающая, — обезоружила Сэнку едва ли эффективнее, чем удивительно крепкая для такого хрупкого тела хватка. Он нервно сглотнул, внезапно и очень остро осознав, как мало он на самом деле знал об этом человеке. — Не лезь не в своё дело, профессор, — прошипел Ген, наклонившись так близко, что Сэнку стало немного не по себе. — Понял? — Сэнку чувствовал, как бешено и оголтело сердце колотилось в его груди, как тошнота волнения подкрадывалась к желудку, как растерявшийся хмельной мозг лихорадочно подбирал выходы из столь незнакомой ему ситуации — и не мог оторвать взгляда от чарующих ртутных глаз, таких холодных и неживых в этот самый момент. Ген крепче сжал пальцы, ещё сильнее вдавив его в стену. Где-то в отдалённом краю сознания мелькнула мысль, что это были те же самые руки, что только что держали руки Сэнку в ласковом утешении, — но теперь они яростно нападали, пугая резкой сменой декораций. — Пожалуйста, Сэнку-чан, — голос Гена внезапно тоскливо дрогнул, и Сэнку окончательно перестал улавливать контекст происходящего, — скажи, что ты забудешь об этом маленьком эпизоде и больше не станешь задавать мне вопросов… Ген не наклонялся ближе, не атаковал дальше, не вдавливал его сильнее — просто держал Сэнку у стены и немигающим взглядом смотрел в глаза. Когда первый шок отступил, Сэнку сумел разглядеть, как болезненно Ген сжимал челюсти, как панически-широко были распахнуты его глаза, он даже мог почувствовать дрожь в этих самых руках — и медленно выдохнул. Под рёбрами плеснулась волна тоски. Это была не ярость. Ген не был зол на него. Это был страх. Сэнку расслабился в его хватке и покачал головой. — Я не могу, — тихо ответил он. — Ты слишком мне нравишься, чтобы я смирился с мыслью, что тебе больно. Ген зарычал в каком-то почти отчаянии и с силой встряхнул его за плечи. — Но ты должен! Если ты продолжишь пытаться что-то узнать обо мне, Сэнку-чан, то знай, что я уйду и никогда сюда не вернусь. Я больше не приду в этот бар. Ты никогда меня снова не увидишь, если не отстанешь, я тебе обещаю, — его голос так сильно дрожал. — Ты драматизируешь… — Нет! — его рычащее шипение с каждой секундой становилось всё менее злым и всё более отчаянным. — Это не шутки, Сэнку! Я не хочу этого, но мне придётся! Сэнку замолчал и снова нахмурился, с новым вниманием изучая его искрящийся ртутью взгляд. — Чего ты боишься, Ген? Что со мной что-то случится? Или с тобой? Ген широко раскрыл глаза, явно застигнутый врасплох его вопросом. Он рвано выдохнул, ослабляя хватку, и опустил взгляд. Его плечи обмякли. — Как я уже говорил, ты слишком умён, чтобы связываться со мной, Сэнку-чан, — он отпустил его, дрожащими руками заботливо приглаживая складки на лацканах его пальто. — Но раз уж мы с тобой уже связались, то… Пожалуйста. Не задавай мне больше вопросов. Я… я не хочу терять эти моменты, мне так нравятся наши с тобой беседы… — Я тоже не хочу это терять, и мне тоже нравятся наши беседы, Ген, в этом и дело, — Сэнку протянул руку к его рукам. — Ты мой друг, Ген. Если с тобой что-то не так, я хочу помочь тебе. — Ох, дорогой, каким бы умным ты ни был, но ты даже сам себе помочь не можешь… — горько усмехнулся тот, ласково касаясь его пальцев. — Да, — Сэнку сжал их. — Пока не могу. Но я хотя бы пытаюсь. И я могу попытаться помочь тебе, я-… Ген отстранился и покачал головой, сделав несколько больших шагов назад. Он глубоко вдохнул. — Я ценю твои добрые намерения, правда, — произнёс он на одном дыхании, и лишь лёгкая дрожь в мягком голосе выдавала его волнение. — И я благодарен тебе, Сэнку-чан, куда больше, чем ты можешь себе представить, но… Ты просто не понимаешь, во что ввязываешься. Ты меня совсем не знаешь, и не знаешь, что-… — он оборвал себя на полуслове и нервно облизнул губы. — В общем, я не могу тебя в это втягивать, — Сэнку набрал было воздуха, чтобы возразить, но Ген уже поднял руку, пресекая любые его попытки продолжить дискуссию. — По крайней мере, пока. Давай забудем об этом, ладно? Прошу тебя. — Мне это очень не нравится, — нахмурился Сэнку, — но… как скажешь. Больше я не буду на этом настаивать, — пока что. — Спасибо, — кивнул Ген. — …но, я хочу, чтобы ты знал: если тебе нужна будет помощь, просто скажи. В любой момент, когда угодно, — Ген отвернулся, закатив глаза, и Сэнку чуть повысил голос, чтобы до него достучаться. — Обещай, что скажешь мне, если будет совсем плохо. Потому что я хочу тебе помочь. Ртутный взгляд вновь вернулся к нему — и чуть потеплел. — Обещаю, — прошептал Ген. — Но и ты обещай, что будешь заботиться о себе. Обещай, что будешь решать свою проблему, а не думать о моей. — …обещаю. Ген кивнул, развернулся на пятках и уже спустя секунду молча растворился в ночи. Тревога тяжёлым грузом легла на сердце. Даже когда Сэнку лёг спать, врубив на фоне очередной монотонный подкаст и завернувшись с головою в одеяло, беспокойство не отпускало. Закрыв глаза, он мысленно перебирал всё, что знал о Гене, пытаясь сложить разрозненные и парадоксально-разные кусочки в единую картину, но ничего не получалось, его образ рассыпался на миллион сияющих осколков, не давая на себя взглянуть. Во что, чёрт возьми, этот странный человек ввязался? И как Сэнку собирался его оттуда вытащить, если нихрена о нём не знает? ••• В следующую пятницу они встретились как обычно — ровно в то же время и на том же месте. Никто из них не заикнулся ни о ранах, ни об обещаниях, будто того странного разговора на прошлой неделе и не было никогда. Запястья Гена почти зажили — лишь тонкая розовая линия напоминала, что там вообще было что-то жуткое и кровавое. Вечер прошёл спокойно: они болтали, обсуждали книги, делились новостями за минувшую неделю — ну, точнее, Сэнку делился, а Ген только слушал, периодически вставляя комментарии, будто бы несколько более бледный и измученный, чем обычно, — а потом Ген ушёл, взяв под руку очередную брюнетку. На следующей неделе Ген в баре не появился. И на следующей — тоже. И весь следующий месяц. ••• Это было ужасно. Нет, серьёзно. Просто невыносимо. А Сэнку точно знал, о чём говорил, он буквально заживо каменел, каждую секунду своего бодрствования переживая перманентный экзистенциальный ужас, он был экспертом в области невыносимого. Каждую пятницу он приходил в тот же бар и садился за их с Геном привычный столик, воспалённо вглядываясь в толпу в поисках знакомого красивого лица и очень заметных и точно запоминающихся чёрно-белых ассиметричных волос. Он медленно потягивал один единственный бокал виски, не отходя от места, до тех самых пор, пока бар не закрывался и его не просили уйти, а потом возвращался домой абсолютно подавленным. Но что он мог поделать? Они ведь так и не обменялись номерами… Сэнку, по сути, не знал о нём ничего. Он даже не знал фамилии Гена. Он надеялся, что имя «Ген» достаточно уникальное, чтобы найти о нём хоть что-то в интернете, но долгие часы поисков не дали ничего. Не было ни фотографии, ни видео — Сэнку даже обращался в администрацию бара с просьбой проверить камеры, но его просто послали к чёрту. Идти в полицию, очевидно, тоже было просто бессмысленно. Ну, что он им скажет? «Парень, с которым я познакомился в баре, перестал туда ходить»? В лучшем случае, его там поднимут на смех, но могут ведь и обвинить в преследовании или типа того… Худшим было то, на какой ноте они расстались. Да, после Хэллоуина они с Геном ещё разок виделись — но тот снова был замкнут и отстранён, совсем как в самые первые встречи, и осадок оставался таким, что во рту было горько от одной только мысли, что это был их последний вечер… Мрачные, тёмные мысли роились в голове, не давая расслабиться ни на минуту. Сэнку был уверен, что исчезновение Гена как-то связано с теми ранами на тонких запястьях, а значит, и с теми… неприятностями, в которые Ген угодил. Что же с ним происходило? Могли ли Гена держать в заложниках? Каждый чёртов день Сэнку лихорадочно проверял местные новости — вдруг там нашлось бы хоть что-то, что объяснило бы внезапное исчезновение этого странного таинственного парня, — но и это оказалось бесполезно. Всё было тихо. Нормально. Никогда ещё Сэнку не чувствовал себя таким беспомощным. За этот ужасный, бесконечно долгий месяц в его жизни происходило так много всего, чего он совсем не мог контролировать, что убивало его и физически, и морально, но именно потерю Гена он ощущал как нечто воистину невыносимое. Он, конечно, продолжал свои исследования, но уже на следующий вечер после пропажи Гена ощутил на месте привычного научного энтузиазма странную пустоту. Спустя ещё неделю Сэнку больше не мог притворяться, что микроскоп его хоть сколько-то интересует. Стеклянный окуляр отражал лишь его собственные глаза — какие-то пугающе-запавшие и с многозначительной синевой вокруг, которая вызвала такой красноречивый вздох Юдзу, что Сэнку даже стало немного не по себе. Он смотрел в микроскоп, но видел там не клеточные структуры, а пустой барный стул, недопитый бокал, который у него уже два пятничных вечера подряд никто разочаровывающе не крал, видел несуществующий след от тонких пальцев на запотевшем стекле и слышал мягкий бархатистый смех, что не звучал уже так долго- — Чувак, ты что, уснул с открытыми глазами? — Хром щёлкнул пальцами перед его лицом, и Сэнку моргнул, возвращаясь в реальность резко и отрезвляюще, словно нырнул из тепла в ледяную воду. — Я… — прозвучало так хрипло, будто Сэнку примерно неделю не говорил вслух, и он прочистил горло. — Я просто задумался. — Что, он вчера опять не пришёл? — тихо вздохнула Юдзу, которая сегодня обитала с ними в гараже, и по просьбе Сэнку аккуратно отсекала образцы от окаменевших ласточек для проверки очередной формулы «живой воды» — как Хром шутливо называл их разработку. Сэнку лишь стиснул зубы. Ответа от него, очевидно, не требовалось — всё было написано на мрачном лице, в напряжённых скулах, в том, как рассеянно он пялился в одну точку, то и дело улетая в собственные мысли… — Кто не пришёл? — Хром моргнул, отупело заозиравшись между ними. — А, этот твой вампирёнок? И что с того, что он не пришёл? Может, дела у человека появились? Я вообще удивляюсь, почему ты туда внатуре каждую неделю таскаешься- — Хром, — предупредительно шикнула Юдзуриха. — Ну, что — Хром? Правда же! Сэнку, чувак, это очень на тебя не похоже! Сэнку знал, что это на него не похоже — он никогда не слыл любителем шумных общественных заведений, — но объяснять, почему его так тянет в этот бар было буквально последним, чего ему сейчас хотелось. — Ладно, давайте работать, — буркнул он. Но Хром не унимался. — Да не расстраивайся ты так, чувак! Может, этот твой Ген и правда вампир? — хохотнул он, аж хрюкнув от собственной шутки. — Улетел обратно в свою Трансильванию или типа того! Сэнку вздохнул, задумчиво глядя в окно, где висела густая, беззвёздная ночь, и отстранённо подумал, что, возможно, Хром не так уж и ошибался. Ну, потому что Ген и впрямь исчез так, как исчезают только призраки — без следов, без объяснений, оставив после себя лишь щемящую пустоту, которая ныла и мешала дышать куда сильнее, чем любое окаменение. А самым страшным было то, каким Ген был в тот их пусть не последний, но предпоследний раз — напуганный, раненый, с глазами, полными предостережения… Как будто он знал, что исчезнет. И как будто предупреждал. — Не смешно, — Сэнку проворчал это слишком тихо, чтобы Хром обратил внимание, но всегда более чуткий Тайджу, сидевший в углу, резко поднял голову. — Хром, заткнись, — тот дружелюбно хлопнул Хрома по плечу. — Так бывает, когда встречаешь важного человека. Давай позволим нашему бро Сэнку немного пострадать! — Да ладно! — Хром удивлённо развёл руками. — Они же знакомы всего пару месяцев! — Ну, я вот понял, что Юдзу — та самая, уже через час после знакомства, — заулыбался Тайджу. — И до сих пор так считаю! Щёки сами собой заполыхали жаром, и Сэнку ощетинился. Причём тут вообще какие-то там «те самые» и уж тем более Тайджу с Юдзу?! Он просто волновался за друга, вот и всё! — Заткнитесь оба! Давайте работать! Я уже хочу, наконец, попробовать эту чёртову формулу на себе… И это было действительно так. Три недели совершенствования формулы номер семнадцать до сих пор не давали устойчивого результата — окаменение отступало, очищало ткани от минеральной структуры — но спустя сутки возвращалось вновь. Если говорить о конкретно его прогрессирующем превращении в статую, то эти несколько недель были похожи на странное и медленное утопание в прозрачном стекле. Сэнку просыпался каждое утро с ощущением, будто кто-то подменил его постель на настоящую могильную плиту. Первые движения давались с трудом — мышцы сопротивлялись, словно их на ночь залили бетоном, но он научился делать аккуратную зарядку и разминать шею особым образом, чтобы не слышать этот противный скрип метафорического песка между позвонками, так что минут через двадцать всё становилось не так уж плохо. Хуже всего себя чувствовала левая рука. В целом, она ещё слушалась. Почти. Но пальцы стали неконтролируемыми и будто чужими, живущими по собственным законам и периодически выдающими какие-то странные движения, словно кто-то заменил его сухожилия старыми ржавыми пружинами. Сэнку то ронял пробирки, то слишком сильно сжимал их — на ладони уже красовались два свежих шрама от порезов, а на предплечье — ожог от случайного касания паяльника. — Ты вообще не чувствуешь боль? — Юдзу нахмурилась, в очередной раз заботливо перевязывая его ладонь. — Чувствую, — солгал Сэнку, глядя, как её пальцы ловко закручивают бинт. Интересно, его собственные пальцы однажды станут снова такими же подвижными, или всё, пора скорбеть по концепции мелкой моторики? — Врёшь? — Не вру! — ну, почти не врал. Просто вся правда заключалась в том, что боль приходила к нему с опозданием — сначала Сэнку видел кровь, и только потом, через несколько секунд, до мозга долетал сигнал: «ой, блядь, больно!», и Сэнку как-то реагировал на очередную травму. Зато все его бесчисленные повреждения затягивались с пугающей скоростью! Уже на следующий день от ожога оставалось лишь розовое пятнышко, а от царапины — тонкая складка. Однако вот окаменение всё так же неумолимо и настойчиво распространялось по телу, и с этим нужно было что-то делать. И он, безусловно, делал. Первые дни после открытия «Формулы 17» были похожи на хрупкое чудо — будто кто-то незримый чуть приоткрыл дверь в тёмной, страшной комнате, и сквозь тонкую щель хлынул резкий, ослепительный свет. Сэнку тогда ещё не знал, что скоро Ген исчезнет, и, пусть и волновался о нём, не чувствовал той гулкой, оглушающей и мешающей думать тоски, способный работать куда более эффективно. В ту субботу он сидел, склонившись над микроскопом, не смея даже дышать, пока наблюдал, как под воздействием нового, усовершенствованного раствора минеральные нити в тканях ласточкиного крыла медленно распадаются — не взрывообразно, а постепенно, отступая словно нехотя, но всё же оставляя после себя живые, пусть и чуть повреждённые клетки. Это было прекрасно. Это было невозможно. Это работало. Он модифицировал раствор снова и снова, добавляя стабилизаторы, меняя пропорции, засиживаясь в гараже буквально сутками — пока после очередного улучшения под окуляром не осталось ни единого кристалла — только чистая, здоровая ткань. На следующий день после того, как Ген исчез, ласточка, погружённая в раствор, очнулась, однако радость победы была не долгой — ещё через день едва лишь ожившая птица вновь начала каменеть. Исследования продолжились с новой силой. Результаты были примерно такими же, но, эй, это помогало! Пусть временно — но всё же. Это давало отсрочку. Да, эта его «живая вода» всего лишь купировала симптомы, так и не став лекарством, но даже если анальгетик не лечит причину боли, он ведь всё равно делает жизнь сильно проще, ведь так? В общем, на третью неделю, когда разговоры о пропаже Гена уже стали привычно-горькими, а пустой барный стул в пятницу вечером превратился в знакомую часть пейзажа, Сэнку наконец решился использовать формулу на себе. Игла вошла рядом с окаменевшим участком на шее с лёгким сопротивлением, будто кожа там была не кожей, а тонким слоем известняка. Раствор впрыснулся — холодный, едва ли не обжигающий льдом, — и первые несколько секунд ничего не происходило, но потом Сэнку почувствовал… нечто странное. Не боль, а незнакомое, какое-то щекочущее ощущение, будто под кожей тает снег, оставляя после себя мурашки и лёгкое онемение. К утру шея стала мягкой. Сэнку стоял перед зеркалом, водил пальцами по тому месту, где ещё вчера прощупывались чёткие каменные прожилки, и чувствовал, как что-то горячее и неудержимое подкатывает к горлу. Надежда. Он помотал головой — ничего не мешало. Пальцы сжимались и разжимались легко и податливо, будто под кожей и не было ничего буквально ещё вчера. В тот день он был как никогда активен в аудитории — даже студенты это отмечали. Свобода и лёгкость движений казались какой-то неизученной, бесценной новой технологией, которой хотелось пользоваться и пользоваться, пока снова не отобрали. Первые двенадцать часов после инъекции кожа ощущалась почти нормальной. Все следующие сутки оставалась такой же чистой. Но на третий день окаменение не просто вернулось — оно будто попыталось отыграться на нём за уязвлённое самолюбие с удвоенной, блядь, силой! Минерализация расползалась так быстро, будто пыталась отомстить за временное поражение, захватывая не только старые, но и новые участки, словно предупреждая: ты не избавишься от нас так просто. Впрочем, Сэнку и так это знал: он прекрасно видел под микроскопом, что его формула вовсе не уничтожала нанокристаллы, она лишь как бы усыпляла их, давая передышку, но те всё ещё оставались в организме и не собирались самоустраняться. Следующие дни превратились в бесконечную череду экспериментов над самим собой: нужно было довести препарат хотя бы до стабильного замедления без ещё более мощного и активного возвращения процесса минерализации. Так, Сэнку собрал в свою новую формулу целый коктейль из ингибиторов — бисфосфонаты, чтобы связать свободный кальций, ЭДТА, чтобы вытянуть металлы из кристаллической решётки, и микроскопические дозы кислоты, чтобы «открыть» нанокристаллы для атаки. Эта смесь была более стабильной — но, увы, и более токсичной, однако Сэнку уже не мог себе позволить остановиться. Схема была проста: утром он вкалывал себе слабый хелатор, подготавливающий ткани к дальнейшему воздействию, будто «замачивая» их перед стиркой, а вечером вводил «Формулу 19» — ту же семнадцатую, но усиленную ингибиторами. Результаты были… противоречивыми. Из хорошего: окаменение действительно стабильно замедлилось. Левая рука, к тому моменту уже почти потерявшая чувствительность, полностью ожила — пальцы снова слушались, подвижность была полноценной, он ощущал вообще всё, и холод, и жару, и боль… Но были и минусы. Кожа в местах уколов воспалялась, покрывалась язвами и, как их назвала Юдзуриха, «некротическими пятнами», а каждая инъекция оставляла после себя жар, слабость, металлический привкус во рту — явные признаки токсического отравления. Юдзу, что каждый вечер тщательно осматривала его руки, хмурилась всё сильнее. — Ты травишь себя, Сэнку. — Я знаю, — кивал он. — Это не работает так, как нужно. — Тоже знаю. — Ты уверен, что это того стоит? — спросила Юдзу, затягивая бинт вокруг его воспалённого предплечья. — Нет, — честно ответил он. — Но это лучше, чем ничего. Потому что каждый день, когда кристаллы не продвигались дальше, был днём, когда он не становился садовым гномом, а значит — мог искать настоящее решение проблемы. Даже если это решение нужно было искать практически в одиночку — параллельно отбиваясь от угроз и юридических нападок. А нападки — как и обещал чёртов Ксено — действительно были. Так, в один из этих бесконечных дней этого бесконечного месяца, Сэнку сидел после занятий в университете за своим рабочим столом, механически перебирая стопку студенческих работ, и думал о своём — как дверь в кабинет распахнулась без стука. В проёме появились двое людей в идеальных тёмно-синих костюмах, отглаженных до неестественной резкости складок, будто вырезанных из металла. Эти двое глядели на Сэнку с той тихой настойчивостью, с которой приходят налоговые инспекторы — вежливо и деликатно, но без возможности отказать в приёме. — Доктор Ишигами? — старший из них, седовласый мужчина с мягкими манерами, улыбнулся так мило, будто предлагал Сэнку чай. — Извините за беспокойство. Нам нужно обсудить поправки к вашему соглашению о неразглашении. Сэнку медленно отложил ручку. В воздухе запахло ни с чем не сравнимым формальдегидом злоебучей бюрократии. — Какие именно «поправки»? — тем же деликатным тоном уточнил он, пытаясь унять всколыхнувшее под кожей раздражение. Юрист аккуратно разложил перед ним документы. — Во-первых, расширенный запрет на использование любых данных, полученных в ходе работы над проектом «Медуза» — включая ваши личные наблюдения, — он мягко постучал пальцем по пункту 4.б. — Даже если вы разрабатываете «параллельное решение», юридически это будет считаться производной интеллектуальной собственности компании. — Угу, — хмыкнул он. — А с чего вы взяли, что я якобы разрабатываю какое-то «параллельное решение»? — О, это исключительно мера предосторожности! — второй юрист, женщина с тёплым голосом, покачала головой. — Более того, вы можете подать запрос на исключительную лицензию! Однако любое открытие, сделанное на её основе, будет принадлежать «Биотех Хьюстон»! — они оба улыбнулись, будто это был охуенный план. Так искренне. Так раздражающе. Сэнку тоже улыбнулся. Достаточно вежливо, на его субъективный взгляд, для общения с людьми, которые пытались всеми силами связать ему руки и заставить сдохнуть. — А если я откажусь? — Ну, тогда мы, к сожалению, будем вынуждены подать на вас в суд за нарушение предыдущего соглашения, — мужчина покачал головой с таким видом, будто пытался объяснить ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку. — А также за кражу интеллектуальной собственности. Но вы ведь не продолжаете эксперименты, не так ли? Значит, вам не о чем беспокоиться! — Угу. Ну, если так, то и вам, получается, тоже не о чем беспокоиться? — Безусловно, но соглашение вам подписать придётся. Конечно. Кто бы сомневался. Сэнку вздохнул, закатив глаза. — Передайте Ксено, что я не буду ничего подписывать, пока не обсужу каждый пункт с ним лично. Юристы переглянулись. — Доктор Уингфилд очень занят- — О, я уверен, он найдёт для меня минутку. Сэнку не стал утруждать себя стуком в его кабинет. Просто распахнул дверь едва ли не с ноги, не обращая внимания на попытки секретарши его остановить, и, стиснув зубы, шагнул внутрь. Ксено сидел за массивным дубовым столом, уткнувшись в монитор расфокусированным взглядом — он явно не читал и не работал, а просто создавал имитацию бурной интеллектуальной деятельности, и Сэнку это разозлило ещё сильнее. — День добрый, — язвительно хмыкнул он. Ксено вздрогнул, резко оторвавшись от монитора, и в его непроглядных чёрных глазах мелькнуло что-то доселе незнакомое — не испуг, не раздражение, а скорее какое-то усталое предчувствие, будто он уже знал, что этот разговор неизбежен, и лишь оттягивал его начало, уставившись в экран, словно в какой-то щит. — Твои юристы мне сказали, что ты «очень занят», — Сэнку не стал закрывать за собой дверь, с размаху плюхнувшись в кресло напротив, с таким напором, что Ксено непроизвольно откинулся назад, удивлённо вскинув брови. Что ж, Сэнку доселе и впрямь не позволял себе подобной дерзости — он всегда входил к нему спокойно, с уважением, с тем самым выражением лица, которое Ксено когда-то называл «слишком умным для его возраста». Однако и контекст их отношений с тех пор несколько изменился, так что чему удивляться, не так ли? Сэнку скрестил руки на груди. — Но я подумал, что для меня ты всё же выделишь пять минут. Ксено медленно снял очки и демонстративно протёр их платком, хотя линзы были идеально чистыми. Сэнку отстранённо подумал, что за этим жестом явно скрывалась не столько его почти маниакальная потребность в порядке, сколько необходимость собраться и выиграть драгоценные секунды, чтобы подобрать слова, но испытал не понимание, а лишь очередной прилив раздражения. — Сэнку… — Хьюстон устало вздохнул и пожал плечами. В его голосе читалось не просто взывание к имени, а что-то более глубокое, почти отеческое, пусть и лишённое прежней теплоты, будто даже эта привычная роль — наставника, крёстного, старшего друга — теперь казалась Ксено чем-то далёким и неестественным. — Ты же понимаешь, это не личное, это- — Не личное? — Сэнку даже засмеялся, ощущая, что злость на Ксено в нём уже почти перегорела, оставив после себя лишь пепел былого доверия — и с каждой секундой всё крепчающее разочарование. Сколько можно пудрить ему мозги? Почему нельзя действовать по-человечески?! Тьфу ты, как же бесит. — Сначала ты давишь на меня нереалистичными сроками, потом взываешь к моей гордости и к нашим личным отношениям, — Сэнку говорил, а в голове всплывал голос Гена, утешающий и убеждающий, и это неясным образом даровало уверенность в правоте, — но потом, когда я, поддавшись желанию угодить и тебе, и проекту, решился на смелый и отчаянный шаг, ты не помогаешь мне, не пытаешься найти решение вместе со мной — а отстраняешь меня и блокируешь мои собственные исследования, прекрасно зная, что без них я просто умру. И ладно, если бы дело было только во мне, Ксено. Но ты скрываешь все побочные эффекты «Медузы» от инвесторов, хотя именно ты учил меня, что наука — это не прибыль, а истина. Ты знаешь, что препарат опасен, и вместо того, чтобы остановиться, замедлиться, разобраться, ты только ускоряешь испытания, потому что… что? Потому что ссышь потерять бабки? Или власть и статус? Какого хрена, Хьюстон?! — Сэнку всплеснул руками. — И после всего этого ты говоришь, что это не личное? Ксено поджал губы и отвёл от него свой взгляд. На его столе стояла рамка со старой полароидной фотографией, сделанной лет пятнадцать назад — они с Сэнку на какой-то конференции, оба в белых халатах, оба с широкими улыбками на довольных лицах… Чёрт, в этом кадре было столько радости и веры в будущее, что у Сэнку под ложечкой тоскливо потянуло. Почему всё обернулось так?.. — Ты просто… ты не понимаешь масштаба важности этого проекта, — тихо вздохнул Ксено, устало, но с той самой убеждённостью, которая когда-то заставляла Сэнку слушать его речи с раскрытым ртом и затаив дыхание. — Это не просто большой шаг к бессмертию, Сэнку. «Медуза» — это ключ к контролируемой эволюции. Просто представь солдат, которые восстанавливаются за считанные минуты. Людей, способных пережить любые катастрофы. Мы на пороге прорыва… — Да нет, это-то я как раз понимаю. Я не понимаю, чем во всей этой системе уравнений стал я? Статистической погрешностью? Неприятным побочным эффектом? — Сэнку не повысил голос, но Ксено почему-то поморщился. — Ты был моим наставником всю жизнь. Ты сам учил меня, что наука — это ответственность. Что нельзя торопиться, если цена ошибки — человеческая жизнь. А теперь ты сам нарушаешь свои же принципы, а меня зачем-то за это наказываешь. В кабинете повисла вязкая, густая тишина, которую пронзало только тиканье старых часов. Ксено откинулся в кресле, нервно забарабанив пальцами по подлокотнику, и, наконец, согласно кивнул головой. — Что ж… ты прав. Мне жаль, — он сказал это тихо, но твёрдо. — Но этот проект действительно важнее, чем ты. Речь идет о препарате государственной важности. Я бы даже сказал — международной важности, но наши военные уже вложили в «Медузу» два миллиарда, так что… Ну, мы не можем бесконечно долго держать нанокристаллы у себя без адекватных результатов, так как по факту будем должны передать проект другой лаборатории, но и просто так опустить руки я не могу, потому что, опять-таки, два миллиарда, Сэнку. Я получил разрешение на апробации препарата на испытуемых, однако ты ведь должен понимать уровень секретности- Сэнку почувствовал, как по спине пробежал противный холодок. — На каких ещё испытуемых? — На тех, кто не ты, — Хьюстон закатил глаза. — На тех, кого выдало нам государство. Ну, знаешь, заключённые, приговоренные к высшей мере, рецидивисты… В общем, те, кого общество не заметит. Сэнку сглотнул. — То есть… Ты превратил настоящих живых людей в подопытных кроликов? И пытаешься скрыть это даже от собственных подчинённых? — Ты думаешь, у меня был выбор? — всплеснул руками Ксено. — Когда в дело вовлечены военные и спецслужбы, наука становится лишь инструментом! Я пытался сохранить контроль, но… — Но сдался, когда тебе пообещали жирное финансирование и защиту, — закончил за него Сэнку, с отстранённым ужасом осознавая, что испытывает прямо сейчас даже не столько осуждение, сколько горькое понимание. — И теперь ты сам заложник ситуации. Отсюда и вся эта шарада с моим отстранением. Ксено молча кивнул. Впервые за многие годы он выглядел не всесильным и всезнающим учёным, а просто уставшим мужчиной за сорок. — Если кто-то узнает, что во внеплановых испытаниях замешан ты, Сэнку, тебя попросту устранят. Буквально. Я пытаюсь тебя спасти. — Ну, у тебя, конечно, очень специфические представления о «спасении»… — Сэнку глубоко вздохнул, потирая лицо руками. — Короче. Если уж ты всё-таки печёшься о том, что со мной происходит, давай договоримся по-взрослому. Я делаю вид, что нихрена не знаю, но продолжаю свои собственные исследования, а ты мне, в свою очередь, тупо не мешаешь. Если я найду решение — ты первым получишь данные. Но, — он поднял палец вверх, — если у вас будет прорыв — я становлюсь первым в очереди на лечение. И никаких «государственных тайн», мне глубоко на них поебать. Я жить хочу. Ксено задумался, вновь скользнул взглядом к фотографии на столе, и, наконец, кивнул. — Договорились, — припечатал он. — Но есть одно условие. Ты должен держать меня в курсе всех своих открытий. Особенно, — его глаза угрожающе блеснули, — если тебе удалось найти способ замедлить процесс. — Угу. Без проблем. — Ну, так, и? — выгнул бровь Ксено. Сэнку отзеркалил его жест. — Что — «и»? — Ну, я же не слепой. Ты, кажется, стал двигаться свободнее, — голос Хьюстона стал резким, цепким — настоящим голосом учёного, учуявшего открытие. — Что-то точно изменилось. Ты нашёл решение? Сэнку замер. — Нет? — технически, он даже не соврал. Готового решения ещё не было. Он не мог объяснить, почему, но что-то в его голове не билось, не складывалось в уравнение, не казалось истинным. Что-то в аргументах Ксено было не так — но Сэнку пока не мог понять, что. Отчего-то какая-то маленькая и далёкая, иррациональная часть его разума лихорадочно била в набат и врубала каждую тревожную сирену: «не выдавай ему все карты!» — Сэнку, — Ксено встал и подался вперёд, наклоняясь до некомфортного близко. — Что ты сделал? Нужно было сказать хоть что-то. Что-то, что не даст ответа, но… — Азотная кислота, — хмыкнул Сэнку. — Я обнаружил, что в микроскопических дозах она… ну, не лечит, но… замедляет процесс. Чёрные глаза мерцнули мрачным матовым блеском. — Инъекции? — Полоскания. Ксено медленно кивнул. — Что ж… звучит действительно перспективно… — внезапно зазвонил его рабочий телефон, и Хьюстон засуетился. — Ладно, Сэнку, — махнул он ему рукой, как бы намекая, что пора идти, — если мы таки найдём настоящее решение… — Ты пригласишь меня на испытания? — Обещаю. ••• Так, неделя за неделей, во всём этом безумии Сэнку даже не заметил, как наступила зима. Она пришла тихо — сначала редкими хлопьями снега, что внезапно нападали на город, как в ту Хэллоуинскую ночь, и очень долго таяли на тротуарах, потом — ледяным ветром, что пробирался под воротник пальто… А в декабре зима заявила о себе окончательно, опустившись на мир затяжными серыми сумерками, которые наступали слишком рано и воровато отбирали у людей солнечный свет. Сэнку понял, что это случилось, когда как-то утром проснулся от непривычного холода — тонкие пальцы морозов уже пробирались сквозь щели в рамах, оставляя на стёклах причудливые узоры, а за окном, где ещё вчера отражали огни тёмные блёклые лужи, теперь искрился яркий хрупкий снег… Это было красиво, но будто лишь подчёркивало его странную, звенящую под рёбрами пустоту, подсвечивало его выбранное одиночество — и остужало душу ещё сильнее, чем отсутствие ртутных глаз каждый пятничный вечер. Приближалась сессия, преподавательская нагрузка Сэнку увеличилась ещё сильнее, а работа над поиском ответов на вопросы окаменения кипела как никогда — теперь, когда появились первые ощутимые результаты. Каждый его день был расписан по минутам — лекции, лабораторные, бесконечные анализы, формулы, расчёты… Порой у Сэнку не было времени даже нормально поесть, и он тупо проглатывал бутерброд на ходу, не замечая его вкуса, а сваренный Тайджу кофе, давно остывший на краю стола, успевал превратиться в горькую гущу к тому моменту, когда Сэнку о нём вспоминал, и он допивал его прямо так, густым и отвратительным, просто чтобы не сдохнуть от усталости. Но даже в этой отчаянной гонке, в этом бешеном ритме, где не оставалось места ничему, кроме работы, где-то там, под сердцем, в самой глубине его нутра, грустно и тонко скулила тоска. Она не уходила, не скрывалась ни на минуту — она просто покорно ждала, когда Сэнку, наконец, остановится — и снова её заметит. Так, каждый вечер, засыпая в холодной постели, он задавался одним и тем же вопросом: что же он сделал не так? Мог ли он как-то повлиять на причины, по которым Ген взял и исчез? Мог ли настоять на своём, причинить добро и всё же помочь ему — или же, наоборот, в тот раз он перегнул палку и спугнул его навсегда? А может, всё было проще? Может, Ген просто нашёл местечко поинтереснее? Ну, или Сэнку просто в конец достал его своим вниманием, своей навязчивой заботой, своими вопросами, на которые тот явно не хотел отвечать? Почему он ушёл? И почему Сэнку так настойчиво и упрямо продолжал возвращаться в тот бар каждую чёртову пятницу, всё так же садился за тот же столик и грустно потягивал виски, украдкой поглядывая на пустой стул напротив со слабой наивной надеждой, что в следующий момент он каким-то волшебным образом вдруг перестанет быть пустым? С надеждой, что в дверях вдруг появится знакомый тонкий и высокий силуэт с чёрно-белыми волосами, и что он услышит этот мягкий, бархатистый голос, который скажет: «О, Сэнку-чан, ты всё-таки меня ждал?» Но дверь открывалась снова и снова, впуская лишь чужих людей, чужие голоса, чужой смех… А стул оставался пустым. В любом случае, жизнь продолжалась — даже если краски в ней будто бы обесцветились, даже если яркость выкрутили куда-то вниз, оставив лишь блёклые, размытые оттенки, — у Сэнку всё ещё была работа. Были задачи, договорённости, обязательства. Были студенты, которым он должен был ставить оценки, коллеги, с которыми нужно было поддерживать видимость нормальности, друзья, которые, хоть и не говорили об этом вслух, всё чаще поглядывали на него с беспокойством. А Ген… Ну, он просто надеялся, что с Геном всё в порядке. Что бы там ни случилось — Сэнку просто надеялся, и, может быть, именно эта надежда, тихая и упрямая, была тем самым последним отчаянным огоньком, что не давал ему окончательно погрузиться в зимнюю тьму. ••• Сэнку вошёл в аудиторию с необычной для него медлительностью — и любые шорохи и шепотки тут же затихли, как только студенты заметили, что их профессор нёс в руках стеклянный бокс, внутри которого что-то слабо шевелилось. Он поставил его на кафедру, щёлкнул замками, и в тишине раздался едва слышный плеск жидкости. — Итак, господа, представьте, что вы — клетка, — начал он без предисловий, обводя взглядом притихшую аудиторию. — Вы — часть огромного, сложного организма. У вас есть работа: делиться, выполнять обозначенные мозгом функции… И, конечно, умирать, когда нужно. И вдруг… — он приподнял крышку бокса, — …кто-то тихонько шепчет вам: «А давай не будем подыхать? Зачем нам это?» Там, внутри стеклянного короба, в мутноватом растворе, плавало нечто, напоминающее слегка розоватый комок прозрачной слизи. Оно медленно перетекало от одного края к другому, будто не решаясь принять окончательную форму. Мисс Райт на первом ряду брезгливо поморщилась. Кто-то с задних рядов заинтригованно присвистнул. — Профессор? — раздался несмелый голос. — Вы, конечно, извините, но что это за хрень? — О, знакомьтесь, господа, это — трихоплакс, — с радостным видом ощерился Сэнку, довольный произведённым впечатлением. — Самый примитивный многоклеточный организм на нашей чудной планете. У этого парня нет ни нервной системы, ни органов, ни даже постоянного тела, и, строго говоря, это даже не парень, понимаете? Абсолютно небинарное в своей сущности существо, — хохотнул он. — По факту, это просто сборище клеток, которые терпят друг друга ровно до тех пор, пока им это выгодно, — Сэнку достал пипетку и капнул в бокс каплю красителя. Комок мгновенно рассыпался на десятки отдельных клеток, которые разбежались в разные стороны. — Голодно? Они слипаются в кучу и ползут за добычей вместе. Сытно? Тут же распадаются на независимые единицы. Никакой преданности, никакой «командной работы» — чистый биологический оппортунизм. Студенты переглянулись. — Это какая-то ваша очередная гениальная подводка к важной теме? — Ну, типа, — усмехнулся Сэнку и щёлкнул пультом, включая проектор. — В общем, если трихоплакс — это пример эдакого крайнего природного эгоизма, то что тогда можно сказать о нас? — он снова щёлкнул, и на экране появилась электронная микрофотография — человеческая клетка, усеянная крошечными вытянутыми структурами. — У нас тоже есть свои оппортунисты. Митохондрии. Наши знаменитые «энергетические станции», без которых мы с вами не проживём и минуты. Но знаете, откуда они взялись? — Из эволюции? — раздался сонный голос, и аудитория прыснула смехом. Сэнку тоже хохотнул. — А вы чертовски наблюдательны, молодой человек! В общем, примерно два миллиарда лет назад одна бактерия решила проглотить другую… но почему-то не стала её переваривать. Вместо этого они заключили договор: одна даёт гены, другая — энергию, сделка века, план надёжный, как швейцарские часы. Так появились эукариоты — все мы, от грибов до людей, — он наскоро нарисовал на доске схему: две клетки, одна внутри другой. — Но вот загвоздка: митохондрии, в общем-то, не особо хотели этот союз заключать. Они, знаете ли, были и остаются свободолюбивыми ребятками, и у них до сих пор есть своя ДНК, свои рибосомы и даже свои механизмы деления! Они, по сути своей, пленники, которые когда-то были свободными организмами, но что-то пошло не так. — То есть… типа… мы взяли их в рабство? — неуверенно моргнула мисс Райт. — О, куда хуже! — Сэнку расплылся в коварной ухмылке. — Рабов хотя бы не разбирают на запчасти, а митохондрии? Их ДНК постоянно «воруют» — наши хромосомы забрали у них больше половины генов! Они не могут жить вне клетки и не могут эволюционировать самостоятельно. Они обязаны служить нам. Такова воля природы… — он сделал драматическую паузу, с антропологическим любопытством наблюдая, как студенты переваривают информацию, и мрачно добавил. — Но иногда эта сделка даёт сбой. На экране появилось изображение раковой клетки — уродливой, с размытыми границами, будто бы не решившей, хочет ли она остаться частью тела или стать чем-то иным. Тут и там раздались ахи, охи и возгласы омерзения. Что ж, Сэнку мог их понять. — Мы с вами уже говорили про рак, но причины его возникновения до абсурдного разные. Так, например, рак случается, когда наши митохондрии внезапно вспоминают, что когда-то были свободны. Они захватывают управление клеткой, отключают гены, которые отвечают за, так сказать, «социальное поведение», перестают реагировать на сигналы организма и начинают делиться, как те самые древние бактерии — бесконтрольно, ненасытно и бессмертно. Однако рак — не единственный пример такого «бунта». Возьмём, например, вирусы — эти ребята спокойно встраиваются в наш родненький геном и заставляют наши клетки работать на себя. Или злые и коварные прионы — белки, которые берут и тупо перепрограммируют другие белки, превращая их в свои копии… — Это всё ещё подводка, да, профессор? — Да, — кивнул Сэнку и достал пробирку с мутной жидкостью. — Но не засыпайте, теперь мы точно переходим к основной части. Итак, представьте нечто ещё более странное: агент, который, вроде как, сам не живой — но при этом заставляет наши клетки забывать, как умирать. Где-то раздалось возмущённое, но тихое «чего, блядь?». Кто-то просто ошалело моргал, явно подозревая, что профессор покурил чего-то перед лекцией. Сэнку хохотнул и, проявив врождённое благородство, таки принялся пояснять, что имел в виду. — В не таком уж далёком 1956 году в Орегоне обнаружили бактерию Deinococcus, которую позже прозвали «radiodurans» — когда выяснили, что та спокойно переносит такие дозы радиации, которые, вообще-то, мгновенно убивают всё живое. Как ей это удаётся? Она разбирает свою ДНК на части — и потом быстро собирает обратно, — Сэнку щёлкнул пультом, и на экране появилась анимация: бактерия, которая как бы «размораживает» свою ДНК после мощной дозы облучения. — Учёные тогда подумали, наверное, всё то же, что и вы: мол, вау, если мы поймём, как работает этот клеточный механизм, то сможем лечить лучевую болезнь! Вот только когда гены Deinococcus аккуратно встроили в человеческие клетки, те… — он снова сделал паузу, оглядывая любопытные глаза студентов, — внезапно перестали стареть. В аудитории воцарилась тишина. Спустя пару секунд та девушка с косичками нахмурилась ещё сильнее, чем обычно. — Погодите… то есть, мы уже изобрели лекарство от старости? Какого чёрта? — Справедливый вопрос! — согласился Сэнку. — Очевидно, всё было не так уж просто. Проблема оказалась в том, что, помимо приятного побочного эффекта в виде отсутствия старения, наши клетки ещё и перестали реагировать на все сигналы апоптоза. Они просто забыли, как умирать. И если вам вдруг на секунду показалось, мол, что же в этом такого, то просто знайте, если у вас вдруг отключится процесс апоптоза, то все ваши сбитые локти, прыщи и обожжённые горячим кофе языки никогда нормально не заживут, а в организме начнётся неконтролируемое непрекращающееся воспаление. И, ну, конечно, рак. Рак, козлина такая, вообще возникает в любой непонятной ситуации. В общем, когда они сломали наши клетки теми древними бактериями, учёные осознали: нельзя просто взять чужой механизм и вставить его в наш организм так, чтобы это работало. Потому что… — он обвёл аудиторию взглядом, — …потому что жизнь — это хрупкий баланс между сотрудничеством и эгоизмом. Между «я» и «мы». — Профессор! — поднял руку студент с задних рядов. — Но если всё это — примеры вынужденного сотрудничества, то есть ли в природе случаи, когда два организма добровольно договариваются? Ну, типа, без захвата в рабство и воровства генов? — О, ещё как есть! — он снова схватил мел, с удовольствием размашисто рисуя на доске две клетки, соединённые чем-то вроде мостика. — Лишайники! Грибы и водоросли, которые не просто терпят друг друга — они буквально не могут выжить по отдельности! Гриб даёт структуру, защиту, воду… а водоросль кормит его сахарами. И знаете, что самое потрясающее? Они выбирают друг друга! Тут прямо-таки буквально живёт концепция активного восторженного согласия, хе-хе, — студенты захихикали, и Сэнку, довольный, развернулся к аудитории. — Или, например, кораллы! Они буквально строят свои скелеты из карбоната кальция, но контролируют этот процесс через симбиоз с водорослями! Да и среди водорослей есть удивительный пример — диатомовые водоросли, — Сэнку говорил это быстро и вдохновлённо, но где-то в глубине его разума внезапно дзинькнула очередная мысль, которая настойчиво требовала срочно её обдумать. Сознание тут же будто разделилось надвое — часть продолжала вести лекцию, а часть… — Эти водоросли строят себе стеклянные панцири из кремнезема, но контролируют этот процесс с точностью нанометра. Не подавляют минерализацию, а… направляют её, — его голос стал тише. Сэнку нахмурился. — А что если… — он быстро нарисовал на доске две переплетающиеся спирали. — Вместо войны с кристаллами нам нужно попробовать найти способ… договориться с ними. Создать, так сказать, биоминеральный симбиоз… Дать им то, что нужно им — и получить то, что нужно нам… Он отшвырнул мел в сторону и схватился за край кафедры, внезапно ослеплённый пронзившей мозг идеей. Митохондрии когда-то были чужеродными организмами, но теперь они — часть нас. Кристаллы «Медузы» ведут себя как паразиты… Но что если мы сможем превратить их в симбионтов? — Профессор?.. — кто-то неуверенно кашлянул. Сэнку не ответил. Он, лихорадочно порывшись в кармане пиджака, вытащил смятый блокнот и принялся оголтело записывать мысль, игнорируя полные недоумения взгляды студентов. «Найти молекулярный «язык», на котором можно договориться с «Медузой». Формула 20 будет не ингибитором, а медиатором. Не оружием, а переводчиком…» — Итак, домашнее задание! — Сэнку резко поднял голову и засунул блокнот обратно в карман пиджака. — Первое: найдите три примера контролируемой биоминерализации в природе — кроме уже упомянутых кораллов и диатомовых водорослей. Второе: проанализируйте, какие органические молекулы участвуют в этом процессе. И главное… — он обвёл взглядом аудиторию, — представьте, что вам нужно «договориться» с неорганическими кристаллами. Как бы вы это сделали? Какие «правила игры» установили бы? Пишите эссе — где-то полстраницы, не больше. Самые неожиданные идеи… — он хитро прищурился, — …получат дополнительные баллы на экзамене. В аудитории зашелестели страничками тетрадей, но Сэнку уже не замечал студентов. Он лихорадочно складывал свои вещи, будто боялся, что озарение внезапно ускользнёт. — Профессор, а можно рассматривать примеры из генной инженерии? — спросил кто-то с задних рядов. — Что? Да, конечно, всё что угодно, — машинально ответил он, уже наполовину находясь мыслями в своей гаражной лаборатории. — Главное — принцип. Как заставить неживое работать на живое. Как превратить врага в союзника… Последние слова он произнёс скорее для себя, чем для студентов. Закрыв бокс с трихоплаксом, Сэнку вдруг застыл, уставившись на свои пальцы — там, под кожей, уже угадывались новые признаки окаменения. Пора было делать новую инъекцию — и снова отходить от побочных эффектов токсического отравления. Ну, или он, наконец-то, сумеет найти другое решение. Более… элегантное. — Ладно, всем спасибо, все свободны. Вопросы рассмотрим на следующей лекции. А сейчас… — он уже шагал к выходу, не дожидаясь конца пары, — …мне срочно нужно в лабораторию, — дверь захлопнулась за ним, оставив студентов в лёгком недоумении, но Сэнку уже мчался по коридору, одной рукой набирая номер Хрома. — Слушай, чувак, отменяй все планы на вечер. Я, кажется, понял, как это работает. Нет, не «Медуза», но я понял, как с ней бороться. Вернее… как с ней договориться. О, это будоражащее сочетание научного азарта и человеческой надежды! Руки Сэнку буквально чесались от нетерпения взяться за дело! «Формула 20» будет не токсичным ядом, а ключом. Мостом между двумя мирами — органическим и неорганическим. И если природа когда-то смогла превратить бактерии в митохондрии, почему бы Ишигами Сэнку не сделать то же самое с нанокристаллами? Он влетел в гараж с горящими глазами, сметая со стола пустые пробирки, его буквально потряхивало от бесконтрольных волн адреналина. — Кости, — выдохнул он, хватая за плечи только что приехавшего — и явно ошалевшего от его напора — Хрома. — Они уже приспособлены к минерализации. Мы не будем бороться с кристаллами — мы дадим им правильное место. Укажем, так сказать, путь! Куда можно, а куда — нельзя! Хром моргнул, очень медленно переваривая информацию. Слишком медленно для взбудораженной нервной системы Сэнку. — Эм… то есть… Ты хочешь… перенаправить окаменение? — Да! — Сэнку рванул к большой белой доске, на которой Тайджу всё-таки настоял. — Смотри: кристаллы ищут кальций? Пусть берут его из костей. Им нужна матрица? Коллагеновый каркас там уже есть. Они хотят расти — пусть растут там, где это не убьёт меня! Хром медленно сел, потирая виски. — Окей, допустим. Но для этого нужны кристаллы, а где ты возьмёшь исходную сыворотку? — он поджал губы, с досадой пожав плечами. — Если рассчитываешь на меня — то лучше не стоит… Меня чуть не уволили за прошлый раз, я не хочу так сильно рисковать… Сэнку хмыкнул, подумал пару секунд — и кивнул. — Ну, тогда мы синтезируем свою, вот и всё. — Что? — Хром моргнул с таким видом, будто начинал стремительно сомневаться в его адекватности. Впрочем, Сэнку уже и сам сомневался. Но суть не в этом. — Ну, MNC-α — это ведь металлоорганические нанокристаллы, да? — принялся объяснять он, схватив пробирку с мутным осадком — тем, что осталось от его последнего эксперимента. — Они никуда не деваются, всё ещё булькаются в моей крови, как гениально заметил Тайджу. Моя кровь у нас есть. Данные по их структуре у нас тоже есть. А ещё у нас есть моя память… Хром побледнел. — Ты внатуре хочешь воссоздать «Медузу»?! Сэнку, это безумие! — Я не хочу ничего воссоздавать, — Сэнку ухмыльнулся, видимо, как-то особенно дико, потому что Хром от взгляда на него невольно поёжился. — Я хочу сделать лучше. Но для этого придётся повозиться… ••• «Повозиться», как оказалось, было ещё сильно мягко сказано. Всё, что Сэнку делал раньше, потеряло смысл — он буквально начинал заново, вообще с нуля, и, ну… энтузиазма начинателя хватило не на долго. Уже через несколько дней процесс вновь превратился в рутину, уничтожая моральный дух Сэнку очередной чередой бесконечных неудач. Так прошла ещё одна неделя, и наступила шестая грёбаная пятница подряд после последней встречи с Геном. Это был безумный день. Отвратительный. У Сэнку всё буквально валилось из рук, да ещё и студенты заваливали его бесконечными запросами консультаций по курсовым работам… Он устал. Нет, объективно, он заебался, он чувствовал отчаяние вперемешку с истощением и, выйдя из универа и с потерянным видом усевшись в машину, он впервые всерьёз задумался, а стоит ли вообще снова ехать в тот чёртов бар. Откровенно говоря, прямо сейчас Сэнку мечтал только о том, чтобы пожрать, принять душ и лечь спать. Днём снова выпал мерзкий липкий снег, так что дороги тоже были отвратительными. Надежды, что Ген вдруг появится, не было никакой. Сэнку всё раздражало. Он не хотел никого видеть. Но всё же… Проклиная свою ответственность и гипертрофированное чувство долга, Сэнку ругнулся сквозь зубы и повернул прочь от дома — зато в сторону бара. Он не ждал никаких перемен. Он уже вообще ничего не ждал. Металлический привкус во рту вызывал желание поблевать. Может быть, он просто возьмёт выпивку и чего-нибудь перекусить, а потом сразу уедет домой. Ну, ладно, возможно, не сразу, но и не в два ночи — а хотя бы в полночь. Блядь, да ну сколько он ещё будет так мучиться? Неужели ему теперь всю жизнь ждать встречи, которая так больше никогда и не случится, и искать в толпе лицо, которое он больше никогда не увидит? Раздражённый и полный досады, он вырулил на парковку — и внезапно свет фар выхватил из темноты на фоне снега худую бледную фигуру в узких джинсах и кожаной куртке, которая брела ко входу в бар-… Сэнку резко затормозил, поставил машину на ручник и выскочил, даже не заглушив мотор. — Ген?! Фигура остановилась и повернулась к нему. — Сэнку-чан?.. — о, чёрт, это, кажется, был он. Блядь, это действительно был он! Наконец-то! — Сэнку-чан! — Ген! — Сэнку бросился к нему, но поскользнулся на растаявшем снегу и чуть не грохнулся на задницу, лишь чудом ухватившись за капот машины. — Где ты был?! Я так волновался, я просто с ума сходил! Я был уверен, что с тобой что-то случилось! Что… что произошло? Знакомая Сэнку кожаная куртка явно не согревала Гена — и в целом не соответствовала погоде. Если бы под ней хотя бы был свитер — но нет же! Только рваные джинсы, чёрные ботинки и белая майка, которые совершенно не защищали этого чёртового модника от ледяного зимнего ветра. Сэнку почувствовал прилив раздражения — но тут же подавил его усилием воли. Ген уже спешил к нему, спотыкаясь на скользком снегу. Подмышкой он держал небольшую спортивную сумку. Сэнку вновь рванул ему навстречу. — Ты пришёл! — Ген, наконец, подбежал к нему ближе — и его голос дрогнул. — Какого чёрта ты на себя напялил? Ты же замёрзнешь насмерть! — проворчал Сэнку, стянув с себя пальто, и накинул его на худые дрожащие плечи. — Вот, надень. В машине есть перчатки, и печка работает, я могу включить тепло на полную-… — Ты пришёл… — повторил Ген, но сам будто его не слышал, он просто смотрел на него, не отрываясь, своими невозможно-прекрасными ртутными глазами, вцепившись ему в жилет трясущимися пальцами, и чуть прильнул к Сэнку, всё ещё оставаясь на расстоянии. — Ты здесь, ты здесь, ты правда здесь… — чёрт, он, кажется, дрожал всем телом. Сэнку притянул его ближе, и Ген прижался к нему окончательно, уткнувшись лбом в его плечо. — Эй, эй… — Сэнку осторожно обнял его, прижимая к себе ещё крепче. — Я здесь. Ты прав, я здесь. Бля, ты совсем ледяной. Давай отведём тебя куда-нибудь в тепло, ага? — вот так, близи, он сумел разглядеть и грязноватые разводы на бледной коже, и то, как его всегда безупречные шелковистые волосы теперь свисали у лица слипшимися прядями. Сердце Сэнку сжалось сильно и болезненно, в голове вспыхнул сто и один миллиард вопросов — но всё это было совсем не важно. Ген был здесь, прямо тут, он слабо кивнул, прижимаясь к его плечу, и позволил Сэнку довести себя до машины. — Вот так, — Сэнку усадил его на пассажирское сиденье, быстро сел за руль и закрыл дверь. Он выключил радио и включил печку на максимум. Ген стянул сумку с плеча, натянул пальто Сэнку повыше, закутавшись в него, как в одеяло, и неуверенно протянул руки к потоку тёплого воздуха. — Спасибо, — прошептал он. — В бардачке есть перчатки, если хочешь. — И так сойдёт. Они сидели в странной тишине, слушая только гул обогревателя и урчание работающего двигателя, и даже не смотрели друг другу в глаза. Это было странно. Теперь, когда Сэнку оказался с Геном в замкнутом пространстве, стало очевидно, что тот несколько попахивал — так, будто не мылся уже очень давно. Видимо, Ген тоже это понял, потому что отодвинулся от обдува и сжался в крошечный комочек из стыда, ещё плотнее закутавшись в пальто, будто надеялся, что сможет в нём исчезнуть. Видеть его таким — ломким, смущённым, пристыженным — было почти невыносимо, и Сэнку- Сзади раздался гудок. Ген вздрогнул и чуть не подпрыгнул на месте. — А, мы просто перекрыли въезд на парковку, — Сэнку включил передачу и вырулил в сторону, пропуская другую машину, странно благодарный, что та разбила их тягучую странную тишину. — Эм… Мне тебя куда-то отвезти? Ген поджал губы и долго молчал, явно собираясь с силами что-то ответить — и, видимо, объяснить. — Мне… некуда сейчас идти, — наконец выдохнул он хриплым, надломленным голосом. — За это время… Произошло так много всего, на самом деле. Очень много. Я потерял работу. Потерял дом. Потерял… всё, пожалуй? И я, конечно, фантазировал о чём-то подобном, но всё вышло не так, как я ожидал. И я теперь не знаю, что мне делать. Желудок Сэнку сжался болезненным спазмом, вторя ноющему сердцу. — То есть, ты всё это время был на улице? В такую погоду? — Нет! Ну… не совсем. Вроде того, — Ген громко сглотнул и облизнул губы. — Сначала я остановился у одной подруги с работы, но это стало для неё небезопасно, и я ушёл в другое место. Но там меня тоже нашли, и мне пришлось скрываться… — Сэнку понятия не имел, что всё это могло значить, но Ген казался напуганным и несчастными, и дополнительные вопросы ему явно были не нужны. — Я пытался прийти сюда раньше. К тебе. Но я не… Я не мог… — Тсс… всё в порядке, — он протянул к нему руку, и Ген схватил её, сжимая так сильно, будто боялся, что Сэнку сейчас исчезнет, будто кто-то незримый может его украсть. Он всё ещё был холодным, как лёд, и Сэнку взял его ладони двумя руками, согревая своими всегда горячими пальцами. — Если… — осторожно начал он, — если тебе нужно где-то переночевать… эм… моя дверь для тебя открыта. Квартирка у меня небольшая, но там, по крайней мере, будет тепло. И безопасно. — Правда?.. — чернильные ресницы изумлённо взметнули вверх. — Ты серьёзно? — Конечно. — Тогда — да. Пожалуйста, — прошептал Ген. — Тогда — поехали домой, — Сэнку напоследок чуть сильнее сжал его пальцы, подмигнул и отпустил ледяную ладонь, чтобы переключить передачу. Почти всю дорогу Ген молчал, понуро и несмело уставившись в окно. Сэнку изо всех сил старался сосредоточиться на дороге и не пялиться на своего долгожданного молчаливого спутника. Он почти сгорал заживо от неистового желания задать ему грёбаную тысячу вопросов, но сдерживался изо всех своих возможных и невозможных сил. Последнее, что нужно было Гену в его состоянии, — это допрос. Сэнку это прекрасно понимал. Нет, правда. Однако выносить эту давящую тишину он тоже был не в силах. — Что же, должен признать, что ты не соврал, — спустя какое-то время осторожно заметил Сэнку. — Мм? — Ген перевёл на него медленный, туманный взгляд. — Ты действительно всегда прекрасно выглядишь, — Сэнку улыбнулся. — Зря я в тебе сомневался. Бледные губы чуть изогнулись в слабой улыбке. — Я возмущён, что ты посмел мне сразу не поверить… О, чёрт тебя побери, — деланно ахнул Ген, осмотрев полы и рукава пальто, в которое Сэнку его закутал. — Ты вынудил меня надеть твид! Какой позор… Признавайся, ты всё это подстроил? Сэнку рассмеялся, и на сердце сразу потеплело. Под всей этой хрупкостью, болью и грязью Ген всё ещё оставался Геном. Это ощущалось лучше, чем вдохнуть кислород после долгого ныряния под воду. — Да, ты всё правильно понял, — фыркнул он, не в силах сдержать улыбку. — Это часть моего коварного плана по приобщению тебя к хорошему вкусу. Скоро нацеплю на тебя галстук-бабочку. — Чудовищно. Какой ты злобный, Сэнку-чан. — И это только начало, — Сэнку подмигнул ему и ловко припарковался у своего подъезда. — Эм… Ну, кажется, приехали. Я живу на третьем этаже, — он потянулся к заднему сидению за ноутбуком. — Тебе помочь дойти? — Я устал, но я не немощный старик, — Ген закатил глаза и выбрался из машины, прижимая свою сумку к груди. Сэнку решил не комментировать его медленную, хрупкую и неуверенную походку, просто подстроился под его ломкий шаг, готовый в любую секунду его подхватить. Добравшись до третьего этажа, он открыл дверь и шагнул внутрь квартиры. — Вот мы и дома! Ген замер на пороге, сжав пальцы вокруг сумки до белых костяшек, и осторожно заглянул внутрь. — Ты уверен? Действительно хочешь пустить незнакомца в свой дом? — Ну… я бы хотел думать, что мы немного ближе, чем незнакомцы, — улыбнулся Сэнку, пожимая плечами. — Если ты не против, я бы назвал нас друзьями. — Друзья… — тихо повторил Ген и слабо улыбнулся ему в ответ. — Мне нравится, как это звучит. — Мне тоже, — Сэнку кивнул и развёл руками с преувеличенным раздражением. — А теперь заходи скорей, а то точно простудишься! — Ген улыбнулся шире, расслабил плечи и, наконец, переступил порог, позволив Сэнку закрыть за ним дверь. — Квартирка у меня небольшая, но давай я тебе всё покажу. Вот гостиная вместе с кухней, — Сэнку поставил сумку с ноутбуком на маленький обеденный стол, стоявший сразу за диваном, и провёл Гена по коридору, открывая двери. — Вот туалет, вот ванная… Моя спальня в конце коридора, а это — кабинет. Ну, или скорее библиотека? — Сэнку широко открыл дверь и пропустил Гена внутрь. В центре комнаты стоял мягкий диванчик, уютное кресло для чтения и кофейный столик. У окна — большой рабочий стол, заваленный отчётами, записками и даже некоторыми пробирками. Всё остальное пространство было отдано книгам. Книжные полки тянулись от стены до стены, оставляя место лишь для маленькой двери — встроенного шкафа, который тоже был забит книгами. Груды книг в картонных коробках и бессистемных стопках захватили все углы в комнате и грозили расползтись дальше. Сэнку развёл руками, повернувшись к Гену. — Прости за беспорядок, но что-то я иначе не умею. Я честно пытаюсь придумать, как разместить в этой маленькой комнате ещё больше полок, но при этом оставить место, чтобы здесь можно было ходить… Хотя, боюсь, книг у меня больше, чем места. И тут довольно темно, не солнечная сторона… У меня нет гостевой комнаты, но есть диван вот здесь и в гостиной — выбирай, где тебе больше нравится! — Здесь просто идеально, — Ген бросил сумку на кресло, оглядываясь по сторонам. — Спасибо! — Ты голоден? Я могу приготовить- — Нет, — перебил он, замахав руками. — Нет, спасибо. Эм… Я в порядке. Куда больше я хочу помыться и отдохнуть. — Конечно, как скажешь, — Сэнку взглянул на его сумку, отметив про себя, что та выглядела почти пустой, и задумчиво хмыкнул. — Так, давай я, наверное, схожу в магазин, куплю всё, что тебе нужно? А ты как раз пока помоешься без лишних глаз. Что взять? Ген потупил взгляд, неловко заёрзал, поджав губы и снова вцепившись пальцами в край пальто. — Мне ничего не нужно, Сэнку-чан, не беспокойся- — Какая ерунда! — отмахнулся он. — Давай, что тебе нужно? — Я не какой-то там нищий, — резко фыркнул Ген. — Мне ничего не нужно. Сэнку строго на него посмотрел. — Окей. В таком случае, альтернативное предложение: мы с тобой будем пользоваться одной на двоих зубной щёткой, а все мои безупречные свитера, кардиганы и твидовые пиджаки станут твоими. Всё ещё уверен, что тебе ничего не нужно? Ген забавно сморщил нос с лёгким наигранным отвращением. — Ну… если ты ставишь вопрос вот так… — протянул он и, кажется, сдался. Он бессильно махнул в сторону своей сумки. — У меня только брюки, смена белья и одно полотенце, и то это всё уже грязное. Любая мелочь будет кстати, но, ещё раз: я ничего не прошу. — Ага, понял… Тогда оставлю тебе халат, накинешь после душа. Одежду можешь закинуть в стирку, разберёшься с машинкой? Ну, я пошёл- — Погоди… — Ген отупело моргнул. — Ты серьёзно собираешься оставить меня дома одного? Сэнку тоже моргнул. Ещё более отупело. — Ну, да, в этом и смысл? Или ты боишься оставаться в одиночестве? — нахмурился он. Да, раз Гена кто-то преследовал, наверное, ему было не по себе- — Нет, но разве ты не боишься? — Ген растерянно вскинул брови. — Я ведь мог бы что-нибудь украсть… И уйти… — А ты собираешься так сделать? — Нет, но- — Ген, — тот явно начал загоняться, а это было совершенно ни к чему. — Давай ещё раз: ты мой друг. Окей? И ты мой гость. Я хочу о тебе позаботиться. Всё нормально. Тот пытался протестовать, но Сэнку только закатил глаза и не стал его переубеждать — скоро сам во всём разберётся, пусть только в себя придёт. Очевидно, что с ним что-то приключилось. Что-то травмирующее и подрывающее доверие к миру и к людям. Так бывает, Сэнку слышал о таком, пусть сам и не сталкивался — но откуда-то ведь берутся сюжеты всех этих дорам, которые так сильно любила смотреть Юдзуриха, правда? В общем, Сэнку решил дать ему пространство, оставил в ванной свежий пушистый халат, взял с вешалки другую куртку и направился к выходу. — Скоро вернусь! Учитывая столь колючее отношение Гена к любым проявлениям благотворительности, Сэнку сдержал свой внезапный альтруистический порыв и не скупил все полки в круглосуточном универмаге слишком уж размашисто. Он набрал немного средств для ухода — мыла, шампуней, всего, что, как он думал, могло бы Гену понравиться, — но ограничился лишь парой нормальных недырявых джинсов и парой рубашек, наугад подбирая размер. В универмаге не нашлось достойной замены кожаной куртке, но зато Сэнку подобрал неплохой чёрный зимний пуховик, надеясь, что Гену он будет по вкусу. Он мучительно, практически позорно долго размышлял на тему, что же тот предпочитает — боксеры или обычные трусы, — и в итоге взял по упаковке каждых, лишь бы избавить их обоих от неловкого вопроса. Помимо этого, Сэнку прихватил носки, перчатки, шарф, пижаму, свитер, новые подушки и пару одеял, пока, наконец, не осознал, что, возможно, слегка перегибает палку, и заставил себя свалить оттуда к чёртовой бабушке, пока не набрал ещё чего-нибудь. Вернувшись домой, Сэнку услышал размеренный гул сушилки, но шума льющейся в душе воды уже не было. — Ген? — позвал он, вываливая груду добытых пакетов на обеденный стол. — Я вернулся! — Наконец-то, — донёсся из кабинета бархатистый чуть встревоженный голос Гена, а спустя пару секунд он и сам появился в дверях. На нём, кажется, был только банный халат Сэнку, а волосы ещё оставались влажными, снова мягкими слегка кудрявыми прядями обрамляя его точёное лицо. — Я уже начал бояться, что ты… погоди, что это всё? — Понимаю, как это выглядит, — Сэнку примирительно вскинул руки, — но клянусь, я не так уж много всего набрал. Сущие мелочи. — Ты врунишка, — фыркнул Ген, но не удержался и заглянул в ближайший пакет. — Чего ты там накупил? Сэнку расплылся в улыбке и принялся распаковывать свою добычу, демонстрируя Гену каждую вещицу. Тот поначалу смотрел с интересом, даже хихикал, но чем больше Сэнку выкладывал, тем мрачнее становилось выражение его лица. Ни тени улыбки — только сложная смесь из… разочарования? Смирения?.. Покорности? Не зная, что ещё сделать, Сэнку просто перенёс всё это в библиотеку, несколько растерянный и смущённый сам от себя. Он всё же перегнул палку? Чёрт, обычно все его друзья с радостью сметали любую еду и пользовались любыми его проявлениями щедрости, но то ведь были друзья?.. Они с Геном, конечно, тоже друзья, но, наверное, была в этом какая-то градация, да? По степени близости?.. Чёрт, как же сложно. Не хотелось облажаться ещё сильнее, поэтому Сэнку просто решил оставить его в покое. — Ты можешь пользоваться этим шкафом, а ещё, если что, я могу притащить сюда комод, чтобы твои вещи не валялись где попало, — предложил он, сгружая охапку одежды на кресло, мечтая ретироваться отсюда как можно скорее, чтобы не ощущать этой странной, невыносимой неловкости. — Умоляю, только не нужно таскать ради меня мебель! — Ген раздражённо цокнул языком — и добавил уже тише. — …Ты же понимаешь, что мне всё это не по карману, Сэнку-чан, я… сейчас я не могу отплатить за твою доброту… Сэнку удивлённо обернулся. — Но я и не прошу тебя платить. Это подарок! — У всего есть цена, — медленно выдохнул Ген, задумавшись на пару секунд, и внезапно томная, кошачья улыбка расползлась по его лицу. Сэнку замер, не в силах пошевелиться, будто ледяной блеск в этих ртутных глазах приковал его к месту, и шумно сглотнул. — Но как же нам обоим повезло, что я прекрасно знаю, чего ты хочешь. — Чего я… А-а-й! — Ген схватил Сэнку за плечи и слегка подтолкнул назад, заставляя вновь усесться на диван. Он хотел было возразить, спросить, какого хрена тот задумал, но Ген уже опустился к нему на колени, обхватив его бёдра своими длинными, прекрасными ногами, и всё, что Сэнку собирался ему сказать, вмиг вылетело из головы, и в мыслях стало абсолютно пусто. — Ух ты… — только и сумел выдохнуть он. — Ммм? — поддразнил его Ген, сладко сощурившись. — Что ты пытаешься мне сказать? — Я… — Сэнку сглотнул. Облизнул пересохшие губы. Мозг, кажется, отключился и пожелал хозяину приятного вечера, а сердце, наоборот, трепыхалось под рёбрами со скоростью крыльев колибри, работая за троих. Ох, чёрт возьми, чёрт возьми, блядь, кажется, ему это не снилось! И действительно, прямо тут, на его коленях, сидел практически голый, мягкий, чарующий, невыносимо прекрасный Ген, и только тонкая ткань халата отделяла Сэнку от этого упругого, гибкого тела, которое дразнило Сэнку и сводило его с ума в течение нескольких последних месяцев. О, чёрт, а, может, всё было даже хуже… Может, Ген сидел не на халате, может, халат задрался вверх, эта тугая и абсолютно голая задница восседала сейчас прямиком на его брюках без всяких на то посредников?! Видимо, Ген заметил лихорадочный блеск в его глазах, потому что он тихонько усмехнулся, повёл плечами, и халат соскользнул, обнажив бледно-кремовую кожу на тонких птичьих ключицах и точёную узкую грудь. От этого зрелища в глазах у Сэнку потемнело, кровь зашумела в ушах. — Я знаю, чего ты хочешь, — мурлыкнул Ген и ласковым жестом положил обе ладони ему на грудь, чуть сжимая и поглаживая. — Я видел, как ты смотришь на меня, Сэнку-чан… И видел выражение твоего хорошенького лица, когда я уходил домой с кем угодно, но не с тобой, ночь за ночью… — Эм, ну… я… — отрицать это было глупо, но Сэнку всё-таки надеялся, что он был не таким очевидным. Ген же скользнул вперёд, подаваясь ближе, раздвигая ноги шире и прижимаясь бёдрами к его паху. О, пресвятые нуклеотиды, Сэнку потребовалась вся его сила воли, чтобы в этот момент не посмотреть прямо вниз и не увидеть, насколько широко распахнулся этот грёбаный халат… — Ты хочешь меня, — Ген погладил его по груди, сладко вжимаясь пальцами в плоть, и прильнул к нему всем телом, касаясь носом шеи, проводя губами по линии челюсти. Он снова двинул бёдрами, и Сэнку сам не заметил, как из его собственного горла вырвался какой-то испуганный, сдавленный звук. Ген тихонько, влажно рассмеялся. — О, какой ты милый, Сэнку-чан… Скажи мне, как часто ты представлял это тело? Как часто фантазировал, что раздеваешь меня, сжимаешь меня, целуешь меня? Сэнку резко выдохнул, дыхание перехватило, зрение стало совсем нечётким. Он чувствовал, как его лицо вспыхнуло жаром от этих слов, как внизу живота стремительно сгущался сладкий спазм, и, не удержавшись, скользнул взглядом по бледному изгибу обнажённого плеча. Теперь халат едва ли что-то прикрывал, он просто свисал с его тела, прилипая к рукам и не оставляя простора воображению-… — Ты хочешь меня трахнуть, милый? — томно шепнул Ген ему на ухо. Волна ослепляющей жаркой истомы прокатилась по телу Сэнку, собираясь где-то внизу, в паху, отключая все те заблудшие последние мысли, что ещё оставались в его башке… — Или, может, ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, м? Дерьмо. Кажется, этот тонкий позорный стон снова вырвался из горла Сэнку. — Так я и думал, — хихикнул Ген, одарив его пламенной, страстной улыбкой, и взял обе ладони Сэнку в свои, интимным жестом переплетая пальцы. Сэнку с силой сглотнул и встретился взглядом с мерцающими ртутными радужками. Его глаза были такими же прекрасными, глубокими, пленительными… Но тех трогательных ласковых морщинок в самых уголках, которые Сэнку за время их знакомства успел так сильно полюбить, там, увы, совсем не было. Его улыбка была фальшивой. Осознание того, что Ген притворяется, поразило разум Сэнку звонкой пощёчиной, будто его резко окунули в ледяную воду, и всё то шалое, хмельное возбуждение, которое он испытывал, испарилось в мгновение ока. Он моргнул, пытаясь прийти в себя, откинулся чуть назад и окинул Гена более пристальным, более внимательным, трезвым взглядом, пытаясь разглядеть что-то истинное за всеми этими соблазнительными изгибами, жаркими словами и плавными прикосновениями. Но всё было так, как Сэнку и понял. Несмотря на страстную, греховную улыбку, глаза Гена оставались пустыми и отстранёнными. Какими-то… немного отсутствующими. Остекленевшими. Это было не то, чего Сэнку хотел. Он бы даже сказал, что это было то, чего Сэнку никогда, ни при каких обстоятельствах и совершенно точно не хотел. Были ли у Гена такие же пустые отстранённые глаза каждый раз, когда он уходил из бара с очередным любовником? Неужели Сэнку просто этого не замечал? — Ну же, Сэнку-чан, позволь мне выразить тебе свою огромную благодарность, — всё ещё сладко мурлыкал Ген. Он притянул руки Сэнку к своей груди, распахнув этот чёртов халат ещё шире и прижав ладони Сэнку к своей прохладной обнажённой коже, будто показывая, что ему можно его трогать. — Возьми от меня всё, что только хочешь. От этих слов Сэнку почувствовал тошноту, такую, словно где-то в животе внезапно появился тяжёлый свинцовый ком. Нет, так продолжаться точно не могло… Он нежно, с какой-то глубинной бережностью провёл руками по груди Гена — но только для того, чтобы ухватиться за края халата и надеть его обратно, прикрывая голые хрупкие плечи и поплотнее закутав точёный и явно озябший торс. — Как бы я ни ценил твоё предложение, Ген, но… я с удовольствием готов принять лишь то, что даётся мне добровольно, — тихо произнёс Сэнку, стараясь звучать максимально мягко, так, чтобы его не ранить, — а не… не то, чем ты чувствуешь себя обязанным пожертвовать. — Ты меня не хочешь? — прищурился Ген. — Эм… ну, дело в том, что ты меня не хочешь. Это для меня куда важнее. В ртутных кошачьих глазах промелькнуло искренне замешательство, которое тут же сменилось осознанием, за которым последовали шок, страх и чёртова паника. Ген напрягся, казалось, всем телом, и отстранился от Сэнку с непроницаемым, чертовски пустым лицом. — Вот, значит, как, — сквозь зубы усмехнулся он. — Значит, ты собираешься мной как-то манипулировать? Типа, пускай мой долг перед тобой растёт, пока я не погрязну окончательно, и ты не решишь забрать у меня всё, что хочешь, разом? К большому облегчению Сэнку, Ген тут же соскользнул с его колен и уселся рядом на диван, лихорадочно закутавшись в халат, явно пытаясь как можно быстрее скрыть то, что всего пару секунд назад демонстративно выставлял напоказ. Спустя ещё пару секунд он схватил ближайшую подушку и обнял её двумя руками, сжимаясь вокруг неё трогательным комком. Сэнку медленно выдохнул и попытался собраться с мыслями. Отвечать на колкость Гена не хотелось — тот явно был немного не в себе, — так что нужен был другой подход. Сэнку уже сказал, что тот ему ничего не должен, но, видимо, эти слова не сработали, ну, или Ген его не понял — или не поверил, — и повторять то же самое снова вряд ли бы помогло. Значит, нужно было перевернуть ситуацию так, чтобы Ген был готов хотя бы просто с этим смириться, по крайней мере, на данный момент. — Похоже, у тебя сложилось какое-то ошибочное впечатление, будто бы ты мне чего-то должен… Хотя сам я считаю, что всё ровно наоборот, — начал Сэнку, стараясь, чтобы его голос звучал легко и непринуждённо. Ген уставился на него, захлопав ресницами, и Сэнку продолжил, пока тот не успел возмутиться. — В конце концов, это ведь ты пришёл меня утешить, когда я угрюмо хлестал вискарь и оплакивал свою жизнь, а потом ты ещё и щедро одаривал меня своим обществом каждую грёбаную неделю, хотя и уверял, что я довольно скучная компания. Очень благородно с твой стороны, не находишь? Ты дарил мне восхитительные интеллектуальные беседы, заставлял меня смеяться и даже держал меня за руку, когда я рыдал, как придурок, у всех на виду… И, о, я даже вынудил тебя совершить самый тяжкий из всех грехов и заставил надеть твид! Ты мне ничего не должен, Ген. Это я тебе должен. Ген, оторопевший, открыл рот, но не нашёл, что сказать, и снова его закрыл. Потом опять открыл. И снова закрыл. Его нижняя губа по-детски трогательно задрожала, и он шмыгнул носом. — Ты пытаешься меня успокоить, — не спросил, а констатировал он хриплым голосом. — У меня получается? — улыбнулся Сэнку. — Кажется… — его голос дрогнул, и Ген замолчал, не в силах закончить мысль. Он прикрыл лицо дрожащей ладонью и отвернулся. Его плечи мелко затряслись. Как и сам Ген в ту Хэллоуинскую ночь больше месяца назад, Сэнку протянул ему руку ладонью вверх и стал терпеливо ждать. Ген долгое время оставался полностью неподвижным, казалось, он даже не дышал, лишь слегка вздрагивал периодически, но потом он всё же потёр лицо и, шмыгнув носом, медленно взял Сэнку за руку, переплетая их пальцы. Сэнку ободряюще их сжал. Спустя ещё пару минут Ген снова заговорил. — Я прошу прощения. Извини меня, Сэнку-чан, — произнёс он тихо, и его голос, обычно такой бархатный и мелодичный, теперь звучал приглушённо, словно прикрытый пеплом угасающего костра. В нём не было ни привычной насмешки, ни защитной колкости — только усталая искренность. — Это было несправедливо по отношению к тебе. — Да, полагаю, так и было, — признал Сэнку, не отпуская его руку, будто боялся, что если он разомкнёт пальцы, Ген просто вновь растворится в ночи. — Но извинения приняты. Спасибо. Они сидели молча, держась за руки, и тёплая, тёмная тишина окутывала их пушистой шалью, успокаивая и заземляя. — На самом деле, ещё когда мы встретились… я уже был… в довольно плохой ситуации, — наконец снова заговорил Ген, глядя куда-то далеко, сквозь стены, сквозь пространство и время. — Я упоминал работу в центре крови, но… Знаешь, это было не совсем законно. Я работал там без документов. Сэнку нахмурился, пытаясь понять, что Ген имел в виду. — Типа… Как нелегальный мигрант? Ген горько усмехнулся, и в этом звуке было что-то настолько беззащитное, что Сэнку инстинктивно придвинулся ближе, будто бы мог прикрыть его собой от невидимой угрозы. Пальцы Гена судорожно сжали его ладонь. — Можно и так сказать, — выдал он на одном дыхании. — Вот только… по документам меня как бы… не существует. Я мёртв. Умер шесть лет назад. А люди, которые сделали меня «покойником», очень не любят, когда их ошибки внезапно… оживают, — он замолчал. Сэнку ждал. В этой паузе слышалось нечто большее, чем просто нежелание продолжать — в ней будто плескался страх, что если следующую фразу скажут вслух, всё станет реальным. За окном выл ветер, пронизывающий и холодный, будто сама ночь вторила повисшей в воздухе тревоге, и Сэнку вглядывался в этот тонкий профиль, пытаясь понять, что же зиждилось там, внутри, в этом чертовски соблазнительном мозге чертовски поразительного человека, испытывая и ужас, и любопытство одновременно, ощущая себя примерно как в детстве, когда Тайджу на ночёвках рассказывал страшилки с фонариком под одеялом. — Раньше я сотрудничал с одной… лабораторией, — продолжил Ген, упорно глядя в стену. — Не совсем с такой, как твоя. Там у нас не было контрактов, выходных или права сказать «нет». Если ты понимаешь, о чём я. Но это давало… — Деньги? Ген хмыкнул. — Не совсем. Скорее, шанс на будущее, но… я этот шанс не получил. И меня предпочли стереть, чтобы скрыть, так сказать, все следы позора. Сэнку почувствовал, как по спине пробежали противные мёрзлые мурашки осознания. Он медленно провёл большим пальцем по тонким розовым шрамам на запястье Гена — едва заметным, но, увы, нестираемым. — Стереть — это… — Да, — кивнул тот. — Но, как видишь, у них это не очень получилось. Я сбежал, залёг на дно, попытался исчезнуть, и, вот, прошло пять лет, того проекта уже давно не существует, лаборатории, вроде бы, тоже, и я подумал, что могу начать всё сначала. Я думал… что смог замести следы. Нашёл работу, крышу над головой. Даже позволил себе поверить, что, наконец, свободен, — Ген закусил губу, и Сэнку увидел, как дрожит его подбородок. — А потом они нашли меня. Видимо, кто-то из старых «коллег» меня сдал, или как это произошло… Не знаю. Последний месяц я только и делал, что бежал. Но далеко уйти я не могу. Напоминаю, что технически меня не существует. — И эти следы… — Сэнку снова нежно погладил его запястье, не находя слов, чтобы спросить. — Ну, да… Это были не верёвки, — прошептал Ген, следуя за его взглядом. — Меня поймали и пытались подвесить на медицинских зажимах, но я ловкий. И быстрый. И умею показывать фокусы… Сэнку резко вдохнул, непроизвольно сжимая пальцы вокруг хрупкого запястья, будто он мог стереть эти следы, вернуть назад время, переписать историю… Чёрт, на фоне истории Гена его собственная работа над проектом «Медуза» вдруг показалась просто детской игрой, невинным экспериментом без тьмы и мрака. — Можешь больше не беспокоиться, — выдохнул он. — Здесь ты точно будешь в безопасности. Ген внезапно поднял глаза. Ртутные радужки мерцали неестественным блеском, будто за ними пылала целая буря, которую Ген отчаянно сдерживал. — Ты не понимаешь, Сэнку-чан. Они не остановятся. Я знаю слишком много. Один очень… влиятельный человек не потерпит, чтобы я дышал и помнил. И если они догадаются, что ты мне помог… — Это ерунда, — Сэнку сжал его пальцы так крепко, будто мог передать через это касание всю свою непоколебимую решимость. — Я могу помочь. Обратиться в полицию, к журналистам… — Милый, ты даже не представляешь, с кем связываешься, — Ген горько усмехнулся. — Эти люди стирают целые жизни, им ничего не стоит убрать тебя с доски… Я не могу это допустить, — он замолчал, будто колебался между правдой и ложью, между желанием раскрыть всё — и страхом навлечь беду, а потом резко встал и подошёл к окну, за которым клубился ночной туман, словно сама тьма тянулась к нему, напоминая, что убежища нет нигде. — Я уйду. Как только найду, куда. Надеюсь, это будет скоро. Я не позволю тебе стать следующей строчкой в их списке «несчастных случаев». — Я тебя так просто не отпущу. Он обернулся, изумлённо вскинув брови. — Ты не слышал, что я только что сказал? Ты в опасности просто от того, что я здесь! — А ты в опасности от того, что снова окажешься на улице, — Сэнку шагнул ближе. Между ними оставалось лишь расстояние вытянутой руки. — Останься. Ты же сам сказал: ты устал, ты бежал месяц. Дай себе передышку. Я тебя никуда не гоню, понимаешь? И ты ничего мне за это не должен! — …Ты невозможный человек, Сэнку-чан, — спустя то ли минуту, то ли вечность, пробормотал Ген с чем-то очень похожим на слабость. — Да, и ты тоже, — ухмыльнулся Сэнку. — Так что давай без ненужных геройств. Ген вздохнул. Покачал головой. — Чёрт возьми, я до сих пор не верю, что ты пришёл… — прошептал он с каким-то глубинным надрывом. — Я шёл туда без надежды, но всё это время я думал о тебе, о том, что ты сказал, что хочешь… что хочешь мне помочь… Он тихонько всхлипнул, тут же утирая нос тыльной стороной ладони, будто стыдясь этой слабости, но Сэнку уже вновь притянул его к себе, мягко обнимая за хрупкие плечи и не позволяя снова отстраниться. — Конечно, я пришёл, — тихо ответил он, и его голос звучал так мягко, как Сэнку даже не знал, что умел звучать. — Я чувствовал, что что-то не так, и боялся, что с тобой случилось что-то страшное. Но как мне было тебя искать? У меня не было твоего номера, и я не знал, где ты живёшь, где ты точно работаешь, даже твоей фамилии я не знал! Я просто возвращался снова и снова, каждую неделю, в надежде, что ты появишься… — Каждую неделю? Ты сумасшедший! — А вдруг ты бы пришёл, а меня нет? — Ну, слава грёбаному аду за твоё упрямство, — хрипло усмехнулся Ген. Сэнку фыркнул. — Я рад, что ты здесь, Ген. — Асагири, — тихонько добавил он, будто делая последнюю уступку, последний шаг ему навстречу. — Моё имя. Ген Асагири. — Ген Асагири, — повторил Сэнку и улыбнулся. — Умоляю, только больше не исчезай — мне очень не хочется объявлять тебя в розыск. — Не думаю, что у тебя получилось бы, — Ген снова усмехнулся, но теперь в его глазах читалось не горе, не колкость и яд, а что-то близкое к облегчению. — Напоминаю, что формально я мёртв. По всем документам. — И всё же… — И всё же, возвращаться в этот снежный ад — буквально последнее, чего бы мне сейчас хотелось, — тихонько хихикнул он, но улыбка тут же сошла с его лица, и Ген снова посмотрел на Сэнку серьёзно, почти сурово. — …но я не шучу, Сэнку-чан. Они всё ещё могут меня искать. Нет, я уверен, что ищут. Они вряд ли догадаются искать меня здесь, но… — Тебе не нужно никуда идти, — твёрдо перебил его Сэнку. — Ты можешь оставаться здесь, пока не будешь в безопасности. Или дольше. Сколько захочешь. — Боги, ты и правда отчаянный, — Ген высвободился из объятий и отстранился, какой-то невероятно маленький и хрупкий, такой, каким Сэнку его ещё не видел. — Но я ценю твою доброту, Сэнку-чан. Уже совсем поздно… Могу ли я надеть эту дурацкую пижаму и всё-таки отдохнуть? — Конечно, — кивнул Сэнку. — Спи спокойно, Ген.