Эверсия

      Ки Хун просыпается от ощущения взгляда. Он открывает глаза и некоторое время ждёт, когда призрак сонного паралича соизволит заговорить. Обычно это Вербовщик, иногда Сан Ву.       Но в этот раз никто не приходит. Потолок идеально белый, ни единой царапины или шероховатости. Ки Хун поднимает руку, чтобы взглянуть на часы, и снова роняет её на кровать. Начало седьмого утра, он спал около трёх часов — не так уж плохо.       Ощущение взгляда не проходит. Ки Хун чуть приподнимает голову, чтобы взглянуть в сторону изножья кровати, но странное тепло на бедре оказывается всего лишь полоской утреннего света. Ничего удивительного, что он проснулся — даже двуслойные блэкаут шторы в пол не помогут, если оставить их открытыми. Зазор шириной в ладонь сияет сочной зеленью и куском бледно-синего неба. Между ними на тонких перилах балкона маячит тёмный силуэт. Ки Хун трёт глаза, встаёт и подходит к окну.       На поручне сидит сорока. Не такая, как в Корее — с длинным полосатым хвостом, синим шлейфом и ужасно ярким красным клювом. И всё же Ки Хун сразу понимает, что это сорока. Птица топчется туда-сюда, крутит угольной головкой, не спуская при этом взгляда с окна. Может, раньше её кто-то прикармливал? Ки Хун суёт руку в карман спортивных штанов, где находит немного раскрошившегося печенья. Он отодвигает заевшую накануне штору и выходит на балкон. Пару секунд птица смотрит на протянутое в ладони печенье, а затем без какой-либо причины улетает. Когда её слегка нелепый, но грациозный силуэт скрывается в гуще деревьев, Ки Хун рассыпает крошки по перилам и возвращается в комнату.       Несмотря на яркий свет, Ин Хо по-прежнему спит. Как всегда, свернулся в клубок и негромко сопит, уткнувшись носом в тряпку. Свет из открытого окна скоро начнёт жечь ему спину, но Ки Хун отодвигает вторую штору и заглядывает в ванную. Поводок-цепь обёрнут вокруг змеевика и закрыт на велосипедный замок, код — 0456. Ничего сложного, потому что Ки Хун очень ждёт дня, когда Ин Хо наконец сможет его открыть.       Или же нет.       Весь последний месяц Ки Хун старается думать о чём-то простом, приземлённом и желательно материальном. Ему почти удаётся, а во время недолгих перерывов на сон его охраняет маленькая розовая таблетка. С ней Ки Хун в принципе может спать. Кошмары его не мучают, Вербовщик — не в счёт, наверное, потому что Ки Хун его никогда не боялся. В последний раз, когда его забрызганное кровью лицо склонилось над кроватью, Ки Хун лишь устало вздохнул и спросил:       — Это потому, что я назвал тебя псом?       Вербовщик весело рассмеялся, похлопал его по плечу и исчез. Что ж, по крайней мере, теперь он был свободен.       Ки Хун набирает код, открывает замок и кладёт конец поводка рядом с матрасом на пол. Ин Хо ворочается, но не просыпается. Хочется его пнуть или хотя бы хлопнуть в ладоши прямо над ухом, в Ки Хуне говорит зависть — спит Ин Хо, как правило, прекрасно, лишь иногда дёргается и что-то неразборчиво бормочет. Даже широкий тяжёлый ошейник из нержавейки ему как будто совершенно не мешает. Первые две недели были адом для всех, но теперь этот монстр наслаждается покоем в собственном маленьком раю — Ки Хун в этом уверен. Он встаёт и выходит из комнаты, чтобы умыться в другой ванной. Будь Ин Хо котом, мог бы спать полдня или даже дольше, а в оставшееся время лениво потягиваться на диване, изредка бросая меланхоличный взгляд.       Увы, Ки Хун никогда не был счастливчиком.       Он едва успевает почистить зубы, когда просыпается Джун Хи. Ки Хун забирает её из кроватки в слинг, как может укачивает и спускается вниз готовить смесь. Он очень спешит, но не только чтобы унять плач, Ки Хуна он скорее успокаивает — всё лучше тишины. Он торопится успеть до появления Ин Хо, но, конечно, тот прибегает через какую-то минуту. Цепь гремит о ступени, и едва поутихшая Джун Хи начинает кричать снова. Одной рукой Ки Хун пытается её укачать, второй разливает часть смеси, кое-как прилаживает крышку и ставит бутылочку греться. В тот же момент ему прилетает ощутимый тычок под колено, благо, что падать просто некуда. Ин Хо скалится и тихо рычит, застыв в напряжённой стойке. Ки Хун обнимает слинг двумя руками и глядя в глаза говорит:       — Сидеть.       В ответ Ин Хо рычит сильнее, лишь после повторной команды садится и замолкает. Покорная поза, но лицо кривит смесь презрения и злобы. Иронично: самый большой лжец вдруг совершенно разучился притворяться.       Ки Хун медленно перекладывает Джун Хи на кухонную стойку и наклоняется к Ин Хо, чтобы отцепить поводок. Длинная цепь, перемежающаяся кожаными вставками, по словам производителя, удержит и сенбернара. Проблема в том, что Ки Хун вовсе не уверен, сможет ли удержать Ин Хо, если тот действительно захочет сорваться. Даже без возможности применить профессиональные приёмы тот шире в плечах и просто в отличной физической форме. Теперь, когда он откровенно недолюбливает одежду, его сложно за это винить: стесняться Ин Хо действительно нечего. Ки Хун же считает удачными дни, когда у него ни разу не тряслись руки. У него всё время что-то болит, то ли взаправду, то ли фантомно, так привычно, что уже и не вспомнить, как было иначе. Ки Хун вообще старается вспоминать поменьше, ему есть чем заняться в настоящем. Он наклоняется, отцепляет поводок и обвязывает его вокруг талии как пояс — на случай, если вдруг понадобится вновь.       — Гулять.       Ин Хо встряхивается — ошейник глухо ударяет его по ключицам — и продолжает сидеть. Он поднимает взгляд в ожидании, чуть склонив голову набок, смотрит в ответ. Ки Хун суёт руку в карман, где ловит пальцами лишь пару крошек. Конечно, Ин Хо ждёт не угощения, но без печенья Ки Хуну дать ему нечего.       — Гулять.       Ин Хо нехотя встаёт и отправляется обходить дом. Было бы неплохо надеть на него рубашку, но это может подождать — смесь почти нагрелась, а Джун Хи не рада лежать на столешнице, как какой-нибудь баклажан. Ки Хун забирает её обратно в слинг и садится на диван, чтобы покормить. Он щёлкает пультом, просто чтобы заполнить образовавшуюся тишину, и попадает на новости. Биржевые индексы, панды, кого-то опять задержали в аэропорту с наркотиками. Ки Хун лишь изредка поглядывает на экран: следить, как Джун Хи ест, гораздо приятнее. Сюжеты про безымянный когда-то, а теперь с лёгкой руки журналистов окрещённый Колизеем остров поначалу были в каждом выпуске, но теперь постепенно сошли на нет. Ки Хун так и не собрался написать мадам Чен, чтобы добавить корейские каналы. Раз в день или два он просматривает заголовки статей на тему, но зачастую даже не открывает их.       Острова больше не существует, личности випов раскрыты, а все, кого Ки Хун хотел защитить, мертвы. Кроме маленькой Джун Хи, но и ей по-прежнему угрожает опасность.       Ин Хо возвращается довольно скоро, жадно пьёт воду из миски и делает вид, что тоже залип в телевизор. На самом деле он ждёт: будь у него собачьи уши, были бы повёрнуты не к динамику, а в сторону дивана. Но Ки Хун и не думает спешить. Покормив, он поднимает Джун Хи «столбиком», а когда та срыгивает и сонно прикрывает глаза, относит её в подвесную люльку на улице. Ин Хо следует за ним: сначала наружу, затем обратно на второй этаж. По пути наверх ритм его шагов меняется, выдавая нетерпение. В ванную он влетает быстрее Ки Хуна: с глупой улыбкой бестолково крутится под раковиной и едва не поскальзывается на влажном полу.       — Ванна.       Ин Хо неуклюже переваливается через бортик, устраивается внутри и замирает. Его руки в полном порядке. По крайней мере, так было, когда они только приехали. Ки Хун помнит, как Ин Хо без всяких проблем набирал сообщения в мессенджере и расстёгивал тугие молнии на ботинках. Жаль, что собаки не умеют пользоваться пальцами. Возможно, они могли бы построить свою цивилизацию, куда лучше и справедливее человеческой. Возможно, родись Ин Хо собакой, Ки Хун бы даже счёл его довольно милым, хотя он всегда предпочитал кошек. Но Ин Хо упустил свой шанс: в следующем воплощении ему не светило стать даже самой отвратительной из всех бездомных шавок Санмун-дона.       Ки Хун даже не пытается быть нежным. Однако Ин Хо с готовностью сам открывает рот и щенячьим взглядом смотрит всё время, пока Ки Хун чистит ему зубы. Тот крепко держит за челюсть и механически елозит щёткой туда-сюда, с тем же рвением, как если бы драил унитаз. Иногда смесь пасты и слюны попадает Ин Хо в горло, он кашляет, сплёвывает и послушно открывает рот вновь. В этой процедуре нет ничего приятного, и всё же каждое утро Ин Хо радостно бежит «умываться». Ки Хун знает причину, а потому старается закончить всё как можно быстрее.       Ён Иль тоже упорно игнорировал понятие личной дистанции — но почему-то Ки Хуну ни разу не пришло в голову сделать ему замечание или отойти самому. Обстановка не располагала к соблюдению приличий. К тому же он и сам любил обниматься с друзьями, а Ён Иль очень быстро втёрся к нему в доверие. Тогда Ки Хуна это не беспокоило, но от Ин Хо он предпочёл бы убраться на другой конец света. Он едва заставил себя сесть напротив, когда тот пригласил его, чтобы вручить кинжал, даже дышать с ним одним воздухом было уже омерзительно до дрожи. А превратившись в пса, Ин Хо стал совершенно невыносим. Он мог бы крутиться рядом целые сутки, не отходя ни на шаг, но в первые дни Ки Хун крепко отпинал его несколько раз и с тех пор избегал притрагиваться без крайней необходимости. Теперь, полностью осознав положение вещей, он даже слегка раскаивался в содеянном, в то же время понимая, что не стал бы ничего менять. Ин Хо так откровенно наслаждался любым физическим контактом, что стоило дать ему малейшую поблажку, и всё их с трудом выстроенное взаимодействие вновь неизбежно скатилось бы в насилие.       Закончив с зубами, Ки Хун стаскивает с Ин Хо шорты и переключает душ в массажный режим, обдаёт струёй со всех сторон и небрежно промакивает полотенцем. В гардеробе Ин Хо несколько пар футбольних шорт и огромных цветастых рубашек с короткими рукавами. Ки Хун их никогда не застёгивает, но упорно одевает Ин Хо на случай, если тот вновь вздумает поспать на улице и сгореть до состояния мяса. Начало декабря — по ночам уже заметно прохладнее, но днём солнце всё так же сильнó, а облака на небе появляются всё реже.       Когда Ин Хо одет, Ки Хун подумывает выгнать его из ванны и принять душ самому, но в результате идёт вниз. Он достаёт из холодильника оставшийся со вчерашнего дня рис и кусок варёного мяса. Пока те греются в микроволновке, жарит яйца и два кусочка тофу.       Сквозь панорамное окно видно, как Джун Хи сладко причмокивает в люльке. Ту слегка раскачивает поднявшийся ветер, но малышка хорошо поела, а ещё на ней плотная шапочка. Ближайшие минут сорок, может быть, час, можно ни о чём не волноваться, но Ки Хун всё равно то и дело посматривает на неё, старательно игнорируя сверлящий спину взгляд Ин Хо. Тот сидит у дивана и время от времени нетерпеливо скребёт ногтями по полу. Если бы Ки Хун обернулся, то увидел, как в уголках рта поблёскивает скопившаяся слюна.       Получив миску, Ин Хо вначале вопросительно косится на тарелку Ки Хуна, но там всё то же самое, только меньше мяса и риса. В последнее время еда уже не вызывает такого отторжения, как прежде, иногда Ки Хун даже чувствует самый обычный человеческий голод. Ещё пару недель назад всё приходилось заталкивать в себя через силу. Даже когда его желудок стонал, будто умирающий кит, Ки Хун смотрел на любое блюдо и не мог избавиться от ощущения, будто его сейчас стошнит. Доктор предупреждал о таком побочном эффекте, но Ки Хуну казалось, что за время игр и последующего безумного путешествия его тело просто отвыкло от пищи. Он всегда был сухопарым, а в последние три года похудел ещё больше. Но когда он взглянул на своё отражение здесь, в этом доме, то едва не отшатнулся в ужасе. Он превратился в скелет! Обтянутый бледной испещренной шрамами кожей, с новой раной в боку и совершенно мёртвым взглядом, он выглядел как человек, который уже умер. Так и должно было случиться. Однако ему всё ещё было о ком заботиться, и Ки Хун в который раз опрометчиво выбрал жить.       Пока Ин Хо занят едой, Ки Хун варит кофе. Он съедает около половины своей порции, убирает остатки в контейнер и достаёт из ящика стола блистер. Пока розовая таблетка охраняет его сон, пятиугольная делает явь немного приемлемее. Ки Хун запивает её кофе и недовольно щурится на поддёрнутые дымкой горы. Время утреннего тумана прошло, а значит, ядовитое дыхание Китая вновь накрыло полуостров.       Ки Хун забирает Джун Хи внутрь, обходит дом, закрывая все окна, и включает кондиционер. На протяжении всего пути Ин Хо сопровождает его, но держится на два шага позади. Так и должно быть, поэтому Ки Хун не отгоняет его, просто не обращает внимания, лишь прикрывает дверь ванной, когда меняет подгузник. Банка с присыпкой совсем лёгкая. Ки Хун смотрит её на свет и недовольно вздыхает — он забыл заказать новую, а доставка обычно занимает день-два. Ему нужно быть внимательнее.       Закончив, Ки Хун идёт в «детскую», кладёт Джун Хи в кроватку, включает мобиль и выгоняет зашедшего следом Ин Хо за дверь. Снаружи на ручке всегда висит сложенная верёвка. Ки Хун туго обматывает её вокруг ручки детской и соседней комнат, завязывает хитрый узел и идёт загружать стирку. На полноценную уборку такого большого дома его не хватает, поэтому всё кроме кухонной зоны и комнаты Джун Хи постепенно зарастает пылью. Если бы не Ин Хо, можно было бы вызвать клининг. А ещё нанять няню и вообще наконец зажить красивой жизнью… Иногда Ки Хун думает об этом, особенно когда Ин Хо выводит его из себя.       Но правда в том, что он просто не хочет никого видеть.       К тому же расширять круг осведомлённых может быть опасно. Джун Хо хорошо исполнил свою роль — имя Ки Хуна до сих пор ни разу не всплыло в СМИ, а вот о существовании таинственного распорядителя игр знали теперь все. Пусть его личность так и осталась тайной, рисунок маски Фронтмэна несколько раз показывали по ТВ. В интернете её называли жуткой, с чем Ки Хун не мог согласиться — человек за маской был куда страшнее.       Пёс-Ин Хо больше похож на Ён Иля — такой же улыбчивый и немного дурацкий, временами грустный, внешне дружелюбный к Ки Хуну, но агрессивный с другими. И такой же ненастоящий. Ки Хун постоянно напоминает себе об этом. Без маски он видел Фронтмэна всего два раза: перед последней игрой и в первую ночь здесь. Его неживое, застывшее лицо, высокомерный тон и до смешного пафосные слова почти стёрлись из памяти за прошедший месяц. Это не то, по чему Ки Хун будет скучать, но он обязан помнить, кто перед ним. Он не может позволить себе забыться, как это сделал Ин Хо, не сейчас. Хотя со стороны мироздания так было бы куда справедливее.       Телефон коротко вибрирует в кармане. Ки Хун выходит к окну, чтобы ответить, пока Ин Хо зачарованно наблюдает за работающей стиралкой. Доктор Люн сообщает, что у него есть новости и он готов поделиться ими уже завтра. Они договариваются на час дня, когда Джун Хи обычно спит.       Какое-то время Ки Хун стоит, вперившись невидящим взглядом в панораму за окном, затем отмирает и возвращается к ванной. На звук шагов Ин Хо оборачивается и радостно улыбается, но вскоре сникает под тяжёлым взглядом. Обычно Ки Хун не желает на него смотреть, но в тот момент он пытается представить: что, если доктор Люн нашёл решение и Фронтмэн вернётся уже завтра? Он не хочет его видеть, он едва сдержался, чтобы не убить его тогда, в вычурных апартаментах. Наверное, единственное, что его остановило — воспоминание об убийстве Дэ Хо. Тошнотворная мягкость его расслабленного горла и беспросветный ужас от осознания содеянного. О, как бы Ки Хун хотел, чтобы на его месте оказался Ин Хо! Он бы с радостью обменял остаток своей никчёмной жизни и на краткий миг даже смог бы простить себя. Хотя бы наполовину.       И всё же Ин Хо нужно вернуть, и чем скорее, тем лучше, потому что в нынешнем состоянии ненавидеть его так, как он того заслуживает, у Ки Хуна не получается. Это жалкое существо, даже не в полной мере человек, вызывает у него смесь эмоций настолько противоположных, что Ки Хун предпочитает отворачиваться, не вдаваясь в подробности.       Спрятаться в ванной негде. Ин Хо опускает плечи, пытаясь казаться меньше, смотрит исподлобья как в ожидании удара. Ни разу, когда Ки Хун бил его, он не пытался напасть в ответ.       Ки Хун разворачивается и почти бежит вниз — время готовить обед. Но стоит ему взять нож, как руки начинают мелко трястись. Ки Хун откладывает дайкон, вытирает пальцы и опирается ладонями на спинку дивана. Обычно это проходит минут через десять-пятнадцать. Нужно просто успокоиться и подождать. Глубокий вдох — выдох.       На него накатывает злость.       Почувствовав знакомую эмоцию, тело приходит в лихорадочное возбуждение. Хочется ударить, но Ки Хун никак не может понять, кого — Ин Хо или себя.       Ему просто нужно приготовить что-нибудь съедобное. Не так уж сложно.       Давным-давно Ки Хун умел готовить. Когда они с Ын Джи только поженились, он часто выгонял её с кухни. Его увлекал процесс, как некий вид творчества, и нравился результат — похвала и довольная улыбка любимой женщины. А потом появилась Га Ён — ещё более преданный фанат его стряпни. Воспоминание, как они балуются на кухне, готовя острую курицу, все перемазанные в панировке и специях, смешные и беззаботные, позволяет дыханию выровняться. Ки Хун отрывается от дивана и поднимает руки перед собой. Немного кружится голова, но тремор наконец уходит.       Было бы удобнее поставить обжариваться мясо и уже тогда заняться дайконом, чтобы сэкономить время, но Ки Хун предпочитает делать всё последовательно. Зачастую ему не хватает концентрации даже на самых простых вещах — лучше не рисковать. Он уже спалил одну сковородку на позапрошлой неделе, из-за чего сработала сигнализация. К счастью, прежде чем приехать, пожарные позвонили мадам Чен, а та уже перезвонила на виллу.       Ки Хун нарезает мясо и ставит сковороду на плиту, когда вдруг замечает отсутствие. Наверху по-прежнему гудит стиральная машина. Может, Ин Хо так его испугался, что решил остаться с ней? Ки Хун был бы не против, но опыт заставляет его пойти и проверить. Он споласкивает руки и поднимается на второй этаж. Как он и предполагал, Ин Хо сидит у двери детской. Он ничего не делает, и будь он настоящим псом, стороннему наблюдателю картина могла бы показаться умилительной: грозный зверь охраняет невинное дитя и готов сообщить хозяину лаем, если что-нибудь случится.       Это точно не про Ин Хо. Ки Хун знает — забудь он запереть дверь, тот разорвёт Джун Хи в мановение ока. И сделает это тихо.       Когда Ки Хун подходит ближе, Ин Хо косится на него без особого интереса и продолжает делать вид, что просто присел отдохнуть. Однако его поза далека от расслабленной. Они оба знают, что происходит, но причины наказывать Ин Хо как будто нет, поэтому Ки Хун говорит: «Пойдём» и возвращается на кухню, уверенный, что Ин Хо последует за ним. Тот не решается ослушаться, но забывает про дистанцию — любопытствует, что происходит на столе, как бы невзначай толкая Ки Хуна макушкой под локоть. Первый порыв — ударить его перепачканной в масле лопаткой, но Ки Хун сдерживается и достаёт из кармана печенье. Ин Хо воспринимает эти маленькие солёные крекеры как собачьи галеты или что-то вроде того. Возможно, он бы с радостью грыз и сухой корм, но Ки Хун не настолько сошёл с ума, чтобы это проверять. Он делает шаг к дивану и говорит:       — Ждать.       Ин Хо подходит и послушно вытягивается у его колена. Так близко, что даже сквозь тонкие штаны Ки Хун чувствует исходящее от него тепло. Скорее всего, это его воображение — он следит, чтобы Ин Хо не прикасался к нему, а тот в свою очередь знает, что за этим последует наказание. Ки Хун роняет крекер прямо ему в рот, достаёт второй и вновь повторяет: «Ждать».       Через полчаса, когда суп готов, Ин Хо получает своё угощение, тут же ловит зубами петлю поводка и слегка тянет. Это значит, ему надо в туалет. Ки Хун отводит его, закрепляет душ на уровне крана, открывает воду, снимает с Ин Хо всю одежду и оставляет его на десять минут. Кого бы тот ни видел в отражении, понимать человеческую речь Ин Хо не перестал, по крайней мере, не утратил эту способность окончательно. Команды он понимал с первого раза, но понимать и выполнять — совсем не одно и то же. И если с тем, чтобы приучить его справлять нужду в унитаз, проблем не возникло, то некоторые другие команды до сих пор давались ему с трудом.       Убедившись, что с Ин Хо всё в порядке, Ки Хун вновь одевает его и идёт к Джун Хи. Он закрывает дверь, берёт малышку на руки и подходит к окну. Зелёные горы вокруг, насколько хватает глаз, тёмная полоска воды далеко внизу, а на ней — белая точка маленькой яхты. Иногда в это время в Сеуле уже идёт снег. Ки Хун тянется к телефону, чтобы проверить, но сам себя останавливает. Какое ему теперь дело?       Три года изолированной жизни сделали его молчаливым, но от Ын Джи он помнит, что с детьми постоянно нужно говорить. Раньше это не было проблемой — Чон Бэ всегда шутил, что Ки Хун разговорит и мертвеца.       Шутка состарилась плохо.       Иногда Ки Хуна тянет поговорить с призраками — ничего такого, по сути, — мысли вслух, с кем не бывает, особенно если ты один в комнате. К сожалению, Ин Хо почти всегда рядом — было бы похоже, что Ки Хун говорит с ним, но это исключено. Когда тот снял маску Фронтмэна, театрально, в нужный момент, он явно рассчитывал на бурную реакцию. И он её добился. Вот только Ки Хун не собирался развлекать его бессмысленными восклицаниями, рыданиями или дракой. В тот момент в нём как будто окончательно умер он прежний — Сон Ки Хун из Сан Мун-дона. А тот, кто остался, не особо хотел и жить — не то что вести светские беседы.       Но ради Джун Хи Ки Хун искренне старается. Каждый день он запирается с ней и не меньше часа рассказывает всё подряд: любую мелочь, что всплывёт в его памяти, где-то до тех пор, как от него не ушла Ын Джи.       Сначала это требовало значительных усилий — даже вспомнить хоть что-то из этой позапрошлой жизни, а тем более — облечь в слова. Ки Хун постоянно то спотыкался об отсутствующие детали, то проваливался в воспоминания слишком глубоко и замолкал на полуслове. Когда же он точно знал, что хочет сказать, его душила горечь сожаления. Но со временем у него начало получаться лучше. Некоторые выцветшие кадры воспоминаний вновь обрели контраст и наполнились смыслом, слова давались легче, а сам рассказ больше не был случайным набором каких-то деталей, перемежающимся всхлипами и долгими паузами. Теперь это были истории достойные взрослого собеседника. И пусть Джун Хи пошёл всего второй месяц, Ки Хун не собирался останавливаться на достигнутом.       В тот день увлёкшись рассказом, как они с Чон Бэ придумывали название для его бара, он забывает о времени, и Джун Хи начинает тихонько капризничать. Они идут обедать, но не встречают Ин Хо. Через некоторое время Ки Хун замечает его в саду — тот что-то увлечённо роет под кустом гортензии. Земля задорно летит во все стороны. Перед приходом доктора Люна Ин Хо нужно как следует вымыть, но Ки Хун малодушно решает разобраться с этим завтра. Накормив Джун Хи и поев самостоятельно, он выходит на веранду, подзывает Ин Хо и командует:       — Лапу.       Тот поднимает руки по очереди, Ки Хун обдаёт их струёй из садового шланга. Миска супа и миска риса уже ждут Ин Хо внутри. Пока тот ест, Ки Хун пристёгивает его за ошейник к перилам лестницы, а сам ложится на диван. Джун Хи мирно посапывает в переноске на журнальном столике. Длины поводка не хватит, чтобы достать до неё — Ин Хо это уже знает и потому, доев, не пытается наброситься, а мирно сворачивается на ковре. Снаружи сияет день, ослепительно яркий даже сквозь серую дымку смога, но на всех троих накатывает послеобеденная дрёма. Ки Хун открывает ленту новостей, сначала листает её, держа телефон над собой, затем переворачивается на бок, и вскоре его веки закрываются. Телефон тихо выскальзывает из пальцев. Это не полноценный сон — лишь мутное, дёрганное забытьё — весь час Ки Хуну что-то мерещится. Без маленькой розовой таблетки пугающие тревожные образы начинают лезть изо всех уголков подсознания, словно черви после дождя. Слишком слабые, чтобы стать полноценным кошмаром, слишком многочисленные и навязчивые, чтобы позволить хоть немного отдохнуть.       Ки Хун нервно дёргается во сне, раз, другой, пока не задевает лежащий рядом телефон. Тот падает на пол с громким стуком, отчего тут же просыпается Джун Хи, а следом начинает утробно ворчать Ин Хо. Ки Хун подрывается, чтобы помешать ему напасть, но всё в порядке — Ин Хо лежит на максимально вытянутом поводке и выказывает недовольство лишь голосом. Проигнорировав его, Ки Хун берёт Джун Хи и уносит её купаться. Когда они возвращаются, Ин Хо грызёт одну из припрятанных джерки и полностью сосредоточен на этом занятии. Ки Хун отвязывает его и вместе с Джун Хи идёт разбирать стирку, о которой он забыл ещё до обеда. После он немного прибирается в доме и добрый час зависает на сайте онлайн-магазина, выбирая товары так, чтобы все их можно было доставить уже завтра вечером. Всё это время Ин Хо тихо наблюдает за ним, свернувшись на другом конце дивана.       Когда на улице темнеет, Ки Хун открывает приложение погоды, чтобы проверить индекс загрязнения воздуха. С утра тот успел понизится до приемлемого — это значит, что Джун Хи можно немного погулять. Ин Хо остаётся сторожить дом, Ки Хун оставляет его на веранде, а сам надевает кепку, медицинскую маску и выходит с черепашкой. Их небольшая вилла скрыта со всех сторон деревьями — только из восточных окон второго этажа можно увидеть панораму гор и противоположный берег далеко внизу. От ворот идёт укреплённая гравием дорога, через сто пятьдесят шагов она вливается в другую, асфальтовую однополоску ниже по склону. Если пройти по той ещё немного, то можно попасть на пятачок для пикника, от которого в три стороны расходятся пешеходные эко-тропы. Здесь нет фонарей, поэтому Ки Хун подсвечивает путь фонариком. Каждая выбоина, каждый камень или вылезший корень уже знакомы ему, но было бы безответственно и иронично подвернуть лодыжку, неся Джун Хи. Поэтому Ки Хун внимательно следит, куда ставит ноги, и, лишь дойдя до смотровой точки, позволяет себе оглядеться.       Огней и небоскрёбов города отсюда почти не видно — лишь электрическое зарево на юге, внизу же тускло светится пара деревень и несколько отелей вокруг пляжа. Изрезанная линия берега утопает во мраке, а силуэты гор темнеют непрерывной грядой, словно вырезанные из бумаги. Ки Хун садится на огромный плоский валун, берёт Джун Хи на руки и долго смотрит на гаснущее послесвечение заката. Ветер понемногу уносит остатки тонких облаков, и небо начинает мерцать звёздами, становится прохладно. Лес позади оживает шорохами, скрипами, голосами ночных птиц, одна из них пронзительно кричит совсем рядом, чем пугает Джун Хи. Ки Хун успокаивает её, надевает черепашку и отправляется обратно.       Ин Хо рад их возвращению, даже ненадолго прерывает охоту за летучими мышами. Те быстрыми силуэтами рассекают внутренний двор, охотясь за слетевшимися на свет насекомыми. Ки Хун открывает дверь на веранду, кормит Джун Хи и заваривает себе рамён. Ин Хо достаётся точно такой же, но без специй, и бонусом — не влезшее в суп мясо. Пока тот ест, Ки Хун меняет Джунхи подгузник и уносит её наверх. Та почему-то долго не засыпает, не капризничает, но таращится чёрными глазками, словно хочет что-то сказать. Приходится её долго укачивать, Ки Хун даже поёт что-то вроде колыбельной, хотя не помнит из песенки половины слов. Когда он выходит из детской, Ин Хо уже сидит напротив и ждёт. Он явно слышал колыбельную — осознание этого почему-то смущает. Ки Хун хмурится и перевязывает дверные ручки.       На кухне он выпивает маленькую розовую и большую жёлтую таблетки, достаёт сигареты и выходит на веранду. Он не пытается бросить, но позволяет себе только одну в день, иногда две, если день был действительно паршивым, но не больше. Джун Хи не нравится запах, к тому же доктор Люн сказал, что если Ки Хун будет курить как раньше, то у него просто не будет сил заботиться о ней. Не в ближайшие месяцы.       Из-за освещения звёзд почти не видно, Ки Хун смотрит поверх забора вдаль, на едва заметные очертания гор, и думает о завтрашнем дне. Едва ли доктор Люн превратит Ин Хо обратно одной чудесной пилюлей. Да и будь такое возможно, Ки Хун не уверен, что готов. Пока его целью было выживание, Джун Хи и своё собственное, многие вопросы и дилеммы отходили на второй план. Рутина, в которую он нырнул с головой, была ему не по силам физически, однако отлично спасала от ужаса пережитого, заземляла и давала смысл прожить ещё один день. Но встретившись лицом к лицу с Фронтмэном, Ки Хун уже не знает, как поведёт себя. Когда тот снял маску, Ки Хун решил, будто сошёл с ума. Смесь чистой ярости и беспросветного отчаяния обрушилась на него как многотонная лавина. Всё, на что его хватило — взять нож и уйти, хотя Ин Хо был явно настроен поговорить. Монстр, психопат, убийца, полностью потерявший человеческий облик.       Иронично, но теперь, когда у Ки Хуна появились вопросы, Ин Хо уже не мог ему ответить.       Сигарета догорает. Ки Хун тянется за следующей, но одёргивает себя и возвращается в дом. Он заваривает чай, находит в ящике стола остатки печенья — не солёного, а миндального, — и прислушивается. Джун Хи спит, это радует. Ки Хун не может ей не завидовать: он чувствует усталость, но прекрасно знает, что не сможет уснуть ещё часа два как минимум. Впрочем, лечь придётся раньше, иначе есть риск отрубиться в случайном месте или допустить ошибку. В прошлый раз он не задёрнул до конца шторы — что, если в следующий он забудет пристегнуть Ин Хо?       Ки Хун опускается на диван, не находит там пульт и сидит с выключенным телевизором. Его исхудавший силуэт неясно отражается в чёрном зеркале, больше похожий на рисунок дошкольника, чем на живого человека. Ки Хун старается туда не смотреть. Он дует на чай — и тот, и печенье ему по вкусу, впору наконец расслабиться, но тишина вдруг настигает его, и всё, что скрывалось за суетой и шумом весь день, начинает лезть на свет. Ки Хун снова думает о том, что все его потуги спасти ребёнка — не обычное человеческое отношение, не желание помочь старшей Джун Хи и не проявление собственного родительского инстинкта. Это расплата, попытка вернуть кармический долг за отнятую жизнь, в первую очередь — Дэ Хо, но и остальных тоже.       Он знает, что никогда не расплатится. И он очень устал.       Перед глазами как наяву всплывает испуганное лицо Дэ Хо, тогда Ки Хун видел в нём главного предателя. Если бы он только знал… К ужасу и отвращению щедро примешивается стыд: они все были напуганы там, так почему именно Дэ Хо? Было бы проще, погибни Ки Хун в лабиринте сам — лучший для него исход. О том, что мог бы просто сесть в самолёт и улететь к дочери, за океан от проклятого острова, он старается не вспоминать. Его жертва не была напрасной: игры если не прекращены, то хотя бы приостановлены, но что важнее — теперь о них знает общественность, а значит, завербовать новых игроков будет не так просто. Всё было не зря.       «Всё было не зря», — Ки Хун повторяет это себе как мантру каждый день, каждую бессонную ночь. Он сделал правильный выбор. Он изменил мир к лучшему.       Он не стал от этого счастливее. Он подвёл людей, которые в него верили. Он подвёл свою дочь.       Лицо сводит гримасой. Чтобы отвлечься и расслабить челюсть, Ки Хун открывает рот и надкусывает печенье. Пара крошек падает на прозрачную столешницу, а следом — крупная солёная капля. Ки Хун через силу проглатывает печенье, смаргивает влагу, запивает слёзы чаем и лишь после замечает Ин Хо. Тот сидит в трёх шагах и наблюдает с непроницаемым выражением лица. Как давно он здесь? Ки Хун хочет шикнуть на него и прогнать, но голос вдруг пропадает, а из глаз снова течёт. Сам факт, что Ин Хо видит его в таком состоянии, невероятно унизителен. Ки Хун злится на него за всё и на себя — за слабость. Он слышал, что собаки чуют её на раз-два, а такие монстры, как Ин Хо, — и подавно.       Спина леденеет от страха: что, если всё это время Ин Хо просто потешался над ним, как когда изображал Ён Иля? В тот момент его взгляд становится почти прежним. А если и нет, то пёс, увидев слабость Ки Хуна, больше не будет слушаться и станет неуправляем.       Когда Ин Хо делает шаг к дивану, Ки Хун вздрагивает всем телом и вжимается в спинку. У него под рукой никакого оружия кроме поводка-цепи. Им можно связать, можно задушить, но сперва нужно распутать. Ки Хун судорожно ищет на поясе узел, но тот съехал за спину. Пальцы становятся неуклюжими, соскальзывают со звеньев, перекрутить вперёд не выходит — конец оказывается зажат бедром. В панике Ки Хун не понимает, что может просто встать и сбежать, а когда наконец справляется с поясом, Ин Хо уже рядом. Он стоит в каких-то сантиметрах у самых ног и смотрит снизу вверх, словно ждёт чего-то. Его грустные глаза не могут обмануть Ки Хуна — он не купится на эту уловку снова. Он не успевает сделать из поводка удавку, ему некуда бежать. Всё, на что его хватает — собрать остатки воли и сипло сказать:       — Нельзя.       На мгновение кажется, что получилось. Но затем Ин Хо закрывает глаза и кладёт голову на колено Ки Хуну. Тепло его щеки огнём обдаёт кожу сквозь домашние штаны. Ки Хун открывает и закрывает рот, то ли пытаясь повторить команду, то ли чтобы глотнуть больше воздуха. Он не понимает, что происходит, не понимает, что он должен сделать. Ин Хо не напал, но ослушался команды — его следует наказать: ударить или хотя бы оттащить за волосы. Почти рефлекторно, от нервов, Ки Хун дёргает ногой, но Ин Хо не уходит. Он приподнимает голову и придвигается ещё ближе. Теперь его скула упирается в бедро, а подбородок и шея словно обнимают колено. Не то чтобы он не пытался прижаться к Ки Хуну прежде — он делал это постоянно. Но этот странный жест… Ки Хун пытается сделать вид, что не понимает. С такого расстояния ударить не выйдет, поэтому он запускает пальцы в отросшие каштановые пряди и дёргает голову Ин Хо вверх. Тот не сопротивляется, но, встретившись с ним взглядом, Ки Хун застывает. На мгновение ему кажется, что он заглянул в зеркало. Собаки не умеют притворяться, но в тот момент Ин Хо выглядит так, будто чувствует ровно то же самое, что и Ки Хун. Покрасневшие глаза ярко блестят в электрическом свете, губы сжаты в линию. Когда хватка Ки Хуна ослабевает, Ин Хо возвращает голову ему на бедро и слегка трётся носом, успокаивая. Ткань под его щекой становится влажной. Словно во сне, Ки Хун убирает ему за ухо отросшую прядь, растрепавшиеся волосы со лба, на пробу невесомо проводит кончиками пальцев до затылка. Он не замечает, как Ин Хо перестаёт дышать, просто повторяет движение, потом ещё раз и снова. Тишина и ужас понемногу отступают. Ки Хун гладит Ин Хо по голове до тех пор, пока не успокаивается сам. Его начинает клонить в сон — по-настоящему, а не как следствие хронической усталости, и всё, что Ки Хун собирается сделать с этим — просто пойти спать.       Об остальном он может подумать завтра.