Этюд в отражениях

      Олег выдыхает — воздух будто выстреливает из груди, — жмурится и резким движением давит на кнопку, выключая телевизор. И тут же швыряет пульт куда-то в сторону. Раздаётся грохот — тот отлетел под кровать или ударился о стену.       Он раздражённо морщит лоб, поджимает губы и безвольно валится спиной на кровать, раскинув руки, всё ещё не открывая глаз. Щёки горят. Не только от стыда, но и чего-то ещё, более ядовитого и липкого. Стыд распознать просто, а это… Это злость на себя, смешанная с чувством уязвимости, от которой хочется спрятаться.       Саша сказал бы, что он ведёт себя как ребёнок, но Саши здесь нет. И можно притвориться, что ничего не было. Что никто не видел, как его передёрнуло от слов Череватого. Как он взорвался, как потерял лицо, как слетела маска невозмутимого ледяного принца. Как вылетело «разобью ебало» — вульгарное, театральное.       Да и плевать. Плевать, кто и что подумал. И зрители, и Череватый. Особенно Череватый. Его мнение точно в списке последних, которые его волнуют.       Но внутри — дрожь. И голос в голове, очень похожий на Сашин, противно и с издёвкой шепчет: «Ну да, конечно. Не волнует».       — Блядь, — вырывается почти бесшумно, и Олег устало садится, пялясь на чёрный экран, где ещё минуту назад он сам, словно кто-то чужой и до карикатурности взвинченный, срался с Череватым, потеряв контроль.       Виски всё ещё пульсируют. В них изнутри стучит — нервно, сбивчиво, как будто что-то пытается выбраться наружу. Не мысль, а чувство. Олег хочет встряхнуться физически, всем телом, чтобы избавиться от него, но лишь вздыхает и опускает голову, зарываясь пальцами в волосы.       Почему его это так заботит?       Зачем он вообще пересмотрел старый выпуск? Что искал?       Олег не готов признаться, даже сейчас, даже самому себе, что надеялся увидеть оправдание. Подтверждение, что всё выглядело иначе. Что он не вспыльчивый идиот, а кто-то… вызывающий восхищение. Защитник. Хороший брат.       Но всё не так. И теперь, с расстояния времени всё кажется другим. Саша — взрослый, сильный, уверенный. Он бы и сам справился, отстоял себя. Но Олег всё равно влез, потому что… Потому что не умеет иначе. Потому что, если близкого человека задевают, он бросается вперёд, даже когда в этом нет необходимости.       Но тогда Олег не думал. Тогда он сорвался, как заносчивый мальчишка, а теперь расплачивается. Стыдом. Разрушенной дружбой — нет, несбывшейся надеждой на неё.       Он ведь хотел этого. Хотел попробовать, потому что… Тьма манила. Интриговала. Влекла. Он бы ни за что не ступил на этот путь, ни в коем случае. Но прикоснуться, узнать не только со слов, но и на ощупь, плюнув на все страшилки брата.       Олег уверен, что они в любом случае преувеличены.       Но теперь это всё равно не имеет смысла.       Олег сдавленно смеётся, лишь бы разбавить тишину.       — Какого хрена?.. — спрашивает он пустоту.       И правда не знает. Зачем всё это? Почему всплыло именно сейчас, спустя столько времени. Почему его трясёт, будто он опять в готическом зале.       Потому что завтра едет на испытание с Череватым?       Да пошло оно всё! Не так и важен этот Череватый. Не настолько, чтобы из-за него тряслись руки. Не настолько, чтобы готовиться ко встрече с ним как-то по-особенному.       Олег встаёт с кровати неуклюже. Поднимает пульт и кладёт на тумбочку. Мотает головой, будто старается вытряхнуть оттуда мысли. Или хотя бы выбить их из фокуса.       Это и правда помогает. Или почти. Или он просто притворяется, что помогает, и этого достаточно.       Олег выключает свет в комнате и идёт на кухню ставить чайник. На самом деле чая не хочется. Хочется чего-то нормального и знакомого: закипающей воды, привычных звуков — звона ложки о стенку кружки, шуршания сахара, шелеста пакетика, — запаха бергамота, тепла в ладонях.       На мгновение ему кажется, что из темноты кто-то смотрит прямо в спину. Словно выжидает.       Олег не оборачивается.       Он тянется к ручке и с усилием, как будто отрезая пространство, закрывает дверь.

***

      Утро следующего дня подкрадывается незаметно и слишком быстро, с ощущением нехватки воздуха. И всё как будто нормально: снова машина, снова дорога, снова съёмочная суета. Но стоит Олегу осознать, что он зажат между Димой и Череватым, как под кожей начинает ползти знакомое, назойливое чувство. Теперь он может назвать его почти точно.       Это не страх, не совсем. Но что-то близкое. Как тонкий налёт напряжения, словно перед грозой, когда дождь не начался и небо ещё чистое, но воздух, подгоняемый ветром, уже пахнет озоном и напитан электричеством.       В какой-то момент он почти забывает дышать.       На вопрос Димы, не боится ли он двух чернокнижников, Олег отвечает с дежурной бравадой и ухмылкой, чтобы удержать лицо и не показаться слабаком, но внутри ему не по себе. Будто что-то иголками медленно пробегается по позвоночнику и оседает в районе шеи. Щекочет, но не приятно, а тревожно, почти мерзко.       Он всегда доверял интуиции, прислушивался к ней, но сейчас она говорит расплывчато, и Олег теряется. Чего ему нужно остерегаться? Предстоящего испытания или Череватого?       Он не знает. И это пугает.       Чернокнижники перед ним хвастаются своими атрибутами, а перед глазами Олега только руки Череватого, неспешно укладывающие саван на ноги операторов. Движения точные, выверенные, аккуратные. И оттого ещё более притягательные, словно каждый жест несёт в себе что-то древнее. В этих пальцах сила, колоссальная, сокрушительная. Он чувствует её кожей.       И вдруг мелькает предательская мысль: если бы эта демонстрация была соревнованием, выиграл бы Череватый.       Олег тут же внутренне одёргивает себя, как от кипятка.       Нет. Нет. Нет.       И дело даже не в зависти. Или неуверенности. Просто…       Такие мысли нельзя думать. Череватый не должен занимать в его голове никакого пространства. Ни в каком виде. Это неприемлемо — сама идея того, что Череватый может быть лучше. Неважно кого и неважно в чём. Просто нет.       Плевать, что это по-детски. Плевать в сотый раз. Он уже научился говорить это самому себе. Но почему-то каждый раз — чуть менее уверенно.       — А ты, Олег, покажешь нам что-нибудь?       Голос оператора протыкает мыльный пузырь, возвращая в реальность.       Олег отводит глаза: он, сам того не замечая, смотрел на запястье Череватого. На татуировку, что выглядывает из-под ремешка часов завораживающе, дерзко — как и её хозяин. Под кожей зудит желание посмотреть на другую. Она совсем рядом, частично спрятанная воротником. Мучительно хочется увидеть её целиком, но для этого придётся повернуть голову, и их лица окажутся слишком близко.       Слишком.       А ему и без того жарко. Справа, от плеч до коленей, которыми они соприкасаются, всё в огне.       Олег никогда не считал себя стеснительным, скорее, наоборот. Он спокойно мог в лицо говорить то, от чего другие краснели, но сейчас…       Сейчас он горит.       В груди жжёт. Воздух раскалённый, будто в пустыне, но никто — никто — не просит приоткрыть окно или включить кондиционер. Он один не может дышать.       Олег отвечает что-то невнятное полушуткой и улыбается натянутой улыбкой, пока в голове гулко звенит. Мысленно стонет от осознания, что Саша всё заметит, даже если никто больше — нет. Саша распотрошит каждый взгляд, реакцию, тембр голоса, как и всегда. Но это будет потом. К тому времени Олег что-нибудь придумает.       Он это умеет, что бы Саша ни говорил и каким бы «всевидящим» себя ни считал. Он врал Саше и раньше — мягко, изящно, филигранно. С точностью хирурга сшивая ложь с правдой. Только там, где это не навлекло бы беду, по мелочам. В этом был свой азарт. Это была его игра — «Обхитри брата».       Олег скажет, что просто не выспался и хреново себя чувствовал. И это правда. Он почти не спал, полночи ворочался, путаясь в одеяле.       И тот бермудский треугольник из снов тоже не ложь. Только на камеры он несёт какую-то чушь, что треугольник — они трое, но правда в том…       Он знает: это предупреждение.       Его что-то затягивает. Воронка, из которой нет выхода, куда он провалится и больше не выберется, по крайней мере таким, какой он есть сейчас. Это точка невозврата. Олег стоит у обрыва, и под ногами зыбко. Ему страшно.       Не оттого, что упадёт, — оттого, что хочет упасть.       Он чувствует это на телесном уровне. Кожу покалывает. Под кожей копошится. Словно что-то залезло и поселилось внутри него. Что-то инородное, но уже проросшее. Маленькие тонкие корешки, которые не вырвать ничем.       Они разные, словно не имеют ничего общего, но Олег знает: все они — часть одного существа. Одной сущности. Она пульсирует, она дышит жизнью.       Это настороженность. На грани рефлекса, из-за которого человек одёргивает руку от горячих предметов. Держаться подальше, защититься, спрятавшись в кокон хлёстких слов, и защитить окружающих от его нападок.       Из-за неё он набросился на Влада в готическом зале тогда; из-за неё заступился за Диму сейчас. Но Олег не защитник. Он заражённый.       Это жажда. Проникнуть во сны, влезть в мысли. Стать воздухом, который наполняет лёгкие; кровью, что качает сердце. Быть частью, раствориться. Разобрать, разложить на атомы, обнажить все сокровенные тайны. Познать. Прожить его изнутри.       Из-за неё он выпал из времени, не в силах оторвать взгляд от длинных пальцев. Из-за неё правая половина тела объята пламенем.       Это раздражение, которое царапает рёбра и задевает нервы. От смеха, улыбок, имён, слетающих с губ так легко и мягко. Чужих имён, далёких.       Из-за него челюсть сжимается, когда в разговоре мелькает Марьяна — косвенно, даже не напрямую, — и приходится через силу выдавливать смех.       Именно это пугает больше всего.       Пугает и бесит.       Потому что между тем, как он хочет укрыться от него, и тем, как хочет разгадать, нет противоречия. Есть злость. Зависть. Ревность.       И есть этот смех. Потому что Череватый и его дурацкие шутки и правда смешные. Потому что Олег смеётся искренне и не может себя остановить.       И это самое унизительное.       Когда камеры выключаются, Олег откидывается на подголовник и выдыхает, пытаясь спасти мозг от перегрузки.       Череватый втыкает наушники, как и операторы. Машина погружается в тишину, но внутри Олега всё гудит. Слишком громко, слишком живо. Как разворошённый муравейник.       Он хочет отключиться, но не может. Тело не слушается. Не хочет, оно на взводе. Наблюдает, считывает всё происходящее справа. Любой шорох и…       — Всё норм? — тихо спрашивает Дима. Олег едва не дёргается, но маскирует резкий вздох сопением. Не отвечает, только мычит и показательно ёрзает, как будто устраивается удобнее.       Это работает.       Дима молча разворачивается к окну, включает музыку — какой-то трэш или дэт-метал, судя по вспыхнувшему на экране названию таким шрифтом, что похож на раковые клетки под микроскопом.       Олег чуть кривится, когда улавливает звуки из его наушников, и закрывает глаза. Он понимает, что всё это время был напряжён, и наконец расслабляет мышцы. Отпускает, словно отстёгивая страховку.       Голос разума шепчет, что сейчас можно. Нужно использовать время с умом и поспать, и Олег позволяет себе отключиться.

***

      Они доезжают до места назначения быстрее, чем Олег ожидал. Это раздражает.       Он не выспался. Снова. И если откровенно, стало только хуже. Теперь голова не просто гудит, а раскалывается, будто кто-то медленно, но неумолимо распирает череп изнутри. Свет режет глаза, хотя небо затянуто серыми облаками, а солнце даже не думает показываться. Воздух вязкий, мутный, но всё равно слишком ярко.       А ещё болит задница. И поясница ноет, потому что тесниться втроём на заднем сидении — это пиздец.       Машина останавливается перед унылой гостиницей, и Олег мученически вздыхает. Он выходит не сразу. Позволяет себе задержаться ненадолго, пока операторы вываливаются наружу.       И чувствует взгляд спиной. Внимательный. Тяжёлый.       Он ведёт плечами.       — На обратном пути можем поменяться, — предлагает Дима. Спокойно, почти безразлично, как будто между делом. Олег не отвечает. Он весь сосредоточен на том, чтобы выползти из машины. На воздух. Туда, где больше пространства и меньше напряжения.       Он тянется, поднимая руки вверх, чувствует, как в теле разливается покалывающее тепло. Мышцы откликаются вяло, но приятно, и на губах по инерции появляется довольная ухмылка.       Дима наблюдает с лёгкой насмешкой, и Олег отвечает:       — Не, я в порядке.       И сразу понимает: он в самом деле не хочет соглашаться.       Отчасти потому, что не хочет выглядеть слабым. «Идиот», — сказал бы Саша и напомнил про сломанный позвоночник. Но в основном потому, что…       Тогда Дима будет бок о бок с Череватым, а не он. Этого Олег не может допустить.       И даже не хочет думать почему.       Эта мысль опасная, и он оставляет её «на потом». Изучит после испытания, когда вернётся домой и ничто не будет отвлекать. После всех камер, лишних ушей и глаз.       Или никогда. И этот вариант кажется вероятнее.       Они идут за сумками, и Олег только тогда замечает, что Череватого рядом нет. Он оборачивается и видит, как тот вместе со звукарём уже заходит в гостиницу.       Оно и к лучшему. Пересекаться сейчас не хочется. Нужно отдохнуть. Очистить голову от лишнего, чтобы на испытании выложиться на полную. Настроиться. А мелькающий вокруг Череватый — это не фон, это шторм. Громкий донельзя и слишком живой.       У Олега на него сегодня не осталось сил, ни в теле, ни в сердце.       Он ставит сумку на асфальт и вытаскивает из кармана куртки пачку сигарет.       Первая затяжка как кнопка сброса. Невидимая хватка на черепе слабеет, плечи проседают. Дыхание возвращается. Он провожает взглядом до дверей гостиницы Диму и нескольких операторов. Знает, что можно не торопиться: они будут регистрироваться ещё минут пять, которые лучше прожить на воздухе, чем в душном фойе, — и прикрывает глаза.       Головная боль отступает, спина ноет меньше.       Впереди полдня и ночь. Теоретически можно выйти в город, погулять, прочистить мозги. Хотя Олег не уверен, что хочет. Вряд ли в Дубне найдётся что-то, стоящее потенциальной истерики фанатов, случайных фото и бесконечных «можно обнять?»       Олег любит пешие прогулки. Особенно в одиночестве, с наушниками, с ветром. Это его способ разгребать мусор в голове, выбрасывать лишнее и рефлексировать.       Но не сегодня. Сегодня страшно.       Страшно остаться один на один с собой и тем, что в груди, в животе шевелится, просится наружу.       Сегодня — его день. Последний день привычной жизни. А завтра…       Завтра — он это чувствует всей кожей — его перемелет. Перекрутит. Разберёт на кусочки.       И соберёт обратно. Только уже не его.       Кого-то нового.       Кого не знает никто.

***

      Олег переступает порог квартиры, где должно пройти испытание, и внутренне морщится.       Квартира сама по себе приличная, — не в его вкусе, но чистая, уютная. Не клоповник, где в воздухе, глухом и пыльном, веет чем-то нездоровым, а стены дышат плесенью и бедой и не нужны сверхспособности, чтобы это почувствовать. Достаточно лишь способности видеть.       И всё же его с первых секунд словно придавливает потолком. Грудь сжимается невозможностью дышать. Может, это как-то относится к проблеме, из-за которой позвали «Битву».       А может, его организм просто даёт понять, что ему нужен полноценный отдых. Потому что Олег опять не спал.       Гостиничная кровать была пыткой: матрас впивался пружинами, подушка такая, словно под головой вообще ничего. И свет фонаря бил прямо в лицо, проникая сквозь тонкие бесполезные шторы.       И полночи ему чудилось, что за стенкой кто-то шепчет. Шорохи, тихие скрипы — не громко, не явно, но ровно настолько, чтобы мешать уснуть.       За стенкой, где в соседнем номере поселился Череватый.       Олег прикусывает щёку, чтобы вернуть контроль себе, зацепиться за боль, и моментально чувствует металлический привкус. Ну и ладно.       Пока Вера знакомит его с жильцами квартиры и объясняет задание — как будто оно не одно и то же из раз в раз, — он осматривается уже не как случайный гость и переходит в рабочий режим.       Больше никаких эмоций. Никаких отвлекающих мыслей. Только дело.       Кончики пальцев сразу же леденеют. Хорошо. Значит, что-то здесь и правда происходит. Не просто бурная фантазия и мнительность, а что-то по их части. Это интересно. Это всегда будоражит кровь, вызывает дрожь — не страха, а охотничьего азарта.       Образ мёртвой женщины тянет его на балкон, а оттуда — на козырёк. Ей сложно отказать. Она просит: «Впусти». Жалобно, с мольбой, словно это вопрос существования мира. Всё в ней наполнено отчаянием. Таким густым, что её тень будто колышется, истончается. Она не перестаёт просить, уговаривать. И теперь в этом напор, натиск, которому сложно сопротивляться.       Олег никогда не делал этого сам, без страховки брата. Но всегда хотел, до стиснутых зубов.       Хотел испытать, каково это — полностью открыть врата, на время стать кем-то другим, прочувствовать изнутри чужие эмоции, прожить чужие воспоминания.       Хотел доказать, что он тоже может, что силён, достоин. Но Саша всегда на просьбу отрезал: «Нет». Как приговор без права на апелляцию. Олег злился, бесился, но молчал и терпел. Ждал.       Хватит. Он больше не мальчик, которым можно помыкать, которого можно заткнуть авторитетом возраста и опыта. Он сильный практик. Победитель.       Олег игнорирует тихое сомнение и впускает её.       Первые минуты всё как обычно. Он — инструктор в учебной машине. Не у руля, но под ногами тормоз и сцепление. Всё чувствует, всё контролирует.       А потом он будто связан и с кляпом во рту лежит в багажнике.       Мозг паникует. Истерично вопит, пытаясь пробиться наружу. Олег вспышками улавливает происходящее на козырьке и балконе, глухими урывками слышит чужие голоса, отдалённо ощущает горящую ладонь и вязкие капли, стекающие с пальцев.       В груди извивается чужая одержимость, голод, от которого дерёт глотку. Нездоровая жажда обладать, завладеть. Жизнью, разумом, чувствами.       Олег хочет выблевать её из себя, но не может. Как будто она впилась когтями намертво. Можно только выдрать с кусками плоти.       Это длится миг. Это длится вечность.       И вот он снова на переднем.       Мокрый, растерянный. Ловит воздух и пытается сфокусировать взгляд. Успокоить бешеное сердце. Хочет поправить прилипшие волосы, но кривится от боли в руке. Она вся в крови, которая уже подсохла, стягивая кожу.       Вера на грани паники тянется к его лицу с какой-то тряпкой; Олег чувствует на коже противную корку. Вокруг хаос и какофония звуков. Мат, взволнованный шёпот, шаги туда-сюда. Кто-то подходит к нему с пузырьком то ли перекиси, то ли хлоргексидина и рулоном бинта. Олег лишь покорно протягивает руку.       Всё плывёт. Как будто дворники не справляются с ливнем и всё за лобовым превратилось в размытые кляксы. Он едет вслепую.       От этого в груди зреет тревога.       Такого ещё не было. Что-то не так.       Не как всегда. Глубже. Мрачнее. Ближе.       Он просит воды и сигарету, чтобы получить отсрочку. Вера продолжает хлопотать, и, будь Олег в себе, возможно, его бы тронула такая опека.       Но сейчас до одури нужна тишина, и сигаретный дым — единственное, чем он может отгородиться ото всех.       Получается паршиво.       В голове пусто. Мыслей нет — только гул и пепел. Мозг отказывается думать и анализировать. В тот момент, когда это нужнее всего.       Когда сигарета сгорает до фильтра, ответов всё ещё нет, но есть план.       Он не может прилюдно, перед камерами признать, что облажался, что переоценил себя. Ни за что. У него нет права оступиться — на кону репутация. Поэтому он будет действовать иначе.       Убедит людей, что прав в своей версии — это обычный неупокой. С ним справиться — на раз-два. А уже после, в тишине номера, разложит всё по косточкам.       Именно это он и делает. Собранный, спокойный, с уверенностью в голосе и в глазах прощается со всеми и выходит за дверь.       Чувство, которым его накрыло в начале, — гнетущее, липкое — не остаётся в квартире.       Оно уходит вместе с ним.

***

      В номер Олег практически вползает, как раненый зверь, и сразу же валится на кровать.       Теперь она кажется пуховым облаком, таким мягким, что проглатывает его, обволакивает.       Раздеться, умыться, даже хотя бы скинуть кроссовки — на это нет ни сил, ни желания. В теле ни грамма энергии. Только пульсирующая боль в порезе и жжение под бинтом. Во рту до сих пор вкус крови. В висках стучит, а в глазах — муть. Он как будто пьян. Не слегка, когда окутывает эйфорией и лёгкостью и хочется смеяться, а в хлам, когда каждый вдох даётся с трудом и тянет блевать от любого движения.       Мысли вялые, распухшие, как будто все нейроны контузило. Они не бегут — ползут, вязко и с трудом. Олег не может себя заставить думать. Он должен, знает, что должен. Всё проанализировать, разобраться, что за чертовщина была на испытании. Но мозг как выбитая розетка: искрит, но не работает.       Он знает одно: это не типичный неупокой. Олег привык, что неупокоенные души идут на контакт иначе, чем просто мёртвые: с отчаянием, голодно. Но они никогда ещё не принуждали его, не проявляли такую… агрессию. Как попрошайки у вокзалов, которые чуть ли не хватают за руки и лезут в карманы, пока им не пригрозишь.       Это что-то ненормальное, непривычное.       Но дальше не идёт. Всё. Стена.       Тело его предаёт, отказывается функционировать в полную силу. Оно больше не подаёт сигнал, а требует. Сон прямо сейчас, или на консилиуме Олег просто рухнет.       Нехотя он разувается, ставит будильник и залезает под одеяло. И мгновенно проваливается в сон.

***

      Консилиум всё равно превращается в катастрофу. Медленную, тягучую, как утечка газа, и Олег на грани воспламенения.       Он еле стоит, его колотит изнутри, трясёт, как в лихорадке, которую организм больше не может сдерживать. В груди бурлит раздражение, густое, тяжёлое. Оно кипит, брызжет через край, выплёскивается наружу. Особенно на Череватого.       Бес. Ну конечно. Кто ещё. Предсказуемо до зубовного скрежета.       Внутри всё разъедает злостью, почти яростью. Олег не понимает, почему реагирует так бурно, и едва сдерживается, чтобы не повысить голос, когда начинается перепалка. Когда Череватый ставит под сомнение его способность отличать мёртвых от бесовщины. Когда утверждает, что Олег впустил беса.       Ещё больше выводит из себя такое контрастное спокойствие Череватого, невозмутимость. В его движениях почти лень, снисходительное безразличие, в его голосе уверенность, когда он говорит, что душа не бывает пьяной, что на неё не действует святая вода.       Но Олег слышит лишь подтекст: ты ошибся, ты облажался.       И его перекрывает. Он парирует как может — колкой фразой, пафосом и своим авторитетом.       Я не ошибаюсь.       Его внутренне передёргивает от этих слов. Они, скорее, в стиле Саши. Такие же самоуверенные, высокомерные, заносчивые. Но Олег себя больше не контролирует. Он на грани.       Он едва сдерживается, чтобы не подойти к Череватому вплотную и взять его за грудки. Вытряхнуть из него эту холодность, выбить на эмоции, сломать ледяную стену. Вынудить показать хоть что-то — раздражение, злость. Что угодно, кроме оправдавшегося ожидания, как будто он заранее знал: этим всё и закончится. Посмотреть прямо в глаза, прочитать в них его мысли. Закричать в лицо, почему он упорно стоит на своём, когда два экстрасенса говорят, что это мёртвая.       Неужели не видит? Не ощущает?       Олег тяжело глотает, игнорируя гул в голове. Уговаривает себя, что это просто усталость. Просто нервы.       Смотрит на удаляющуюся спину Череватого, который куда-то повёл хозяина квартиры, и сжимает челюсть. Мысли раздваиваются, его разрывает от противоречий.       Ему не должно быть до этого дела, он выше дрязг и игры в перетягивание каната. Он не опустится до того, чтобы начать манипулировать, окучивать оставшихся женщину и её дочь. Но что-то внутри царапается, дёргает за нервы, натягивает их до треска.       Ты должен победить. Они должны выбрать тебя.       Олег сдаётся.       Ему самому от себя противно, но голос совести тише другого — сладкого, елейного, вкрадчивого. А когда выбирают его версию, тот совсем затихает за ликованием с оттенком злорадства.       Победителей не судят.       Он проводит ритуал. Чисто, грамотно, будто по учебнику. Общается с людьми и ловит себя на том, что осматривается. Вновь и вновь. Смотрит по сторонам и ищет взглядом Череватого. Он не понимает, зачем это делает, почему это важно, но глаза всё равно выискивают знакомую фигуру, знакомую спину и не находят.       Когда всё заканчивается и он садится в машину, Череватый уже там. Спокойный, отрешённый. Сидит перед ним, будто ничего не случилось. Будто Олег не скомпрометировал его, не выставил в невыгодном свете.       Он даже не реагирует на взгляд, словно не чувствует, хотя должен. Олег уверен, что должен.       Но он не шевелится, даже дыхание не сбивается.       Это бесит. До дрожи.       Разве он не должен психовать? Ему свойственно вспыхнуть, взорваться. Почему же он спокоен, когда сам Олег готов вскипеть?       Но что куда важнее: почему Олега это так волнует?       Ему должно быть глубоко безразлично, что Череватый чувствует. Он не должен об этом думать, не должен пропускать через себя. И всё же смотрит и не может отвести глаз.       Потому что его бесит, что он никак не разгадает Череватого.       Но больше пугает, что всё сильнее хочет.       Он не успевает отреагировать на это открытие — машина мягко тормозит у гостиницы. Череватый выходит первым, и Олег наблюдает, как тот исчезает за дверями, и по привычке закуривает.       Та же сцена, что и вчера. Только вот мысли другие.       Темнее. Откровеннее. Больнее.       Ни первая, ни последующие затяжки не приносят облегчения. Дым соскальзывает в лёгкие, но не помогает избавиться от шума в голове и унять странное бурление под кожей.       Как будто клубок спутанных змей.       Змеиная свадьба.       Олег видел такое однажды, ещё в детстве. Ему было не больше десяти. Они семьёй выбрались за город на берег реки. Жарили шашлыки, купались, загорали. В какой-то момент он отошёл по нужде в лес неподалёку и зашёл слишком далеко, ведомый мальчишеским любопытством. И в прогалине между берёз увидел их: десятки змей, сцепившихся в дрожащее сплетение, блестящих на солнце. Они извивались и двигались завораживающе и в то же время мерзко. Он стоял и не мог отвести взгляд, всем телом ощущая исходящий от них голод, и вырвался из оцепенения, только когда услышал встревоженный крик мамы издалека.       Сейчас голод исходит изнутри, из самых костей и разъедает внутренности. Он не про еду — про потребность, которую не объяснить. Она щиплет и душит, как горький дым. Олег не знает, чем её утолить.       Он вздыхает, делает последнюю затяжку, бросает бычок в урну дрожащими пальцами и заходит в гостиницу.       Номер кажется клеткой. Лифт без кнопок. Здесь тесно, душно. Здесь всё не так. Пустота другая. Тишина чужая.       Хочется на воздух, хочется домой. Туда, где всё знакомо на ощупь, где стены подпитывают, а не поглощают энергию, тянут, как воронка.       Туда, где стена не прячет за собой Череватого.       Олег стоит в ванной и пялится на эту чёртову стену. Оттуда слышится шум воды, невероятно громкий, закладывающий уши.       Дышать становится тяжело, как будто это здесь комнатка наполняется горячим паром, оседающим на стенах каплями. Он щупальцами заползает в горло, грузно оседает внутри. Прилипает к коже. Олег стекает по двери на пол и закрывает глаза.       Он ждёт темноты как избавления, но та не приходит.       Вместо неё под веками мерцающие вспышки. Образы, которые всплывают из глубин воображения или памяти, и не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое. Они такие же обвивающие, опасные, как те змеи. Так же шокируют и при этом не отпускают.       Кожа под потоком воды. Светлая, словно подсвеченная изнутри. Гладкая, в редких родинках, рассыпанных по телу случайными мазками кисти. Блестящая, будто натёртая маслом. Вода течёт по ней, извиваясь, как нечто живое. Как пальцы. Его, Олега, пальцы.       Он чувствует покалывание в кончиках, почти ощущает влагу под ними, скольжение, такое мягкое, без сопротивления, что это сводит с ума.       Он повторяет ими дорожки капель, стекающих по шее, обводит чёрные линии чернил, очерчивает плавные изгибы чужого тела, от которого исходит жар, проникающий в поры, в каждую клеточку.       Позволяет себе больше, и к пальцам присоединяются губы. Спускаются в ложбинку между лопаток. Потом — ниже. Вдоль позвоночника до ямочек над ягодицами, пока пальцы тонут в упругих мышцах.       Он смелеет и переключается на шею, горло. Под губами бьётся чужой пульс. Заполошно, быстро, синхронизируясь с сердцем Олега. Он изучает треугольник ключиц. Стекает вслед за водой на грудь. Потом к рёбрам. К животу, где мышцы уже дрожат и сокращаются, где всё горячо и уязвимо. Теряется в тёмных волосах паха.       Олег резко открывает глаза, как будто выныривает на поверхность. Воздух врывается в лёгкие со свистом. Лоб влажный, как и спина. Его прошибает ужасом и колотит. Сердце слишком гулко и сильно бьётся о рёбра. Он чувствует его в горле — панический вой, — как будто оно пытается пробиться из грудной клетки, вырваться наружу. Сбежать от него, от этого…       От этой картинки, от тела, от желания, которое вдруг стало невыносимо материальным. Острым. Почти болезненным.       Олег проводит по лицу ладонью, пытается стереть наваждение, но оно не исчезает. Оно напоминает о себе пульсацией в члене и тяжестью внизу живота.       Он сходит с ума. Другого объяснения нет. Это не может быть его. Эти мысли не могут…       Олег подрывается с места. Пол под ногами качается, и он хватается за стену, глотает воздух.       С ним что-то не то. Не с головой, а физически. Откат от работы или вроде того. Ему нужна… чистка.       Он кривится от этого слова, но понимает, что именно в этом дело. Ему нужна помощь. Сам он не справится — слишком слаб и выжат, и от этого Олег кривится снова.       На шатающихся ногах выходит из номера и оказывается перед соседним. Стучит дважды. На большее нет сил, иначе бы, наверное, ломился. Ждёт, лбом прислонившись к прохладному дереву, будто в него можно втечь, и дышит так, словно умирает.       Дверь распахивается, и Олег теряет равновесие, успевая зацепиться за косяк здоровой рукой.       Череватый смотрит на него. Долго, пристально, с прищуром. Олегу от его взгляда хочется спрятаться, отвернуться. А может, потому, что тот в одном только полотенце, которое еле держится на бёдрах.       Щёки горят. Не от вида — от своей реакции, от того, как тело отзывается. Олег на мгновение прикрывает глаза и вздыхает.       — Мне нужна… помощь, — хрипит он, понимая, что Череватый первым тишину не нарушит. Повисает молчание. Череватый вздёргивает бровь, обводит взглядом, словно оценивает.       — Заходи, — произносит почти как приказ и отступает в сторону, открывая дверь шире. Олег вваливается в номер — точную копию его номера, только отражённую, — и следует за его хозяином вглубь. Они проходят мимо зеркала в крошечной прихожей, и Олег чуть не вздрагивает, не узнавая себя. Он так жалко не выглядел даже после жёсткой пьянки или на больничной койке.       — Садись, — командует Череватый и машет рукой в сторону стула. Берёт с кровати одежду и скрывается в ванной. Времени, пока он одевается, Олегу как раз хватает, чтобы доковылять в другой конец комнаты и рухнуть на сиденье. — Ну и? — спрашивает Череватый, скрестив руки на груди. Он стоит в проёме, и свет за его спиной очерчивает силуэт. Он уже одет, но перед глазами всплывает другой образ, и Олег сглатывает.       — Я… — начинает Олег и тут же морщится, когда по привычке сжимает ладони и давит на порез. Боль расправляет скомканное затуманенное сознание, прочищает мозг. На миг становится чуть легче дышать. — Со мной какая-то херня. Ещё после испытания, — признаётся он наконец почти шёпотом и опускает голову. Слова даются тяжело, словно из него вытягивают жилы.       Во рту сухо. Горло саднит, будто по нему прошлись наждачкой. Хочется пить, но, стоит только представить, что в желудок попадёт жидкость, накатывает тошнота, а ведь он целый день ничего не ел. Не мог, не хотел. В теле невыносимая слабость, выжженная пустота. Олег устал. До самого нутра. Он просто хочет, чтобы всё закончилось. Чтобы кто-то сказал: всё позади, отдыхай.       — Естественно, — почти смеётся Череватый, — потому что это бес.       Олег резко выпрямляется. В глазах вспыхивает то, что он уже пытался похоронить: уязвимость, мгновенно перебитая злостью. На чужом лице улыбка — нет, усмешка, а в карих глазах снисхождение с жалостью, как будто он несмышлёный ребёнок, который не послушался старших и наступил на те же грабли. Такая узнаваемая. Точно как у Саши, когда Олег делал по-своему.       Это жалит. Как пощёчина.       — Это был не бес, — цедит он сквозь зубы и подаётся вперёд. Внутри всё бурлит от протестующего, разрывающего ощущения. Это не может быть правдой. Не должно.       Олег открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, сам не зная что. Он готов спорить, кричать, цепляться хотя бы за тень сомнения, но Череватый не даёт ему и возможности.       — Если ты пришёл спорить, то пошёл вон, — произносит он жёстким голосом и дёргает головой в сторону двери, не сводя пронзительного взгляда. Олег его таким никогда не видел, и это выбивает из колеи. — Пиздуй к Матвееву, — продолжает он. — Почему ты вообще здесь, а не у него?       Олег замирает. Замолкает. Вопрос загоняет его в тупик. И правда, почему?       Ответ режет бритвой и заставляет стыдливо опустить глаза: потому что в вопросе эзотерики между Димой и Череватым Олег выберет последнего. Потому что доверяет ему больше. Потому что, когда дело касается тьмы — вязкой, настоящей, он пойдёт именно к нему. Потому что ему страшно, но рядом с этим человеком — не так сильно.       Это факт, который он не хочет признавать. Мысль, что обжигает. Застревает комом в горле. Зудом под кожей, который не унять.       Олег закрывает глаза, пытаясь спрятаться от самого себя.       — Но она была такая настоящая… — беспомощно выдыхает он, больше для себя, чем в стремлении убедить другого. Цепляется за эту версию пальцем, вися над пропастью. Последняя жалкая попытка укрыться от правды.       — Бесы притворяются, — отзывается Череватый и опускается на кровать напротив. Их колени близко, почти соприкасаются. Почти. Олег чувствует этот микроскопический зазор как раскалённую границу. Его тянет сократить её и одновременно отодвинуться. — Они разные, каждый со своим характером, скажем так. Есть и такие, которые… Как маньяки. Им нравится играть, — говорит Череватый просто, сухо. Пожимает плечами, словно это нечто обыденное. Но именно в этом спокойствии что-то необъяснимо тревожное.       Олег молчит. Каждое слово Череватого отзывается как нож по внутренностям. Это не просто ошибка. Это поражение. Его как практика. И как человека тоже.       — Я впустил беса, — выдыхает он обречённо, почти неслышно. Голос хриплый, как чужой. Олег знает, что это приговор, и как только он его произнёс, всё стало необратимым. Словно поставил печать.       И всё же в этих словах странное облегчение. Как будто с него сняли тяжёлую ношу неизвестности. Истина, даже самая жуткая, лучше самообмана.       Он перестаёт сопротивляться, впервые за долгое время, и покорно идёт на казнь, готовый к тому, что услышит насмешку или издёвку, саркастичное: «Я же говорил».       — Да, и это полный пиздец, Алех, — говорит Череватый спокойно, как хирург — диагноз. В его голосе нет ни злорадства, ни укора, ни триумфа. Олег вскидывается от неожиданности и стискивает зубы от стыда. — Ты впустил его. Это всё равно что дать ключи от дома психопату.       Несколько секунд в комнате стоит звенящая тишина. В животе расползается сосущее, липкое ощущение страха. Не за оценки или репутацию — за себя. Он в жопе. Пусть он не работает с бесами так близко, но даже его знаний достаточно, чтобы оценить масштабы случившегося.       Почему-то страшнее всего от реакции Саши, если тот узнает. Он разочаруется. Будет в ярости, злиться, кричать — да. Но сильнее всего пугает разочарование в его глазах.       — Я не могу помочь, — вдруг отрезает Череватый, и его слова оглушают. В них тяжесть, и Олег вздрагивает, будто его толкнули. Он в ужасе смотрит на него. — Здесь и сейчас не могу. У меня нет нужных инструментов, и я не в том состоянии. — Олег жадно хватает воздух. Голова кружится от облегчения. — И ты тоже, — с нажимом добавляет Череватый, показательно обведя его рукой. — Тут нужно серьёзно работать. Не просто вышвырнуть беса вон, но и сменить замки. Придётся терпеть до Москвы.       Олег кивает коротко, боясь, что лишнее движение разнесёт его на части. Медленно поднимается со стула, чувствуя, как трещат натянутые мышцы, как гудят суставы. Всё тело — сплошной отклик боли. Но он сможет продержаться день. Наверное.       — Я могу… — начинает Череватый, тоже вставая. Его голос звучит тише, почти интимно.       Они оказываются лицом к лицу, невозможно близко, и Олег с неожиданной и болезненной ясностью осознаёт это расстояние. Точнее, его отсутствие. Между ними мало воздуха. Он ощущает чужое дыхание на своей коже. Горячее и живое. Видит, как мерцают карие глаза, может пересчитать его ресницы. Сложно дышать. Всё густеет, сжимается, становится липким.       — Могу его ослабить на время. Усыпить. Если хочешь.       Олег снова кивает, не доверяя голосу. Он больше не уверен, что всё происходит наяву, что это не морок. Мир плавает, как в жару, зыбко дрожит, качается. И только глаза напротив в фокусе. Такие тёмные, такие мерцающие, будто могут вытащить его обратно.       Язык прилип к нёбу, и Олег убеждает себя, что это из-за обезвоживания, а не жажды… Нет. Только не поэтому.       — Садись, — говорит Череватый.       В этот раз в голосе ни тени приказа. В нём опасная, предательская мягкость, от которой ведёт. От которой внутри всё сжимается. Хочется закрыть глаза и шагнуть навстречу, не думая о последствиях.       Олег слушается, потому что больше не может сопротивляться.       Покорно опускается на стул, едва удерживая равновесие, проваливаясь внутрь себя, и наблюдает, как Череватый двигается. Чётко, спокойно вытаскивает зеркало, свечи и всё остальное. Все движения будто часть танца.       Когда свет гаснет, мир сжимается в узкий коридор ощущений. Комната наполняется запахом воска, крови и чего-то сладкого, но тревожного. От него можно сойти с ума. И хочется. Пространство наполняется начитом, от которого мутнеет в глазах. Шёпот, хриплый, с лёгким рычанием, не звучит — льётся рекой, струится в уши, вплетается в воздух. Это не звук, это что-то живое.       Олег впервые слышит его не с экрана и удивляется, как Череватый успевает дышать. Он не может разобрать слова, но чувствует, как они проникают под кожу, под рёбра, в самое нутро.       Мир исчезает. В нём больше нет времени. Нет тела. Только завораживающая и зовущая тьма. Голос, который проникает туда, куда не должен. Который вытесняет боль, вымывает гниль.       Олег тонет, и вместе с ним тонет то, что расползлось по телу и разуму ядовитой плесенью. Всё, что просачивалось в него страхом, что таилось в щелях сознания, растворяется.       Когда ритуал заканчивается, он почти спит, убаюканный чужим голосом. Яркий свет заставляет щуриться, возвращает в реальность из глубины. Олег встаёт и даёт себе секунду.       Тело стало легче, а в голове больше нет шума, только тишина. Не мёртвая. Он наконец-то может дышать полной грудью.       — Тебе нужно поспать, — произносит Череватый и усмехается. — Ты дерьмово выглядишь.       — Спасибо, — улыбается в ответ Олег и не двигается с места. Не знает, должен ли сказать что-то ещё или сделать. Его внезапно пронзает желанием обнять, но это даже в мыслях звучит абсурдно, поэтому он лишь смотрит с молчаливой благодарностью, улыбается ещё раз и шагает к двери. — Спокойной ночи, — произносит он, стоя в едва освещённом коридоре гостиницы.       — Ага, и тебе, — отвечает Череватый, и Олег заставляет себя сдвинуться с места. Он подходит к своему номеру, чувствуя затылком взгляд. — Ты что, даже дверь не закрыл? — раздаётся сзади.       Он и правда её не закрыл. Тонкая полоска света между дверью и стеной говорит за него. Что ж, в состоянии, в котором он вылетел из номера, его это явно не заботило.       — Тупица, — слышит Олег за спиной смех, и в нём нет издёвки, только тёплая отстранённая нежность.       Он оборачивается, но Череватый уже скрылся в номере. Олег вздыхает и, зайдя внутрь, прислоняется спиной к двери. Мысли разбегаются, он не может ухватиться ни за одну и решает даже не пытаться.       На душ нет сил, поэтому он просто раздевается и падает в кровать, заворачиваясь в одеяло.       Перед тем как провалиться в темноту, он видит под веками карие глаза.