Не упади

Больница. Белизна палаты и яркий, даже чересчур, свет ослепил глаза. Первое, что отметил Рома в своем состоянии, это практически полное отсутствие хорошего зрения. Все было размыто, а из-за размытости свет лампы так и давил на веки, чтобы Рома снова закрыл глаза. Но Рома очнулся. И снова засыпать его глаза не хотели. Яблоки завращались, заходили по белоснежному потолку, усиленно стараясь избегать лампу, губы чуть приоткрылись, что далось им тяжело. Из легких вырвался тихий рваный выдох – первый осознанный выдох за это время. Пальцы на руках дрогнули. Правда, на одной из них пальцы были чуть ли не деревянными или стальными. А потом... боль. Рома постарался с хрипом двинуться, но боль резко прорезала тело. Она не столько сильная, сколько неожиданная, но тем не менее от боли Рома хрипло вскрикнул, впившись красными пальцами в белую простынь. Он даже не понял, где именно заболело. Но стоило ему расслабиться, боль отступила. Рома выдохнул. Он чувствовал, как правую руку что-то обволакивает, что-то тяжелое, как в тисках. Именно на ней пальцы были в разы немощней, чем на левой. На самом деле, слава Богу – Рома левша, и коммуницировать левой рукой будет не трудно. Но об этом парень не думал. Он старался сконцентрироваться на мыслях, которые начали мешаться и создавать невыносимый гул в голове, и точно понять, где он и что происходит. Свет, который только что казался ярче солнца, напомнил Сиякину рай. Но потом размытость и резкость цветов стала утихать, и Рома понял, что белизна – белый потолок, свет – лампа, рядом – большое окно с чуть приоткрытой форточкой. Рома пошевелил рукой, левой, рабочей. Она двинулась свободно, легко, но напряженно. Всё же что-то мешало ей двигать, как прежде. Однако он смог провести рукой по простыни, чтобы понять, на чем лежит его тело. Пощупать белоснежную ткань. Задеть одеяло. Да, это кровать. Узкая и мягкая. Рома пошевелил головой – мягкая подушка. Сиякин, лёжа на койке и двигая одной рукой, головой и пальцами правой руки, стал вспоминать. Кажется, фары... вечер... колеса... свист... удар и... "Бабуль?" Мысль о бабушке, с которой он разговаривал по телефону, прорезала голову. Глаза раскрылись шире, впиваясь в потолок и свет лампы, пальцы на рабочей руке, на которой что-то было в области предплечья – катетор с капельницей, – резко дернулись. Рома постарался пошевелиться, чтобы зацепиться за телефон, может быть, нащупать. Но боль снова прорезала тело, и Сиякин уже вскрикнул более громко и четко. Он заводил головой в разные стороны, пытаясь как будто кого-то найти. Но искать долго не пришлось. Дверь в палату открылась, и вошла молодая, лет тридцати медсестра, которая пришла поменять капельницу. Она сразу увидела парня с широко открытыми глазами, под которыми сразу замечались сине-розовые круги. На лбу заклеена глубокая ссадина, на щеке и челюсти бордовые синяки. Правая рука заключена в гипс, из которого виднелись красные пальцы, туго и тяжело шевелящиеся. Рома дышал хрипло и часто, будто бы испугавшись вошедшую девушку. Она сначала изумленно открыла рот, совсем не ожидая, что Сиякин проснется. Но она была готова к этому, и поэтому быстро натянула теплую улыбку и прошла к койке. Врач занят экстренно доставленным пациентом, поэтому на случай, если Рома проснется, Маша сможет о нем позаботиться. Она не сводила глаз с Сиякина и, подойдя к его койке, приветливо, но осторожно обратилась. — С возвращением, – улыбнулась шире она. – Как Вы себя чувствуете? Рома моргнул удивленными глазами и слабо сжал простынь пальцами левой руки. Маша, так и не дождавшись ответа, не стала пытать человека и, все так же улыбаясь, достала из кармана формы маленький фонарик. — Не пугайтесь. Я сейчас проверю, как Ваши глаза реагируют на свет. Она приблизилась к Роме близко, для него в этот момент как будто бы слишком, и направила фонарик прямо перед глазами. Щелкунула кнопка включения. Рома впился в простынь сильнее, резче, как по инстинкту, нижние веки дрогнули, голова вжалась в подушку. Он почувствовал, как девушка коснулась его руки, призывая успокоиться, но, увы, пока это не действовало. Маша вскоре убрала фонарик, которым помаячила у глаз Сиякина, сунула его в карман, отстраняться не стала, а руку поднесла к уху пациента, готовясь сделать щелчок. — А теперь я проверю Ваш слух, – она щелкнула пальцами, но сразу же поняла, что пациенту это не нужно. — Я слышу Вас прекрасно... – прохрипел Рома, испугавшись такой трудности свободно говорить. Маша удивлённо округлила глаза и сразу расслабилась, снова натянув приятную улыбку. Она встала рядом с койкой Ромы в полный рост, сложив руки в замок у живота. — Как Вы себя чувствуете? – мягко повторила она. Рома сощурил глаза, потом зажмурился и вдохнул не родной, не домашний или после тренировки, а больничный запах палаты и снова взглянул на медсестру. Губы приоткрылись, задрожали, но смогли задать вопрос, содержащий в себе всего три слова. — Где... мой телефон?.. – хрипло и тяжело вырвалось из его горла. — Зачем Вам телефон? – спросила Маша, неловко усмехнувшись. — Ба... – запнулся Рома, но продолжил. – Бабушка... волнуется... У неё... ноги... болят... и сердце... сердце иногда... болит... – каждое слово давалось Роме с огромным трудом. — Не переживайте, – ласково и нежно сказала Маша. – Ваша бабушка обо всем знает. — Как она?.. – сразу же спросил Рома чуть громче. — Всё хорошо, она в норме, – Маша не посмела сказать, что Любовь Николаевна распереживалась так сильно, что у неё схватило сердце, однако она быстро пришла в норму и приходила каждый день несколько раз, сидела по часам в коридоре прямо рядом с палатой. – Как Вам станет лучше, ей разрешат с Вами увидеться. — Она... здесь? – снова прохрипел Рома, оторвав голову от подушки. Маша плавно придавила её обратно, погладив Рому по волосам. — Пока нет. Она придёт к обеду. А сейчас Вам нужно отдохнуть, – она снова сунула руку в карман и достала новую иглу от катетора. — Нет, я... мне надо позвонить... – Рома стал дергать рукой, чтобы не давать медсестре выполнять свою обязанность, однако его сознание, проваливающееся в сон, было сильнее. — Роман, успокойтесь. Вам нужно отдохнуть, – она быстро и ловко поменяла иглу на катеторе и заменила раствор на новый. Капли потекли по трубке. Рома не заметил, не почувствовал её манипуляций со своей рукой и раствором и быстро провалился в сон. Тело расслабилось. Пальцы перестали сжимать простынь. Голова склонилась на бок, что Маша аккуратно исправила, и медленно, тихо она пошла по блестящему полу к двери, немериваясь оставить юного пациента в палате, освещенной яркой лампой, светом из окна и заполненной волнением, страхом, непониманием вперемешку. А вот выйдя в коридор и не заметя никого, её мысли изменились. Рома пока мало, что чувствует. Мало, что понимает. Мало, что знает. А когда придёт время понять ему самому или врачу доложить новость, она была уверена, о чем будет думать Сиякин в эти тяжелые напряженные минуты.

***

К вечеру навалило довольно много снега. Все улицы буквально кишели белоснежными горами, искрясь ими и переливаясь на уже садящемся солнце. Машины стояли в пробках, и дороги были заполнены громкими сигналами. Ваня, как человек пунктуальный и умеющий заранее о чем-то беспокоиться, выехал на автобусе пораньше, чтобы успеть на тренировку. На удивление, ехал он нормально, но с частыми остановками. Особо не переживал и то смотрел внимательно в окно, за которым валил снег, то наблюдал за новостями в телефоне. Листая новости, Ваня искал что-то интересное. Автобус стоял на светофоре. Где-то неподлёку слышны сигналы автомобилей. "Кража", "Хищения", "Несчастные случаи" заграницей или в других городах Ваню не интересовали. Он пролистывал обложки статей, шевеля губами и тихо проговаривая названия и описания. И вдруг... Авария. Прямо недалеко от этого самого светофора и улицы. Тот же заборчик, те же голые деревья, те же дома вдоль улицы через дорогу. Всё то же. Ваня без раздумий нажал на статью и, не читая текста, решил сразу посмотреть репортаж. Авария действительно произошла спустя почти час после тренировки. Говорилось, что машина, судя по мелким обломкам, была черного цвета и сбила человека. Со слов очевидцев, которые, либо проходя мимо в этот момент, либо выглянув в окно, видели момент аварии, черной машиной являлся черный джип, который, возможно, был управляем нетрезвым человеком, или сам вышел из-под контроля, и водитель не справлся с управлением. Водитель, сбив на вид не взрослого человека, а скорей всего подростка, сразу же скрылся с места аварии. Даже не вышел из машины и не вызвал скорой. За него это сделали эти самые очевидцы. Личность водителя на данный момент устанавливается. А вот на словах о личности подростка автобус резко дёргается. Ваня выронил из рук телефон. Тот с мелким шлепком стукнулся об мокрый от обуви пол. Барашкин вскрикнул и нырнул на пол за телефоном и будто бы готовился к чему-то нехорошему. Автобус резко затормозил. В кабине водителя послышалось недовольное бормотание и шуршания. Ваня поднялся и стал озираться. Пассажиры переглядывались и не понимали, в чем дело. Однако только одна из них, женщина лет пятидесяти в толстом пуховике и в такой же толстой вязаной шапке, встала с места и громко, так, чтобы её было слышно не только в салоне, но и в кабине водителя, вопросила: — В чем дело? Почему стоим?! — Автобус сломался, – почесывая в затылке, сказал отчаянно водитель, понимая, что сейчас начнётся что-то вроде ругани и негодования. – Нужно чинить. — Да етить вашу мать... – развела руками женщина. – А ничего, что мы все домой страшно хотим? Уставшие, голодные! Ещё и печка не работает! — Уважаемая, ну что я могу сделать? – прохныкал, убедившись в своем предсказании, водитель. – Вы можете либо подождать, пока починим автобус, либо подождать другой. — Что, опять на холоде стоять? – подключился пожилой мужчина, сжимая в руках потрепаный кожаный портфель. – Если так, тогда отдавайте наши деньги за проезд! — Я вам ещё раз говорю, – уже обращаясь ко всем пассажирам, которые начинали негодовать и поддерживать этих двух людей, начал с расстановкой говорить водитель, – вы можете подождать, пока починят автобус, или пересесть на другой такой же и доехать до нужной остановки, ничего не доплачивая. — А деньги наши кто вернет?! Конечно, люди делились на несколько лагерей. Кто-то поддерживал водителя, кто-то негодующих пассажиров, кто-то вообще всем своим видом показывал равнодушность к ситуации и просто сидел в телефоне. Ваня в данный момент не относился ни к тем, ни к другим, ни к третьим. Он видел время – еще пятнадцать минут до начала тренировки. Барашкин пожал плечами и, поморщившись от криков в салоне автобуса, встал с места и подошел к водителю. — Мне не нужно ничего возвращать. Выпустите меня здесь, мне тут немного дойти, – он улыбнулся. Водитель вздохнул и открыл двери. Ваня вежливо поблагодарил и поспешил выйти из этой кабины ада. Поэтому он не очень любил ездить на общественных транспортах. Обязательно найдутся недовольные и скандальные люди, которые не придумают ничего лучше, кроме как наехать на весь салон. Ваня не относил себя к таким людям, поэтому обычно просто сидел и молча вглядывался то в новости в телефоне, то в тик-ток, то ещё куда-то. Телефон и наушники – лучший способ отвлечься от скандальной обстановки. Ваня вышел где-то не на остановке, а где-то на трассе. Снега было не так много, но все же ботинки утопали в нем и намокали. Барашкин шел не быстрым, но и не спокойным прогулочным шагом к хоккейному клубу, уже подходя к тому самому месту, где произошла авария. Ваня держался того самого заборчика, бросая взгляды на дорогу и на замерзшую потрескавшуюся реку. Снег хрустел под ногами. Было приятно. И вдруг... Хруст. Только вместе с хрустом снега он не совпадал. Было похоже на какой-то посторонний звук чего-то треснушего, например, стекла, на которое Ваня прямо сейчас наступил. Барашкин замер. Он обернулся. Взгляд упал на след от ботинка, откуда виднелся кусочек стеклышка. Ваня прищурил взгляд и опустился рядом на корточки. Рука с покрасневшими фалангами пальцев осторожно нырнула в снег рядом со стеклом. Нащупала еще несколько таких осколков и что-то плоское, маленькое, примерно размером с ладонь не больно высокого человека. Дрожащие замерзшие пальцы взяли эту вещь и вынули из снега. Ваня всмотрелся – это была фотография. Маленькая, немного потертая, но видно, что в рамке за ломтиком стекла она пробыла долго – она не мятая, не рваная. Рамка была цела, фотографию скрывал теперь только один небольшой кусочек стекла. На лицо налезла сначала улыбка – бабушка и ребенок рядом с ней тепло улыбаются. У мальчика из-под верхней губки торчит два кривоватых зубика, карие глазки горят. Однако спустя секунду Ваня сдвинул брови к переносице, всматриваясь в лицо ребенка. Черные волосы, карие выразительные глаза, чёрные брови, рядом с одной из них маленькая родинка. Волосы не длинные, но и не короткие, кончики вздернуты кверху. Мальчик сидел на колене у бабушки, крепко сжимая в пухленьких пальчиках печенье. Такое же, какое любил... Рома. Он всегда брал такое печенье с собой на тренировку в качестве перекуса в контейнере. Видимо, домашняя выпечка... Ваня перестал чувствовать холод. Ветра, поднявшегося пару минут назад, как будто бы и не было. Пальцы сжимали фотографию, избегая краёв стеклышка, а глаза не сводились с ребенка. Ваня почувствовал, как сердце заколотилось с бешеной скоростью. Он смотрел на мальчика и видел в нем знакомого соперника и ученика из параллельного класса. Барашкин поднялся, чуть не упав в мягкий сугроб. Он медленно поднял голову и забегал глазами по месту. В голове мелькали яркие вспышки. День назад здесь произошла авария.

***

Уже половина шестого вечера. Тренировка уже должна начаться. Ваня влетел в здание, быстро сдал верхнюю одежду в гардероб и помчался в свою раздевалку, крепко держа в руке фотографию. Что только не творилось у Барашкина в голове. И ребенок с фотографии, и то видео, оборвавшееся на самой важной секунде, и слишком большое количество совпадений, связанных с отсутствием Ромы там, где он часто бывает. В голове путаница из нитей мыслей, которые хрен распутаешь. Ваня несся по лестнице, спотыкался, падал и снова нёсся, как будто он уже гонит шайбу по льду, ловко обходя соперников и забивая тот самый гол. Вот виднеется нужный корпус. Ваня вбежал туда и помчался к раздевалке, стукаясь плечами о стены. Он спешил не потому, что опаздывал. Фотография под подушечками пальцев уже сминалась, оставшийся осколок стекла вот-вот треснет, углы рамки впивались в ладонь. Увидев у массивных дверей, ведущих на лед, тренера, Ваня рванул прямиком к нему. — Дмитрий Евгеньевич! – окликнул он его. Мужчина резко обернулся и уставился на несущегося, как угорелого, Барашкина без свойственной в моменты чьего-то опоздания строгости. – Про...Простите, что опоздал, но... — Тренировки не будет, Иван, – со вздохом сказал тренер. Ваня удивленно выпучил глаза, запыханно дыша. — Что? — Я не стал предупреждать, поскольку вам все равно нужно было быть здесь. Хорошо, что вы все пришли. Надевай коньки и выезжайте на поле, – командным, но с ноткой волнения и дрожи тоном сказал Дмитрий Евгеньевич и добавил: – Нам с Александром Васильевичем есть, о чем вас оповестить. Ваня встал, как вкопанный, провожая тренера прочь на лед. Парнишка точно понял – речь пойдет о Роме. Уже заходя в раздевалку, садясь на скамейку и доставая из большой сумки коньки, Ваня думал только об одном: пусть то, что скажут тренеры, не будет связано с аварией и Ромой. Ваня надеялся всем своим колотящимся сердцем, что Сиякин просто обронил фотографию на этом месте, а его отсутствие как онлайн, так и в школе или на тренировке действительно имеет много разных и возможных причин. Ваня дрожащими руками завязывал, несколько раз перезатягивал коньки, потому что силы как будто бы его покинули. Он поджал губы и старался собраться, но пальцы не слушались, руки дрожали. В итоге Барашкин перестал мучить коньки и себя и, завязав как бы как коньки, встал и направился к дверям. Даже ноги разъезжались в разные стороны и как будто разучились кататься. Ване не нравилось своё состояние, но сделать с этим он вряд ли что-то мог. Отперев с громким скрежетом двери, он выехал на лёд и поехал к своей и красной команде. Два тренера стояли каждый со своей командой и готовились что-то говорить. Даже Александр Васильевич, вечно злой и строгий, был на нервах и держал руку на подбородке. Ваня подъехал к своим, встал рядом с Геной и осмотрел команду соперников. Снова не было Ромы. Барашкин закусил губу и снова сжал фотографию. Вот тот самый момент. Тренеры взглянули на находящихся в замешательстве подростков, и, сложив руки на груди и вздохнув, Дмитрий Евгеньевич начал говорить севшим голосом: — Ребята... Капитан "Красных Метеоров", Роман Сиякин, в среду вечером около девяти часов... – он сделал вдох, – попал в непростую аварию. Тишина расползлась по всему помещению. Никто даже не перешёптывался. Каждый отреагировал по-разному, и все с неподдельным шоком в глазах. Ваня уставился на тренера и разжал пальцы, фотография осталась в покое. Внутри него будто бы всё остановилось. Сердце, кровь, жизнь в целом. Он схватил Гену за локоть, чтобы не упасть – ноги дрогнули, лезвия коньков покачнулись. Барашкин видел по лицам тренеров, что это не всё, что они должны сказать. Поэтому был готов слушать, осознавая, что все это время не зря видел много подозрений, странностей и переживал, как оказалось, совсем не просто так. — Он сейчас находится в нашей городской больнице. Сегодня утром он пришёл в себя, но состояние его слабое. Точных прогнозов по его состоянию врачи пока не делают, но нам остается надеяться только на лучшее, – закончил Дмитрий Евгеньевич и умолк, повесив голову. — Какое-то время тренировок не будет, – подключился тренер "Метеоров" с прекрасно слышимым комом поперёк горла. – Будете готовиться к матчу в любом случае, но самостоятельно. Нарабатывайте всё, что мы все практиковали на предыдущих тренировках. В это время мы с Дмитрием Евгеньевичем будем усердно искать нового капитана для "Красных Метеоров". Как вариант, это может быть Андрей Соколов. Все тут же поразивали в шоке рты. У одних руки, обмякнув, повисли по швам, у других перекосило лица от возмущения и удивления, третьи пожали плечами, не понимая, о ком речь. Андрей Соколов был капитаном команды "Зоркие Соколы". Она отличалась скоростью, смелостью, ловкостью, зоркостью и принятием самых достойных стратегий, которые не вредили ни ей, ни противникам. "Соколы" побеждали засчет ума, который дарил победу вместе со скоростью и ловкостью глаз и тел. Все это в основном заслуга Андрея, который всегда был с огнем в глазах и беспощадностью вкупе со смекалкой и тактикой. За это команда кланялась ему в ноги, а ему это нравилось. Соколов был самовлюблен, властен, но умен и проворен, чем гордились его родители и тренер. Правда, до этого "Метеорам" приходилось играть с его командой до "Вымпелов". Поэтому все красные завозмущались, крайне не радуясь новости. — Соколов? Он же придурок! – недовольный голос Лёвы разнесся по всему помещению. — Да! Мудила еще тот! – скривился особо эмоционально Петя. — Разговорчики! – голос Александра Васильевича перекрыл шепот и недовольный тон игроков. – Мы вынуждены поставить в вашу и без Сиякина бездарную команду нового капитана, посильнее. Иначе матч проиграете. — А вам надо бы усердно тренироваться, – обратился серьезно к "Вымпелам" Дмитрий Евгеньевич. – Андрей Соколов сильный игрок. Даже очень. Вам нужно постараться, чтобы обойти команду соперников. — Простите, Дмитрий Евгеньевич... – тихо обратился Ваня к тренеру. Тот поднял на него строгие глаза, кивнув – разрешение говорить. – Кто такой Андрей Соколов? Повисла всем знакомая тишина. "Метеоры" удивленно уставились на Барашкина, гадая, не почудилось ли им. Соколова не знать невозможно. Он прославленный на весь клуб, на весь город, как капитан самой успешной и сильной команды. Раздались шептки, как будто они не шепчутся, а говорят вслух. "Во даёт", "Видали?", "Вы слышали? Соколова не знает" – слова громким шёпотом слышались всем членам синей команды, в том числе и тренерам. Барашкин повел ухом, вздрогнул, но продолжал ждать ответа от тренера, сжимая и разжимая кулаки. Последний осколок стеклышка на фотографии треснул. Ребро впилось в кожу ладони, на что Ваня только закусил губу. На лбу появилась испарина – кто такой Андрей Соколов? Чем он... лучше Ромы? Что теперь с ним будет, как он там? Много вопросов. И все без ответов. Дмитрий Васильевич вздохнул, словно хотел доложить ещё одну страшную новость. Он сунул руки в карманы брюк и сделал взгляд серьезным, колючим. — Это капитан "Зорких Соколов", – ровно пробасил он. Ваня невольно отъехал назад. Да, капитана не знал, а вот команда очень яркая на слуху и в интернете. Он особо не интересовался ей, не знал многого, но об её беспощадности и бесстрашии, стратегичности и ловкости он был очень хорошо наслышен. Сам бы хотел с ними сыграть, но вот стоило объявить, что их капитан будет играть в команде "Красных Метеоров", как желание сразу же куда-то пропало. Ваня опустил взгляд, сжал с новой силой локоть Палкина. — Всем спасибо, что пришли. Начинайте заниматься все завтра же. Не откладывайте, – с особым акцентом на "Вымпелов" сказал Дмитрий Евгеньевич. – Можете быть свободными. Ваня первый стартанул в сторону дверей, а там и в раздевалку. Даже не попрощался с тренерами, с противниками. Просто на дрожащих ногах драпанул прочь. Плюхнулся с глухим стуком на скамейку и сделал несколько больших глотков воды. Не зря. Все не зря, не зря. Эта фотография, Ромино состояние в день аварии, его отсутствие где-либо, словно его вообще не существует – все сразу указывало на что-то нехорошее. Хотя это и имело разумные объяснения, но Барашкин как книгу читал ситуации и людей и сразу понимал, что происходит. Самое ужасное, что сковало его тело, как в тисках, это осознание того, что после их последней встречи на холоде Рома попал в беду. А он, Барашкин, в это время резвился с кошкой, даже не подозревая, что что-то могло произойти. Он сидел так, погруженный в мысли и с бутылкой воды, наполненной ей уже наполовину, даже не обращая внимания на зашедших членов команды, которые переговаривались и шептались о Роме, о том, что он сейчас переносит, что переносил в минуты аварии. Бросали косые настороженные взгляды на Ваню. Тот все сидел, уткнув взгляд в пол. Только на Гену он дрогнул плечом и обратил внимание. Гена ничего ему не сказал. Он просто коснулся худой рукой подрагивающего плеча Вани и смотрел на него так, словно на дне его глаз бушевала буря страха, волнения и прекрасно видимого осознания: "Ты волновался не зря, Ваня".

***

Рома проснулся ближе ко дню. Чуть разлепив глаза, он стал сразу же бегать ими по помещению, как будто видит его впервые. По факту, проснувшись ото сна, который был похож на бессознательный, он не помнил, что уже изучал глазами белые стены, непонятное оборудование, большое окно и ослепительный белый свет. Однако вспомнил молодую медсестру, которая была... достаточно милой и доброй по отношению к нему. На этот раз Маши не было в палате. Все было то же самое. Рома вздохнул и инстинктивно попытался шевельнуться. Знакомая боль. Нет, лучше не шевелиться. Рома не понимал, откуда она берётся, но сразу понял, что правая рука сломана и забетонирована. Только пальцы могли твердо шевелиться. — Бабуль?.. – в голове буквально сразу, как Рома все осознал, возник образ волнующейся бабушки, которая сидит в коридоре и ждет момента, когда уже можно будет зайти к внуку. — Любови Николаевны нет. Рома вздрогнул и повернул голову сквозь окаменелость в сторону бархатистого мужского голоса. Рядом с кроватью стоял мужчина в белом халате, с медицинской шапочкой на голове и круглыми очками на переносице. Он улыбался, смотря на Рому. Одним своим видом Сиякин показал ему, насколько он испугался новости. "Что? Нет?.." – пронеслось в голове. — О, нет. С ней все в порядке, просто ещё не пришло время, – успокоил Рому врач. – Меня зовут Евгений Юрьевич, я Ваш лечащий врач. Скажите, как Вы себя чувствуете? – спросил он, подозревая, что Рома вряд ли ответит. Однако нужно знать, на какой стадии Ромино сознание и как он способен реагировать на вопросы. — Я... – прохрипел Рома, уронив голову на подушку. – Сойдет... — Сойдет? Может, Вас что-то конкретное беспокоит? – в голосе врача скользнули нотки волнения. Рому определенно должно что-то беспокоить. Сиякин закрыл глаза, концентрируясь на своем состоянии. Правая рука на месте точно, но пошевелить ей не вариант – сломана, загипсована. Левая работает, может сжать в ладони простынь, потеребить её подушечками пальцев. Голова... болит. Она тяжелая, как каменная, двинуть ей было большим испытанием. Дышать немного трудновато. Лицо жжет – искалечено, заклеено пластырями обычными и тканевыми, для более повреждённых участков. При движении, даже малейшем, в теле отзывается странная режущая боль. Непонятно, откуда она. Наверное, кроме неё и головной боли ничего больше не беспокоит. Или... нет, не может быть... Рома открыл глаза так резко, так широко, как будто увидел рядом что-то, что невозможно увидеть. Рука непроизвольно сжала край одеяла – подушечки пальцев тут же побелели. Он глотнул больничный воздух. Глубоко. Заполнил им все легкие. Тяжело выдохнул, впившись в глаза врача взглядом, отражающим неподдельный ужас и панику. Мужчина сразу это понял и приблизился к койке еще на полшага. Его лицо расслабилось, но заметно потемнело. Сиякин медленно перевел глаза на себя. Не на руку. Не на вторую. Не на живот, который не урчал от голода. Не на грудь, тяжело вздымающуюся при его дыхании. Взгляд, напуганный и наполненным животным ужасом, упал на ноги. Две длинные, скрытые под одеялом, ноги лежали плотно друг к другу, только ступни раслабленно разведены в разные стороны. Они были... как будто не его. Как будто чужими. Они не отдавали в голову ни сигналом о боли, ни сигналом о своей жизни, ни сигналом о своем здоровье. Они просто были. Существовали. Были привинчены к телу, не содержа мышц и нервов. — Почему... Рома прикрыл глаза, оторвав голову от подушки. Его голос был слабым, медленным, но ровным и приглушенным. Пальцы левой руки тронули бедро. Из горла вырвался рваный болезненный выдох. — ... я не чувствую ног?