Этюд в отражениях

      Олег морщится и смаргивает внезапные слёзы не столько от боли, сколько от бессилия, пока неторопливо, почти судорожно втирает заживляющую мазь в порез. Она липкая, с горьким запахом и жжёт сильнее, чем он думал. Пришлось упрашивать ассистентку сбегать за ней в ближайшую аптеку, потому что сам он был далеко не в том состоянии, чтобы выходить на улицу.       Олег понимает, что могло быть и хуже. Обошлось без швов. Ему даже, можно сказать, повезло, но это всё равно настоящий пиздец.       Он думал, что приём душа будет сложной задачей. Тело болело, как будто он вчера бежал марафон, отзывалось дрожью и спёртым дыханием от любого шороха, а ещё приходилось контролировать каждое движение, лишь бы вода и мыло не попали на порез, хотя получалось не очень. Но это была лишь прелюдия.       Высушиться и одеться, используя только одну руку, было куда сложнее, а ткань казалась наждачкой, когда задевала чувствительную кожу, и каждое прикосновение, даже вроде бы лёгкое, сводило с ума.       На всё у него ушло от силы минут двадцать, но Олег так устал, что еле дышал к концу. Пришлось устроить перерыв, прежде чем обрабатывать порез.       Когда он, наконец, заканчивает, всё предплечье и плечо напряжены, как натянутая струна, и уже подрагивают. Олег расслабленно выдыхает, и кажется, что выдыхается что-то глубже воздуха.       Он даёт себе минутку и приподнимает ладонь, чтобы внимательно осмотреть порез. Кожа вокруг натянулась, покраснела, блестит. Плоть под ней распухла и противно пульсирует в такт сердцу, будто жалуется на предательство. Он лишь надеется, что не зацепил никакую заразу.       Одной ему хватит.       Блядь.       Только проснувшись, на секунду, короткую, леденяще сладкую, он поверил, что это был дурной сон — игра уставшего разума и перегруженного мозга, но потом реальность обрушилась каменной плитой. Расплющила по кровати.       Олег долго, почти с маниакальным вниманием прислушивался к ощущениям. Выжидал. Ощупывал границы себя и выискивал постороннее присутствие — ничего. Ни холода, ни шёпота, ни тени. Тишина. Не находил, и пока принимал душ, каждую секунду боясь снова ощутить вязкое и липкое внутри, но ничего не было.       Всё-таки Влад знает своё дело.       Влад.       Олег замирает и смотрит на стену с недоумением. Мысль обжигает. С чего вдруг? Куда делось привычное «Череватый»?       Вопрос ставит в тупик.       Он не привык называть его как-то иначе, даже в мыслях. Так проще. Безопаснее.       Дистанция. Профессионализм.       Но имя проскользнуло в сознании мягко, естественно, словно так и должно быть. Как будто оно всегда там было.       Это странно, но… Нормально? В конце концов, Влад ведь помог ему вчера и пообещал, что поможет в Москве. Пусть от этого он не становится автоматически другом, но как минимум кем-то, кто уже не заслуживает обращения по фамилии.       Олег кивает мыслям и принимается бинтовать ладонь, игнорируя тепло, которое разливается в груди от вертящегося на языке имени. Впрочем, это не так и трудно: перевязывать руку самому не очень удобно. К тому же Олег никогда не отличался развитой мелкой моторикой, из-за чего Саша его к работе в мастерской подпускал редко. Как будто Олег специально разбрасывал бусины, камни и застёжки.       — Сука! — срывается сквозь зубы, когда узел опять не получается и бинт сползает. Олег вздыхает и запрокидывает голову, мысленно считая до десяти. За глубоким и ровным дыханием он не сразу различает стук в дверь. А когда всё же слышит, то снова матерится.       До выезда ещё больше двух часов, и если к нему пришли, чтобы просто об этом напомнить… Олег ничего не скажет, конечно же, и не сорвётся. Он же не придурок.       Боги.       Наверное, Саша был прав, когда посоветовал ему пропить витамины, пусть выпалил с издёвкой и усмешкой, но, видимо, стоит прислушаться.       — Иду! — кричит Олег, когда стук повторяется, и торопливо шагает к двери, бросая последний раздражённый взгляд на сбившийся бинт.       Ручка щёлкает. На пороге Влад. Череватый.       Влад.       Имя вспыхивает в голове запоздалым ударом тока. Горячо. Быстро. До жжения в груди. Олег сглатывает. Во рту резко становится сухо, как будто он выдохнул из себя всю влагу.       — Доброе! — улыбается Влад и прищуривается. Его взгляд цепкий, внимательный, просвечивает насквозь. Будто сканирует. Это возвращает в реальность.       — Да, привет, — кивает Олег, чувствуя, как предательски горит лицо. Осознание, каким идиотом он себя выставил, душит, но он прочищает горло и открывает дверь шире, впуская нежданного гостя. — Прости, я немного… Ты что-то хотел?       — Как себя чувствуешь? — спрашивает Влад и заходит в номер. Он двигается свободно, почти лениво, но в этой неторопливости скрывается контроль. На его лице всё ещё застывшая полуулыбка, но в глазах — опасная плотность. Что-то хищное, хотя и не несущее угрозы. Как у зверя, который сыт, но может разорвать в любой момент. Олег сдерживается, чтобы не отвести взгляд и не спрятаться. Он не может, не должен, потому что тогда кто он? Жертва?       Добыча?..       — Нормально. Правда, — отвечает и заставляет себя расслабиться. — Спасибо, — благодарит, не обращая внимания на внезапное смущение, которое расползается в животе.       Он произносит это искренне, хотя хотелось бы, чтобы голос звучал увереннее, но… Губы дрожат, а внутри пульсирует какая-то странная, тягучая слабость. Это не боль, а нечто более глубокое.       Влад что-то мычит — трудно разобрать и слово — и указывает на ладонь.       — Помочь?       Олег не сразу соображает. Мгновение просто смотрит в карие глаза растерянно, как маленький ребёнок, которого мама оставила у кассы, а после до него доходит. Он поднимает ладонь и смотрит теперь уже на неё, кивает и протягивает вперёд. Сам всё равно только намучится.       Влад принимает её без слов. Касается пальцами почти бережно, осторожно, но уверенно. Так, будто знает, где можно дотронуться и сколько именно силы нужно приложить, чтобы не причинить боли.       Бинт его слушается. Не как у Олега — всё неловко, криво и натужно, нет. Влад делает так, что в этом читается опыт, практика на себе или других. Почему-то Олег уверен, что на себе.       — Прости, я сегодня туго соображаю, — стыдливо усмехается Олег, и в этом больше обнажённости, чем он позволяет себе с кем-то, кроме брата. Он заворожённо, с каплей зависти наблюдает, как Влад быстро и легко сначала немного раскручивает бинт, потом оборачивает ладонь, туго, но не слишком. Как белое полотно ложится ровно, как тепло чужой кожи касается запястья.       Ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы он отпускал. Что хочет остаться в этом прикосновении ещё на секунду. Ещё на вдох.       — Это нормально. Побочный эффект, — объясняет Влад, завязывая узел, и отпускает ладонь.       Олег на пробу сжимает кулак, чтобы проверить, может ли рука вообще функционировать, и кривится. Боль есть, но терпимая, даже почти родная.       — Ты, кстати, не думал насчёт завтрака? — интересуется Влад спокойно, словно это в порядке вещей. — Тут рядом есть кафешка. По отзывам вроде приличная.       Ему точно надо пропить витамины. И что-нибудь ещё. Магний, цинк или что там пьют для улучшения работы мозга. Потому что не мог ритуал так сильно повлиять на способность соображать.       Всё внутри путается в узлы. Как будто кто-то перекрестил провода, и теперь всё щёлкает и дымится.       — Я… — начинает Олег, но в голове пустота.       Что он может сказать?       Что сердце гудит с тех пор, как он открыл дверь? Что он чувствует пальцы Влада, будто те всё ещё держат его ладонь? Что понятия не имеет, какой смысл таится в этих словах, но отчаянно хочет, чтобы это было не просто добротой?       Влад смотрит в ответ без давления, без нетерпения. Просто ждёт, спокойно и уверенно, как будто знает, что нужно дать время. И от этого хуже всего. Потому что в этой тишине Олег сталкивается с собой. Со своей нерешительностью. С тем, как он внутренне мямлит, заикается, боится даже чего-то такого банального.       Внезапно пронзает злостью. Острой, обжигающей. Не на Влада, конечно, — на себя. На то, какой он растерянный, нелепый, медленный. Как первоклашка перед старшеклассником. Как будто весь опыт исчез за секунду.       Злится, потому что ему страшно от того, насколько хочется согласиться.       Это просто завтрак. В нём нет подтекста, если самому его не вкладывать, ведь так?       — Да, звучит отлично, — наконец выдыхает Олег. Слишком натянуто. И тут же улыбается в попытке сгладить неловкость. Он надеется, что Влад не примет его затянувшееся молчание и резкий ответ на свой счёт.       Не хочется как-то задеть его. И дело не только в благодарности или корысти, потому что тот пообещал помочь. Дело в другом. Чём-то глубже.       — Только давай через полчаса. Не хочу потом в спешке собирать вещи.       — Без проблем. — Влад кивает, будто ничего и не было, и идёт к двери. — Тогда встретимся в холле.       И выходит из номера не оборачиваясь.       Олег остаётся на месте. Смотрит в пространство, где секунду назад стоял Влад, и только потом начинает собираться.

***

      Он спускается в фойе чуть раньше, чтобы не заставлять ждать. И чтобы не передумать. Это глупо и странно — то, как его переполняет волнение или что-то вроде того. То, как он добрых пять минут торчал у зеркала, пытаясь убедить себя, что это исключительно для того, чтобы выглядеть прилично — и ничего больше. Не потому, что завтрак — с Владом. Не потому, что в груди щемит какое-то нелепое подростковое смятение. Ни в коем случае. Просто… Просто он знает, что вчера выглядел как человек, вынырнувший из ада, и напугал съёмочную команду, и не хочет сегодня заставлять окружающих переживать из-за своего помятого вида.       Влад спускается через несколько минут, за которые Олег успел пролистать ленту соцсетей, не запомнив ни одного поста. Он поднимает взгляд, и сердце неприятно ёкает, но Олег не обращает внимания.       Они выходят из гостиницы.       Воздух на улице живой, прохладный. Почти острый, как глоток ледяной воды в жару. Он наполняет лёгкие свежестью, от которой кружится голова. Чувство такое, словно это впервые, словно он прежде не дышал по-настоящему. Словно Олег не выбирался на улицу несколько месяцев или даже лет.       Он старается чуть замедлить шаг, чтобы насладиться этим утром и этой свободой.       Влад подстраивается под его темп и ведёт их. Пальцы уверенно держат телефон с открытой картой, но сам он смотрит по сторонам. Что-то говорит, комментирует всё подряд: чудны́е клумбы из старых покрышек и чёрт знает чего ещё, абсурдно яркие, нелепые, в одном дворе, которым они сокращают дорогу; бабушку с прищуром, взгляд которой будто просвечивает насквозь и немного пугает.       Олег кивает, усмехается, отвечает урывками на автомате, больше сосредоточенный на ощущении лёгкости.       Кафе и правда оказывается рядом, всего в трёх домах, и прогулка получается короче, чем хотелось бы, как ни старайся, но и этого достаточно. Интерьер внутри как будто из нулевых, мебель обшарпанная, а плитка на полу хрустит под ногами, но светло и чисто. И они работают с девяти — редкость для подобных заведений, так что Олег более чем доволен.       Официантка, женщина лет сорока приятной внешности по имени Татьяна с глазами, в которых усталость не побеждает тепло, улыбается им с искренним радушием, а не вынужденной вежливостью. И это становится последней каплей в том, чтобы окончательно довериться. Месту, утру. Себе — чуть-чуть.       Они заказывают кофе, блины. Олег — лёгкий овощной салат без майонеза, потому что от одной мысли о жирной и тяжёлой еде живот скручивает. Он не ел почти сутки, но всё же не хочет шокировать организм. Влад же, напротив, устраивает пир. Список, который он озвучивает официантке, заставляет поднять брови. Олег слушает его, не уверенный, что в него столько влезет, но ничего не говорит. Только качает головой и криво усмехается.       Когда Татьяна уходит, вместе с ней уходит и фоновая теплота. На минуту повисает неловкая тишина.       Олег мнёт салфетку и пялится на скатерть, отчаянно пытаясь придумать хоть какую-то тему для разговора.       — Итак, — начинает Влад, и Олег выдыхает оттого, что необходимость начать разговор исчезла. — Насчёт ритуала. Лучше не тянуть, поэтому предлагаю поработать сегодня же.       — Да, конечно, — кивает Олег, немного сбитый с толку сухим и деловым тоном, как будто резко Влад перешёл в рабочий режим. И в этой резкости есть что-то тревожное. Но это важно, так что он быстро берёт себя в руки и тоже включается. — Скажи, когда тебе будет удобно.       — Желательно ночью. Ну ты сам понимаешь, — произносит он почти между делом, как очевидную вещь.       Татьяна возвращается с кофе, спасая от пустоты между словами, и обещает, что блины будут через несколько минут, но Олегу всё равно. Он жадно набрасывается на кофе, как зависимый на дозу, и блаженно закрывает глаза после первого глотка. Слишком горячо, крепко и немного горько, но плевать.       Влад тоже отпивает, хоть и спокойнее, аккуратнее, и ставит чашку на блюдце. Смотрит прямо, скрещивая пальцы под подбородком.       — К тебе или ко мне?       Кофе чуть не идёт носом.       Приходится отвести взгляд, сделать глубокий вдох, прочистить горло кашлем, как будто вопрос застрял комом. Олег прекрасно понимает, о чём речь. Конечно, о ритуале, но формулировка вопроса звучит слишком двусмысленно и навевает мысль о…       Нет, в это болото он не полезет. Не сейчас. Не здесь. Не в этом состоянии.       — Лучше к тебе, — отвечает он, когда может нормально дышать. Старается говорить ровно, без паузы, как будто ни капли не смущён. — Всё-таки твой дом — твоё место силы, а в моей квартире защита, которую снимать долго и… Ну и так, думаю, логичнее.       Олег не говорит о том, что ещё не хочет потом объяснять Саше, который обязательно нагрянет в ближайшие дни с чем-нибудь сладким к чаю, кислыми шутками и вечным сканером во взгляде, чтобы проверить его и осмотреть после испытания, почему у него фонит чернухой. Брат найдёт её, даже если Олег всё почистит, не упустит ни одной новой тени, ни атома.       Он не хочет рассказывать ему, как облажался, но ещё не хочет, чтобы брат знал, что он теперь водится — какое глупое слово — с Владом.       Это не стыд или грязный секрет, просто…       Просто Олег хочет оставить что-то для себя.       — Хорошо, — соглашается Влад и откидывается на спинку стула. Его губы растягиваются в лёгкой улыбке. — Тогда я тебе скину потом адрес. Приезжай, как отдохнёшь и перестанешь выглядеть как труп, — говорит с лёгкостью, но за ней остриё. — Ритуал сложный. Ты должен быть готов.       Последние слова он произносит ниже и тише. Смотрит прямо, не отводя глаз, и в них нет уже ни иронии, ни расслабленности — там серьёзность на грани жёсткости.       Олега пробирает дрожь.       Ничего ещё не закончилось. Это только передышка. Настоящая глубина — впереди.       Когда Татьяна приносит заказ, всё возвращается к обыденности: звон тарелок, запах блинов, пар от горячей еды.       Оцепенение отпускает не сразу. Олег берёт вилку и заставляет себя есть. Отодвигает мысли, как папку с документами: после. Не сейчас.       Сначала завтрак. Потом — бездна.

***

      На обратном пути в Москву Олег садится посередине. Место стало уже знакомым, привычным. Безопасным, как ни странно.       Ощущает взгляд Димы, не резкий — скорее, оценивающий, и всё равно неприятный. Он отзывается в животе лёгким холодом.       Олег старается не реагировать, хотя и хочет спросить, в чём дело. Он же, в конце концов, говорил, что всё нормально. К чему такая реакция?       Дима молчит, и Олег откидывается на сидение всем телом, давая понять, что не настроен на разговоры. Точно не сейчас.       Рядом приземляется Влад и тут же, будто по щелчку, растворяется; наушники, экран телефона, пустое лицо. Ничем не показывает, что между вчерашней поездкой и сегодняшней что-то случилось. Как будто не было просьбы о помощи. Взгляда, в котором можно утонуть. Завтрака.       Олег не ищет в этом скрытого смысла. Не интерпретирует. Не гадает. Пусть физически он всё ещё чувствует себя дерьмово, но зато в голове спокойствие.       Это, если откровенно, немного сбивает с толку: он ждал тревоги, внутреннего гула, думал, что будет опять загоняться, особенно с учётом предстоящего ритуала, но нет. Тишина. Спокойствие как плотное одеяло.       Возможно, дело в том, что он очень хочет домой. В тоске по родным стенам, покою, душу с нормальным напором воды, по кровати с анатомическим матрасом, в котором можно провалиться.       Олег так хочет домой, что всё остальное второстепенно.       Он почти не спит, слушает какой-то подкаст, не вдумываясь в смысл слов, которые скользят по сознанию, не оставляя следов. Смотрит в окно на мелькающие мимо деревья и машины. Всё размытое, в помехах, как в старых фильмах. В этом есть своеобразная медитация — выдохнуть, выйти из тела.       Он старается уйти от реальности, отгородиться от того, как лихо повернулась жизнь, и просто отдохнуть, хотя бы головой, как советовал Влад.       До Москвы они добираются даже раньше, чем он рассчитывал, по воле везения не угодив в пробку на въезде, и в квартире Олег оказывается около четырёх, заползая с пакетом продуктов.       Нормальной едой это вряд ли можно назвать, но ему лень готовить и ждать доставку. Он отправляет наггетсы в микроволновку, ставит чайник и только потом идёт в спальню, где сбрасывает с себя одежду, как старую кожу, кидая в кучу на полу. Всё равно стирать.       Он надевает домашнее и на секунду замирает, чтобы постоять в тишине. Всё кажется нереальным. Как будто он отсутствовал не три дня, а три месяца.       Телефон пиликает дважды — короткие, резкие сообщения от Саши, но Олег их игнорирует.       Пока ещё можно. Пока ещё не началось. Он знает, как работает этот алгоритм: два непрочитанных сообщения — это раздражение. Третье — цунами. После него начинается дозвон, от которого нельзя отмахнуться, иначе накроет волной.       Олег надеется, что успеет поесть и выпить чай. Просто побыть в тишине. Хотя бы ещё несколько минут.       Но, как назло, Саша звонит, как раз когда он только открыл упаковку конфет — отчаянную, сладкую компенсацию за выматывающие сутки.       Он закатывает глаза, отпивает из кружки и берёт трубку с той обречённой усталостью, с какой принимают судьбу.       — Ты внезапно разучился печатать? — летит в ухо без предисловий или приветствия. Вот уж кто бы говорил о такте и этикете. Олег вяло усмехается и надеется, что это не слышно по телефону.       — Я хотел нормально поесть, прежде чем ответить, — спокойно говорит он и прекрасно знает: именно это спокойствие — деликатное, холодное — выбивает брата из себя сильнее любых оправданий, даже если даётся оно с трудом.       — Ну да. Ведь печатать за едой ни разу не в твоём репертуаре. — Сарказм проходится по нервам наждачкой, такой едкий, но узнаваемый. Олег не поддаётся, даже не морщится. Иначе они начнут перепалку и скатятся в драму, этот утомительный цикл взаимных поддёвок и бесконечных уколов, а он устал и уже почти засыпает. Ему нужно набраться сил, а не растрачивать их на ссору.       — Саш, — вздыхает он нарочито громко и тяжело. Это дешёвая, прозрачная манипуляция, но, как показывает практика, рабочая. А он просто хочет закончить разговор как можно скорее. — Я только доехал. Испытание было тяжёлым, и я заебался. — Короткая пауза, после которой театрально мягко: — Мы можем отложить это хотя бы до завтра?.. Пожалуйста, — добавляет контрольный самым несчастным голосом, на который только способен, и ждёт.       Он знает, как это звучит, и понимает, когда это срабатывает.       Секунда, может, две — и Олег ощущает, как на том конце меняется настроение с раздражённого на обеспокоенное. Саша всегда бессилен, если дело доходит до такого.       — Мне приехать?       В этом вопросе и почти тревога, и забота, и та странная братская нежность, от которой спина покрывается мурашками. Олег стыдливо морщится. Вина, густая и вязкая, поднимается со дна желудка, и он чувствует себя самым ужасным братом.       — Нет, всё в порядке, — успокаивает он. — Я просто устал. Честно.       — Ну ладно. Тогда отдыхай. — Олег прикрывает глаза от тепла в голосе брата, от которого хочется свернуться калачиком и снова стать маленьким хрупким мальчиком, чтобы за него опять кто-то заступался и решал проблемы. Кто-то сильный и взрослый. В подобные моменты он думает, что не заслуживает такого брата. Может, так и есть.       Пусть Саша — невыносимый душнила, зануда, пусть вечно нарушает границы, он на самом деле чуткий и внимательный. Чувствительный к чужим переживаниям, иногда до ужаса. Олег никогда таким не был.       — Но завтра я жду от тебя звонка, иначе приеду, — добавляет брат, и в голосе вроде угроза, но всё равно звучит как объятие.       — Обязательно, — тихо говорит Олег. — Спасибо.       — Давай, мелкий, — добавляет Саша с нажимом на последнем слове, зная, как это прозвище бесит, и сбрасывает звонок.       Да, заноза в заднице.       Олег кладёт телефон на стол и тихо смеётся. Быстро допивает остывший чай, не прикасаясь к конфетам, и идёт в комнату, где чуть ли не с разбега падает в любимую кровать. И в этом падении наконец-то появляется ощущение покоя.

***

      Он просыпается и в ту же секунду проверяет телефон. Почти полдесятого. В окне уведомлений висит сообщение от Влада с адресом и примерным временем, когда лучше приехать, короткое, без приветствия. Тон резкий, без единой эмоции, как будто всё, что было за последние сутки, — нечто постороннее, случайное. Как будто ничего не было вообще.       Олег отгоняет это ощущение, прикидывает, сколько займёт дорога, и понимает, что у него есть примерно два часа.       Спать больше не тянет; тело проснулось и готово функционировать, поэтому он встаёт и шаркает в ванную сквозь остаточную тяжесть в мышцах — след вчерашнего дня.       Олег уже не так отчаянно похож на ходячий труп. Всё ещё бледный, уставший, но живой, почти собранный. Да и чувствует себя намного лучше, но душ не помешает, так что Олег раздевается и несколько секунд смотрит на ладонь, обмотанную бинтом, — маленький неказистый остров боли.       Не хочется его трогать, потому что он боится в душе случайно задеть порез, расковырять и вывернуть всё наружу — не только физически. Словно в этой повязке спрятано нечто большее, чем просто рана. Слабость. Воспоминание. Прикосновение.       Но он понимает, что её всё равно придётся поменять, когда она намокнет, и уже представляет, как намучается с новой.       Сразу же отметает идею мыться в перчатке, замотав запястье скотчем, чтобы внутрь не попала вода, и мирится с тем, что его снова ждут мучения. Только в этот раз Влад не постучится в дверь с предложением помочь. Не коснётся его так легко и мягко.       Олег моется быстро, почти машинально, хотя очень хочется зависнуть под тёплым потоком надолго, и вытирается резкими, нетерпеливыми движениями.       На замену повязки уходит почти десять минут, злых, нервных, наполненных матом и руганью, но у него получается. Выглядит ужасно криво и несуразно по сравнению с предыдущей, но плевать. Главное, что держится, и на том спасибо.       Он бросает в микроволновку какие-то полуфабрикаты, в которых куча соли и жира, и падает на кухонный диван с бутылкой газировки и телефоном, поджав ноги, как подросток. Отчаянно, чуть ли не физически хочется пива, но нельзя. Жаль. Алкоголь отлично притупил бы все эмоции, а так всё остаётся при нём: и память, и мысли. Ощущения, от которых некуда спрятаться.       После быстрого перекуса он опять валится на диван и включает телевизор, просто чтобы заполнить кухню шумом. Находит какой-то боевик, глупый, громкий, с предсказуемым сюжетом, и оставляет, иногда бросая взгляд на экран. Олег, кажется, уже его видел. Или нет, но всё равно не особо вникает в происходящее и ковыряется в телефоне.       Соцсети быстро надоедают, в них всё приторное и фальшивое. Олег забивает в навигатор адрес Влада, чтобы сохранить маршрут и не возиться с этим в машине, и отбрасывает телефон в сторону.       Осознание происходящего накатывает резко и бьёт обухом.       Олег пялится в потолок и ясно понимает, насколько абсурдным выглядит его «сегодня».       Он едет ночью домой к Владу. На ритуал. Добровольно, с открытым сердцем и без страха.       Если бы кто-то сказал ему это два года назад, Олег бы рассмеялся, выдал в ответ что-то саркастичное или, в зависимости от настроения, обозвал идиотом. Он бы не поверил. Просто не смог.       Когда Олег впервые увидел Влада на экране в двадцать втором сезоне, то был заинтересован, но не впечатлён. Молодой экстрасенс, почти ровесник, дерзкий, вызывающий — это всегда интригует. Но вот его методы работы, спорные, жёсткие, с душком, не одобрял и не понимал. И ему явно не хватало опыта, системности и прокачанных навыков — он казался сырым, и потому Олег не увидел в нём соперника, с которым захотелось бы встретиться на эзотерическом поле боя.       Но потом наступил финал — и всё качнулось.       Олег помнил странное, липкое чувство разочарования, смешанное с чем-то почти личным.       Влад на его слова взглянул прямо ему в глаза и словно не увидел ничего стоящего. Как будто прошёл мимо, проигнорировал.       Это пронзило насквозь и оскорбило.       Олегу стыдно вспоминать, но тогда он, только-только победитель, новая звезда на олимпе эзотерики, был заносчивым и высокомерным. В нём сидела уверенность, что его фамилия и наличие синей руки должны иметь среди экстрасенсов вес, что он тот, к кому прислушиваются и чьё мнение учитывают.       Он не скажет этого вслух даже сейчас, но тогда ждал поклонения или хотя бы признания со стороны Влада. А получил пренебрежение, почти презрительное несогласие.       Это задело за живое, надкололо хрупкое эго. Больнее, чем Олег позволял себе признать.       Неловко осознавать, каким он был высокомерным, ослеплённым собственной победой, уверенный, что мир теперь вращается вокруг него. Но вот появился Влад, даже не победитель.       Взрывной, бесцеремонный, с уличной харизмой и хищным магнетизмом. Не боявшийся испачкать руки и душу. Не заботившийся о том, как выглядит со стороны и что о нём подумают. Он врывался там, где Олег вымерял каждый шаг. Говорил то, что Олег боялся и подумать.       Он ломал границы. Переходил рамки. И это сводило с ума, бесило, не давало покоя.       Особенно когда Влад пришёл на двадцать третий сезон, уже сильнее, увереннее, холоднее, как остро заточенный клинок, и вызвал восторг среди женской аудитории. И победил.       И внезапно зал — тот же, где не так давно аплодировали Олегу, — ревел от восторга уже не ему.       Это теперь не раздражало. Это жгло.       Олег больше не был единоличным похитителем девичьих сердец.       Влад забирал внимание. Забирал экраны, лайки, признания и слёзы. Девочки любят дерзких плохих парней.       А Олег рядом с ним был драматическим героем с ледяным сердцем. Красивым, тонким, но… чужим.       Слишком правильным. Слишком гордым. Слишком далёким.       Он понимал, чем Влад цеплял. Необузданностью и темнотой — страшной, но манящей. Сексуальной. Влад был живым, настоящим и опасным, когда Олег вечно собранным, сдержанным и продуманным до жеста.       Он не признавался себе в этом, но, когда начал искать чужое имя в соцсетях, когда с нетерпением ждал встречи на «Битве сильнейших» — даже больше, чем с братом, всё стало ясно: он попался на крючок.       Злился. Спорил с самим собой. Отрицал и всё равно не мог не смотреть. Всё ещё пытался высмеять это. Списать на интерес к сопернику, на досаду — что угодно, лишь бы не признаваться.       Но вот он сейчас. Едет к Владу домой ночью. Открытый и без страха.       Хотя, если копнуть глубже, страх всё же есть, просто он сменил форму. Стал страхом того, что можно почувствовать больше.

***

      Олег приезжает к Владу быстрее, чем планировал.       Пустынные улицы, размытые лёгкой моросью фонари, свежий воздух, вползающий в салон через опущенные окна и холодящий кожу, — всё будто подталкивало вперёд. Любимая музыка в динамиках ритмично билась о рёбра, и каждое нажатие на газ становилось выдохом. Сбросом напряжения.       Всё, что грызло в последние дни: страх, бессилие, злость — словно оставалось позади, таяло под шорохом колёс по асфальту и исчезало в зеркале заднего вида там, где дрожал ночной город.       Олег паркуется во дворе почти окрылённый. Лёгкий. Пустой. С ощущением странной прозрачности. И это такой контраст с тем, каким он был ещё сутки назад, что даже не верится в ту реальность. Как будто всё случилось не с ним.       Но когда он нажимает на кнопку звонка, стоя перед дверью квартиры Влада, сердце на долю секунды сбивается.       Его накрывает. Не волнением — пониманием. Той же паникой на грани ужаса за свою жизнь. Безвозвратностью.       Это не шутка. Не галлюцинация.       Он пришёл избавляться от беса. Пришёл доверить себя и позволить коснуться тьмы внутри.       И это не красивая метафора.       Дверь распахивается, и в проёме появляется лицо Влада. Только оно не позволяет потерять контроль окончательно.       — Заходи, — говорит он спокойно, словно это будничная встреча, и отступает вглубь квартиры.       Олег шагает вперёд, как на казнь. Глупо, вообще-то, ведь он пришёл спастись, но близости свободы нет. Скорее, тюрьмы.       — Привет, — глухо отзывается Олег и осматривается, снимая куртку и скидывая кроссовки. В прихожей светло и чисто, даже слишком. Свежий ремонт, стильный и дорогой, но всё как будто с картинки какого-нибудь сайта про дизайн — необжитое, холодное. Здесь нет запаха жизни. Никаких мелочей, которые бы давали понять: здесь живут. Ни брошенных ключей на комоде рядом с очками и парой монет, ни пачки рекламных листовок из почтового ящика, ни обуви в углу, ни вешалок. Нет дыхания. Всё словно смущённо спряталось за дверцами шкафов. Как дети, закрывшиеся в комнате с едой, когда дома гости.       — Проходи, — указывает Влад в сторону, судя по всему, кухни, и Олег идёт за ним оглядываясь.       В полумрачном коридоре справа несколько дверей, закрытых: санузел и три комнаты, может быть, две, если санузел раздельный. И тишина. Такая, что слышно стук чайника.       Дом одинокого человека, который кажется неприступным.       Олегу после его довольно скромной однушки некомфортно в большом пространстве. У него тесно, но уютно; он и выбирал её по такому принципу: чтобы стены держали. И всё завалено книгами, магическими атрибутами, кружками, которые он забывал убирать, и разбросанной одеждой. Там тепло, там жизнь в каждом квадратном метре.       А здесь слишком много воздуха. Как будто специально, чтобы не оставалось следов присутствия. Как будто Влад сам здесь гость.       В таком количестве пустых комнат одиночество ощущается особенно остро.       Поэтому Олег не может не задуматься, действительно ли Владу здесь комфортно. В этой гулкой тишине пустоты и стерильности. Или это инвестиция в будущее, где место наполнится женским смехом и детским голосом, семейными праздниками и запахом домашней еды.       Эта мысль приходит внезапно и причиняет боль, вызывает спазм в груди. Ранит почему-то.       Олег торопливо заходит на кухню, где уже кипит чайник. Здесь тоже чисто и пусто, не считая стоящих на столе вазочек со сладостями и брошенного телефона.       — Выглядишь лучше, — замечает, не глядя, Влад, будто просто фиксирует факт. Голос звучит мягко, почти заботливо. Олег едва успевает раскрыть рот, чтобы ответить, как тот продолжает: — Чай или кофе?       — Давай чай, — откликается Олег чуть хрипло, словно от волнения, и застывает у гарнитура почти не дыша, наблюдает, как Влад достаёт из шкафа кружки. В этом простом действии — необъяснимая интимность. Молчание между ними не давит, но пульсирует чем-то, что Олег не может до конца осознать.       — Где у тебя ванная? — спрашивает Олег с неловкостью, внезапно охватившей в этой чистоте. Он чувствует себя здесь каким-то пятном грязи в операционной — неуместным.       — Если тебе помыть руки, то можешь и здесь, — машет Влад в сторону мойки. — Мыло в белом дозаторе. А если в туалет — то первая дверь слева по коридору. — Он смотрит расслабленно, с лёгким прищуром, как будто считал его эмоции, и открывает верхний шкаф. — Выбирай.       Там — ровный строй стеклянных баночек, каждая с рукописным названием на чёрной наклейке.       — Ого, — выдыхает Олег и подходит ближе, чтобы прочитать. Он мало что понимает, и от этого его обуревает почти детское смущение. — Я не… Может, ты сам? — усмехается он, удерживая голос ровным. — Какой-нибудь чёрный. Без экзотики.       Влад кивает и улыбается — коротко, искренне. И это простое выражение лица отогревает изнутри и рассеивает напряжение.       Олег аккуратно, чтобы не намочить бинт, моет руки — мыло пахнет чем-то пряным, похожим на мужской парфюм — и садится за стол.       Горячая кружка приятно обжигает. Чай пахнет хвоей и ягодами, и после каждого глотка остаётся терпкое жжение, будто на корне языка занимается огонь. Они говорят ни о чём, голоса текут водой, слова успокаивают, заполняют.       А потом Влад кладёт руки на стол, чуть поджимая пальцы, и подаётся вперёд.       — Готов? — Он не давит, не требует. Просто спрашивает.       Олег утвердительно мычит, но готовым себя совсем не чувствует.       Он чувствует себя голым, идущим в темноте на встречу один на один с чем-то, что ещё не назвало своё имя. Но всё же остаётся, потому что в этом доме, в этом человеке, в его взгляде он читает обещание быть рядом. Что Олег не останется один.       Влад встаёт молча — его движения размеренные, механические. Он подходит ближе и касается Олега, едва дотрагиваясь кончиками пальцев до плеча, но его прошивает как электрическим разрядом.       — Пойдём, — говорит Влад спокойно и выходит из кухни. Олег поднимается, словно намагниченный, и следует за ним, смотря вперёд, на прямую спину и поднятую голову.       Олег всегда видел его чуть сутулившимся, как будто он пытался стать меньше, ниже, не занимать столько пространства, не привлекать взгляды, хотя из-за его роста ему это никогда не удавалось. Но здесь, в безопасности своего дома, Влад другой. Он — хозяин тьмы. Повелитель теней. Это его владения, его вотчина. Здесь он гордый и величественный, и Олега пробирает восхищением и благоговением.       Они проходят в дальнюю комнату. Здесь темно и окна зашторены наглухо. Влад нажимает на выключатель, но загорается только один настенный светильник в углу. Свечение от него тусклое, как от старой советской лампочки, жёлтое, и в нём тёмные стены кажутся чернильными, как будто поглощают свет. Пахнет воском и травами, чем-то дымным и глинистым. И землёй.       Олег знает, какой, чувствует исходящие от неё вибрации смерти и разложения, запах соли от слёз горя, которыми она пропиталась.       Кожа под одеждой начинает отзываться. Всё тело будто обнажается изнутри, выворачивается нервами наружу.       На полу тонкой линией нарисован круг, ровный, выведенный с идеальной точностью. Влад быстро расставляет на нём чёрные скрученные свечи и поджигает их уверенными движениями.       Комната наполняется мерцанием. Живым, дышащим. Олег замирает на пороге, как будто впервые сталкивается с магией. Он чувствует себя обычным человеком без сил, и это настолько непривычно, что выбивает из колеи.       — Тебе нужно раздеться, — раздаётся голос Влада, который здесь, в этой обстановке кажется нереальным. Словно это не человеческий язык, а нечто потустороннее.       Олег не сразу улавливает смысл слов. Он не ожидал такого и теперь тушуется, сбитый с толку.       Раздеться. Лишиться защиты и выставить себя…       — Только по пояс. И носки, — добавляет Влад, поворачиваясь лицом, заметив, видимо, молчание. Его голос звучит клинически, как в кабинете врача, и у Олега стягивает грудь. Влад смотрит в глаза. Стоит невозмутимо, ровно, и от этого спокойствия только хуже.       Олег, наконец, кивает и тянет футболку за ворот. Влад отворачивается и ставит на пол внутри круга своё зеркало, но его взгляд как будто всё ещё на Олеге, прилип к коже.       Воздух ощущается холоднее, чем есть. По спине бегут мурашки. Он чувствует себя не просто полуобнажённым, а выставленным на свет, как музейный экспонат под прожектором. Или жертва для подношения.       Он стягивает носки и бросает их к футболке у двери. Пол под босыми ногами ледяной, и Олег поджимает пальцы, пытаясь унять дрожь.       — Садись в центр.       Он проходит вперёд, замирая у линии круга на секунду, смотрит, как Влад отступает к столу с десятком выдвижных ящиков по бокам и что-то берёт оттуда — за спиной не видно, и принимает позу лотоса. Дыхание становится тяжёлым, спёртым, и он опускает веки, чтобы успокоиться, считая до десяти.       Когда он открывает глаза, Влад стоит за ним — Олег видит его в отражении — тоже без футболки. От его близости кожу покалывает, как после онемения, когда в конечности начинает приливать кровь.       Он чуть поворачивается и замечает наконец, что у Влада в руках. Несколько скарификаторов, спиртовых салфеток, баночка без крышки, в которой вязкая субстанция — пахнет чем-то горьким, похожим на полынь, — несколько бинтов, пропахших, как и земля, смертью.       — Нужна твоя кровь, — произносит Влад и опускается сбоку. Олег протягивает здоровую руку и чувствует запах спирта, влажное прикосновение, а после — несколько быстрых, сильных уколов. Влад сжимает палец, выдавливая кровь в баночку.       Олег морщится от боли, но молча терпит, смотря лишь в зеркало. Всё заканчивается, и на горящую, пульсирующую подушечку ложится прохладная салфетка. Пальцы дрожат, и он сжимает их в кулак, опуская руку на колени.       Краем глаза видит, как Влад добавляет свою кровь к содержимому баночки и перемешивает. А после пальцем начинает рисовать этой смесью символы на коже Олега.       Он не может их разглядеть и пытается мысленно представить проекцию этих линий перед собой.       — Дыши, — шепчет на самое ухо Влад, и Олег понимает, что не дышал с того мгновения, как Влад его коснулся. — Сосредоточься на ощущениях. Не мыслях.       Он закрывает глаза и погружается в себя. От символов по телу расползается жар и накапливается где-то внутри, оседает тяжестью в животе, глубоко. Стекает в пах чем-то горячим, живым.       Сердце бьётся чаще и громче, отдаётся гулом крови в ушах, который заглушает все остальные звуки. Они остаются на периферии, далёкие и недосягаемые. К ним присоединяется быстрый шёпот, вплетается в воздух, вибрирует невидимыми нитями и резонирует со стуком в груди.       В нос вползает запах металла и чего-то влажного, терпкого, похожего на петрикор. Дурманит, стекает по горлу густой смолой и растворяется в пламени, которое ревёт в груди.       — Открой глаза.       Голос вплывает мягко, проскальзывает тонким щупальцем, инородный, откуда-то из-за пределов разума.       Олег тянется к нему и слушается.       В отражении перед ним он сам, как будто пьяный и чужой, а за ним — Влад. Двигается вперёд и прижимается к спине от паха до ключиц. Кожа вспыхивает от контакта, настолько тесного, что больно. Рука Влада скользит по груди осторожно, с мрачной нежностью, и Олег вздрагивает, а после подаётся назад, хотя уже некуда. Навстречу чужому телу, в него, чтобы сплавиться с ним, стать единым.       Чужие пальцы сжимают плечо почти нежно, но весомо. Заземляют, как якорь. Окутывают в кокон.       Олегу мало. Он хочет быть окружён Владом весь. Хочет погрузиться в него. Жаждет всего, не желая довольствоваться малым.       За грудиной зреет голод, ширится, проникает в каждый нерв и сосуд. Пускает корни, змеями заползающие в любой укромный уголок. Заполняет целиком.       Олег в нём тонет, ощущает, как он заливает горло.       Его не утолить, не усмирить.       Олег чувствует первобытную ненасытность. Животную, неукротимую.       Всё в нём вопит и воет. Брать. Брать. Выпить до дна, высушить досуха. Обглодать до костей. Сделать частью себя, растворить в себе.       Забрать всё.       — Смотри в мои глаза в зеркале, — шепчет Влад, и Олег смотрит.       Там, в глубине чужих глаз, — чернота. Бездонная пульсация. Сингулярность, за которой неизведанные миры.       Там отражение собственного голода.       Внутри взрывается сверхновой. Боль. Наслаждение. Страх. Возбуждение. Всё. Бесконечность и пространство за её пределами.       Олег не знает, дышит ли. Существует ли.       Тело превращается в проводник, сосуд, через который течёт само время и бытие. Нечто сильное, дикое, нечеловеческое и неземное. Что не имеет формы, тени. Что состоит из эмоций и инстинктов, а не атомов и молекул.       Голос Влада становится ниже, в нём рычание зверя, который защищает своё с необузданной яростью. Он выплёвывает слова, резкие, острые, жалящие, значение которых Олег не знает, но из-за них снова чувствует себя. От них мышцы живота сводит спазмами. Они отдаются в члене, кончиках пальцев, где-то глубоко внутри. Оседают влагой на коже. Вспыхивают искрами.       Каждое слово — ласка. Каждое слово — шлепок. Удар в грудь и поглаживание по внутренней стороне бедра одновременно.       Олега швыряет из жара в лёд и обратно.       Прикосновение губ к шее выбивает крик — неясный, будто даже не его, и всё заканчивается.       — Вот так.       Тишина обрушивается ударом. Резкая, натянутая, как струна, как звон после выстрела в упор. Как будто всё внутри и снаружи — вакуум.       Олег выпускает воздух из лёгких со свистом — напоминание, что он живой, — и откидывает голову, роняя затылок на плечо Влада.       Перед глазами плывёт и мажет. Потолок выше, чем должен быть, уходит куда-то вдаль, как будто он — пропасть под ногами. Пространство не держит, не поддерживает.       Грудь вздымается и опадает медленно, каждый раз с усилием, как будто он заново учится дышать. Мышцы гудят приятной болью, кожа плавится в местах соприкосновения и зудит.       Всё вокруг теряет очертания, пропитано чем-то липким и тянущим. Всё, кроме тела.       Оно своё и одновременно как будто чужое, влажное, вибрирующее и какое-то другое. Олег не чувствует его веса, но при этом оно кажется наполненным до краёв. Усталостью. Смыслом.       Голодом.       От него ведёт, мутит. От него кипит внутри и брызжет во все стороны.       Он поворачивается — всё ещё в коконе чужих рук — и смотрит в карие глаза, ища в них себя. И находит.       Через секунду он практически на его коленях, лицом к лицу. Их дыхание смешивается, ложится в пространство чем-то густым и весомым. Между ними всего один вдох, и Олег хочет, чтобы он исчез.       — Уверен? — срывается без звука с губ Влада, и Олег кивает, не доверяя словам. Их губы сталкиваются.       Первая секунда — вспышка молнии, пронзающая до костей, горячо и ярко, до белых кругов под веками, ослепляющая и оглушающая.       Потом нервы оживают, и он начинает чувствовать.       Вкус хвои на чужом языке. Напор, с которым Влад обрушивается на его губы, сминая их до боли. Она проникает глубоко и правильно, распаляя сильнее.       Олег цепляется за его волосы, слишком короткие под непослушными пальцами, и стонет, когда Влад впивается в бёдра, притягивая ближе, заставляя пахом прижаться к его животу. Запрокидывает голову, открывая шею, на которой моментально рассыпаются жалящие укусы и нежные поцелуи.       Он опускает руки на его спину, ощупывает, изучает подушечками вязь мышц, очертания лопаток и рёбер. Запоминает, составляет карту тела в своих руках и плавится в чужих.       Влад обхватывает лицо Олега ладонями и целует — сразу тело отзывается судорогой безграничного желания; он даже не знал, что способен на такое.       Этот поцелуй требовательнее, глубже. В нём нетерпение и стремление поглотить и познать. От него становится тесной собственная кожа. Олег хочет из неё выбраться, разорвать, чтобы чувствовать острее, сильнее.       Он ищет необходимое давление и трётся пахом, теряет себя, когда руки Влада оказываются на пояснице и тянут навстречу, стирают пространство между телами и задают ритм. Обнимает его за плечи и падает на спину, утягивая за собой.       Зеркало где-то совсем рядом. Олег макушкой ощущает его грань, но не позволяет себе фокусироваться на этом, концентрируясь на тяжести тела между ног. В ней что-то фундаментальное и значительное. Как сама основа мироздания.       Олег упускает момент, когда они оба успевают раздеться, утонувший во взгляде Влада. В его тьме, в которой плещется несдержанная жажда, желание познать и овладеть.       Их члены соприкасаются, и Олега подбрасывает от яркости и силы ощущения. Он шипит, когда Влад обхватывает их рукой, скользкой от чего-то, похожего на масло, поворачивает голову набок, ведомый звуком удара, и видит баночку, которая выкатывается за пределы круга.       Их кровь теперь смешивается с естественной смазкой, соединяет тела не только физически. В этом словно первобытный обряд, поклонение силам природы и плодородию. Извращённая похотью версия помазания.       Олег стонет в такт движению руки Влада и жадно тянется за поцелуем. С каждым толчком, с каждым всхлипом натяжение внутри усиливается. Он обвивает спину Влада, роняет одну руку между лопаток, другую — на поясницу и подаётся навстречу в такт.       Ему кажется, что они — око бури, они в нём, огороженные толщей воздуха от всего мира. Нет больше ничего, кроме взгляда напротив, разгорячённого дыхания, оседающего на коже, и нарастающего гула в ушах. Олег не может больше сопротивляться и опускает все стены внутри себя.       Он кончает с протяжным стоном. Его выбрасывает на секунду из тела, как будто в нём жил не один бес, а два. И второй — его личный, рождённый в тенях сознания и спрятанный во мраке разума.       Влад следует за ним, рывками дыша в стыке шеи и плеча Олега. Его бьёт крупная дрожь. Мышцы под успокаивающими ладонями сокращаются и, наконец, тают.       Олег обессиленно и неровно дышит, растекаясь по полу безвольной куклой. В нём не осталось ничего, кроме покорной тяжести и пустоты. Приятной, цельной. Он наконец собран заново из осколков и теперь может просто быть.       Его вырубает, как от наркоза. И на последних секундах сознания он чувствует воздух под спиной, а после — мягкость, в которой тонет.

***

      Олег выныривает из сна с дрожащим вздохом. Садится слишком резко, и на секунду перед глазами сгущается тьма, как будто реальность не успела подгрузиться.       Он моргает, оглядывается. Кровать под ним чужая. Комната незнакомая. Он голый. Вокруг тяжёлая тишина и терпкий бесстыдный запах секса.       Рядом, почти полностью укрытый одеялом, спит Влад. Видно только его тёмные волосы. Слышно только его дыхание, тихое и ровное.       Воспоминания бьют мгновенно прямо в грудь и заставляют задыхаться, все разом, лавиной. Олегу кажется, что под этим натиском трещат рёбра.       Это не может быть правдой. Только не это.       Он сползает на пол, не чувствуя ног, нащупывает взглядом стопкой сложенные вещи на стуле, хватает их и одевается лихорадочно и быстро, словно пытаясь так отгородиться от чего-то чудовищного.       Тихо, лишь бы не разбудить Влада. Не встретиться взглядом. Не увидеть отражение их поступка в чужих глазах.       Выскальзывает из комнаты, как вор, на цыпочках, как будто дом его проглотит, если услышит. А потом — из квартиры, в подъезде завязывает шнурки дрожащими пальцами и натягивает куртку.       Выбегает на улицу и бросается в машину. Поворачивает ключ зажигания и газует так резко, что двигатель натужно воет.       Олег мчится по улицам, словно за ним гонится смерть. Словно он только что выбрался из ада.       Но правда в том, что ад не там. Не в квартире Влада, не в том, что в ней произошло.       Ад в мыслях. В сердце. В своих глазах в зеркале заднего вида.       «Объекты в зеркале ближе, чем кажутся».