Этюд в отражениях

      Дорога домой растекается вязкой густой массой. Размазывается как какая-то противная болотная жижа, вызывая тошноту и желание отмыться, выскрести из себя и испытание, и остатки ритуала Марьяны, и вообще последние трое суток.       Мысли раз за разом возвращаются к Владу: к бесконечным сообщениям, к смеху посреди ночи, к фотографиям Мрака, смешным и милым, к нелепым шуткам, которые вонзались под рёбра и согревали лучше любого чая. Олег хочет вернуться туда, в лёгкость, но между ним нынешним и тем прошлым — пропасть.       Он не помнит, как добирается до Москвы, как садится в такси и вылезает из него, как поднимается в квартиру. Перед глазами сплошная серая пелена. В груди глухо пульсирует рана — огромная, зияющая, словно кто-то вырвал оттуда кусок и оставил только ноющую пустоту.       Тело функционирует на автопилоте. Олег машинально разувается, включает свет, плетётся в ванную. Сбрасывает одежду, становится под душ. По коже стекает чуть ли не кипяток, но даже он не может выгнать холод изнутри. Движения рук отточенные, рваные, как у марионетки, а внутри — ничего.       Телефон на стиралке вибрирует с настойчивостью, от которой гудит голова. Ему даже не нужно проверять — он знает, что это точно не Саша. С ним они уже поговорили в такси: Олег рассказал и про ритуал, и про испытание отрывочно, без деталей, лишь бы Саша успокоился и не доставал.       Он всё-таки бросает взгляд на экран, чтобы убедиться в этом, и оказывается прав. Влад.       Доехал?       Алех?       Ну ладно, отдыхай. Спокойной       Олег стоит завёрнутый в полотенце, смотрит на три короткие строчки. Хочется ответить, написать, что ещё не спит. Поболтать и зарядиться от него странным чёрным позитивом, но он знает, что Влад будет спрашивать про испытание, а объяснять нет сил. Не только моральных. Физических тоже.       И всё же он пишет, потому что проигнорировать не может, и дело не только в том, что Влад ему всегда отвечает в любое время дня и ночи.       Да, дома. Спасибо! И тебе       Простой холодный ответ, который отрезает последующее на сегодня общение, но Олег чувствует, как от этих сдержанных слов что-то ещё сильнее проваливается вниз.       Он кладёт телефон, прикрывает глаза и опирается на стиралку. Даже мысли даются с каким-то нечеловеческим усилием. Олег не чувствовал себя никогда так: опустошённым, выжженным дотла. И это, наверное, должно пугать, но даже на тревогу сил нет.       Он падает в кровать, укутывается в одеяло прямо так, с мокрыми холодными волосами, и надеется, что ночь сотрёт это состояние и утро принесёт облегчение. Но ночь всё только усиливает, обостряет пустоту. Каждая минута тянется вечностью, и кажется, что темнота шепчет сотнями голосов.       Олег не спит — он тонет в усталости и по-настоящему боится, что не сможет вынырнуть.       Утро встречает ярким солнцем — как будто в насмешку — и новыми сообщениями от Влада. Они сдержанные, без назойливого любопытства, без требовательности, но с упорством, от которого не отмахнуться.       Как себя чувствуешь?       Мрак стырил с тарелки мой сырник. Я отвернулся всего на секунду, а эта наглая шкура уже сидит на соседнем стуле и облизывается       И фотография — пушистая морда с крошками на усах и глазами, в которых ни капли раскаяния.       Уголки губ дёргаются сами по себе вверх. Кривая, слабая улыбка, но улыбка. Где-то глубоко под тяжестью апатии шевелится что-то тёплое, но он никак не может до него дотянуться, вытащить на поверхность. Оно как будто утонуло и легло на дно, словно набитое камнями.       Олег ощущает себя разряженной батарейкой и всё же строчит ответ, чтобы Влад ничего не заподозрил. Почему-то становится очень некомфортно от мысли, что Влад может увидеть его слабым, и соперничество здесь совершенно ни при чём.       Питомцы обычно похожи на своих хозяев, так что ничего удивительного       Хочешь сказать, что я наглый похититель сырников?       Не знаю насчёт сырников, но вот наглость…       Я с тобой не дружу(       Больше Влад не спрашивает о его состоянии. Пишет как-то аккуратно, коротко и гораздо реже по сравнению с предыдущими днями, словно почувствовал границы, понял. Или просто не хочет настаивать.       Порой проскакивает тревожная мысль: вдруг он обиделся? Но Олег тут же её отгоняет. Будь так, Влад бы вообще перестал писать, но он продолжает. Пусть реже, но продолжает       Следующие два дня Олег проводит в полной прострации. Он почти не существует. Много спит, по двенадцать — четырнадцать часов подряд, но это тяжёлый сон, который не приносит отдыха. В нём холодные пальцы и бледное лицо, слишком похожее на своё.       Он отвечает только на редкие звонки Саши или родителей, отвечает сухо и через силу. Остальным же пишет, что занят, и ничего больше. Пытается взять себя в руки, но это похоже на попытку собрать разбитую вазу без клея: все части на месте, но не держатся, не складываются в единое целое.       На третий день редакция присылает материалы. Олег всегда смотрит свои испытания, изучает, анализирует даже внимательнее, чем соперников, чтобы найти ошибки и исправить. Но сегодня с ледяной паникой закрывает электронное письмо и отбрасывает телефон в сторону.       Даже мысль, что он может увидеть всё это с другой стороны, в объективе камеры, парализует. Поэтому он включает какой-то фильм, который давно хотел посмотреть, и отстраняется от реальности.       Из оцепенения его вырывает звонок. Не привычный короткий сигнал сообщения, а вязкая непрерывающаяся вибрация, от которой ёкает сердце. Олег вздрагивает, напрягается, словно застигнутый врасплох зверь. Он не хочет отвечать, не хочет даже смотреть, но звонок не стихает. Телефон вибрирует снова и снова напоминанием, что спрятаться не получится.       Пальцы тянутся к тумбочке медленно. На экране имя, которое он меньше всего ожидал увидеть. Которое распарывает все криво наложенные швы разом.       Олег громко сглатывает. Ладони моментально становятся влажными.       Он так отчаянно хотел слышать этот голос тогда, тянулся к нему. И вот он — всего в сантиметрах, но теперь Олег боится. Кажется, стоит только его услышать, как плотину прорвёт, и вся боль, всё, что он так отчаянно сдерживал, просто хлынет необратимым потоком.       Но не ответить не может.       — Да? — хрипит он, еле выдавливая звук.       — Олег, — раздаётся в динамике. Голос, в котором обычно усмешка и хитрый прищур, — тихий, напряжённый. — Ты как?       И этот простой вопрос, лишённый слоя иронии, но с настоящей неприкрытой тревогой оказывается тем, что срывает все ограничители.       Олег зажмуривается. По щекам горячо текут слёзы, собираются в уголках губ, вспыхивают солью на языке. Первые за эти дни. Первые за очень долгие дни.       — Я только что посмотрел, — тихо продолжает Влад, не дождавшись ответа. Его голос так близко, будто шепчет не в ухо, а куда-то вглубь. — Я… Я тебя понимаю.       В груди что-то сжимается, а потом разжимается так резко, что голова кружится. Олег шмыгает, растирая слёзы по лицу.       Это именно то, что ему было нужно. Осознание, что Владу даже ничего не надо объяснять, рассказывать — он просто знает. Вот так, через расстояние.       Олег не может выдавить ни слова, только кивает, словно Влад его видит, и цепляется за телефон так, будто тот единственное, что связывает его с жизнью.       — Толик… — Влад тяжело вздыхает, и в этом что-то усталое, болезненное. Он говорит таким тоном, которого Олег никогда от него не слышал. — Иногда, когда у него особенно сучье настроение, показывает мне… меня. Мёртвого. По-разному: то повешенного, то валяющегося где-то под мостом, то в луже крови.       Слова падают камнями. Каждое — глухой удар по нервам. Перед глазами загораются образы, слишком яркие, слишком плотные, такие настоящие, будто выжженные на сетчатке: грубая верёвка с наспех завязанной петлёй; запах ржавого железа и сырости, гладь воды, по которой расходятся кругами волны; тёмный асфальт с разбросанными осколками, покрытыми вязкими каплями. Олег в ужасе замирает.       Он видел парня, похожего на себя, но это…       — И как ты… — наконец выдыхает Олег после долгой тишины. Голос у него дрожит. — Как ты с этим справляешься?       — Я воспринимаю это как проверку, — отвечает Влад глухо, но твёрдо. — Это и есть проверка. Испугаюсь — значит, слабак. Сломаюсь — значит, слабак. А сила слабых не терпит. Приходится жить дальше. Не думать.       — Но как?.. — шепчет Олег. Пальцы сводит от напряжения. Ему физически хочется ухватиться за слова Влада, вцепиться и не отпускать.       — Мы все умрём, Олег, — мягко говорит Влад, но в этой мягкости есть что-то каменное. — Это неизбежно. А эти видения… Просто видения в череде сотен других. Они не приговор, а вариант. Если дашь слабину — они станут реальностью. Выдержишь — рассеются как дым. Это тяжело. Это полный пиздец. Но выбора нет: или ты учишься и идёшь вперёд, или застрянешь в этом навсегда.       Олег прижимает горячий телефон к уху и слышит в голосе Влада ту силу, которая уже когда-то вытащила его из тьмы. Он знает, что ей можно довериться, можно открыться. Что она и в этот раз проведёт его на свет.       Молчание становится густым, давит, но Влад не торопит. Просто ждёт, и Олег, неожиданно для самого себя срывается:       — Он был так похож на меня…       Слова оставляют после себя металлический привкус, но с ними как будто срывается пластырь с загноившейся раны, и боль брызжет наружу.       Влад ничего не говорит, но в его тишине не равнодушие, не холод, а внимание. Олегу даже кажется, что тот словно не дышит, боясь спугнуть хрупкую откровенность.       — Практически одно лицо. И его глаза. Открытые. Пустые, Влад… Такие пустые, — с трудом продолжает Олег, но уже не может остановиться. — Я не мог ни шевельнуться, ни кричать. Даже дышать не мог. Только стоял и смотрел. И думал, что это всё.       Он всхлипывает, судорожно глотая воздух. И уже плевать, что Влад посчитает его слабым, что, возможно, разочаруется. Ему просто нужно это выдавить из себя, как выдавливают гной.       — Но знаешь, что было страшнее всего? — усмехается он, и горечь этой усмешки застревает на корне языка. — Говорят, что перед смертью у тебя перед глазами проносится вся жизнь. Я не видел ничего… Ни одного даже глупого кадра, ни одного лица. Только пустоту. Как будто я и не жил вообще.       В динамике дыхание Влада — неровное, громкое, Олегу в нём слышится какая-то почти злость или недовольство.       — Хуйня, — резко произносит Влад. — У тебя есть семья, есть друзья. Есть люди, которым ты дорог. У тебя есть что вспомнить. И кому. Даже если иногда тебе кажется, что это не так.       Олег сгибается, обнимает колени и закрывает глаза.       — Мне кажется, я не справляюсь, — признаётся он. Впервые не только кому-то, но и себе. Не прячется за маской, за бравадой. Он обнажается, как рана. — Что с каждым испытанием я как будто оставляю там кусок себя, и к финалу от меня ничего не останется.       Влад отвечает не сразу, но когда всё же начинает говорить, голос у него такой тёплый, что Олегу хочется в нём утонуть.       — Ты и не обязан справляться с этим. Один. — Последнее слово Влад выделяет так, что оно обретает вес. — Дай шанс тем, кто рядом, удержать тебя, когда ты падаешь.       У Олега в груди что-то щёлкает, ломается, и по коже снова льются слёзы, но это больше не слёзы ужаса и бессилия, а очищающие, полные надежды.       — Хочешь молчать — молчи. Хочешь — плачь, хочешь — кричи или матерись. Просто не уходи в себя.       Олег вдруг понимает, что Влад никогда с ним так не говорил: без щитов, без защиты сарказмом. Он как будто видит насквозь, но всё равно остаётся рядом. И что-то между ними меняется. Олег чувствует, что это теперь не только ради шуток, это что-то новое.       Они ещё долго висят на линии. Олег почти не говорит. Влад заполняет пустоты: несёт всякую ерунду, мелочь, что-то бытовое или про работу. Вдруг в динамике слышится возмущённое мяуканье, резкое и громкое, словно Мрак недоволен полночными разговорами.       — Ну шо ты орёшь? — ворчит Влад. — Ты полдня дрых, не ври, что я тебе мешаю.       Мрак отвечает длинным, почти театральным «мяу».       — Сам пошёл на хуй, скотобаза, — не уступает Влад.       Олег слушает их перебранку и смеётся. По-настоящему, легко. Постепенно тиски в груди разжимаются, и в эту ночь он наконец-то спит спокойно.

***

      Ко дню съёмок Олег приходит в себя. Не до конца — ещё слишком свежа пустота, которую оставило видение, — но уже достаточно, чтобы выдержать бесконечное обсуждение ритуала и того, как он повлиял на него, снова и снова рассуждения о том, что Олег после него был каким-то не таким и вообще зря соглашался. Олег знал, что так будет, и готовился морально, и всё же держать себя в руках оказывает тяжелее. Каждое слово царапает кожу. И хуже всего то, что Влад стоит так далеко.       Но Влад, как будто чувствуя его настроение, с самого начала уводит разговор в абсурдное русло упоминанием шибари, и Олег ему бесконечно благодарен. Он ловит этот спасательный канат, и становится куда проще отшучиваться, отмахиваться и повторять без конца, что он в порядке и ему «вообще норм». В какой-то момент он даже увлекается, громко и нарочито кичливо бросает фразу про то, что любит пожёстче, стараясь не обращать внимания на то, как горят при этом щёки от взгляда Влада.       А в мыслях так некстати всплывают образы, слишком живые и личные: он, Влад и верёвка. Переплетение тел, горячее дыхание в затылок. Образы, от которых перехватывает горло.       Он жалеет, что решил сегодня отказаться от очков, но впервые благодарит гримёров за плотный слой тоналки.       И наверное, именно на волне этой острой эмоции позволяет себе случайное откровение на вопрос Башарова «От кого самая неожиданная оценка?»       — От Влада, — отвечает он почти автоматически и тут же осознаёт, что сказал. Улыбается смущённо, но широко и искренне, ловя с другого конца зала улыбку Влада, и внутри всё обрывается.       Сердце заходится в каком-то сумасшедшем темпе. Ему кажется, что он сдал себя с потрохами, что все всё поняли. Он слышит, как Влад что-то говорит, но не слушает — пытается успокоиться, хотя получается не очень.       Эйфория кружит голову, кровь во всём теле словно поёт, и это чувство стирает моментально всё то плохое, что он пережил за последние дни. Как будто это награда, долгожданный приз, ради которого всё и было. Олег даже ловит себя на мысли, что, если бы ради этих минут пришлось пережить ритуал заново, он бы согласился.       Когда звучит команда «Снято!», он ненадолго застывает на месте. Вдруг становится боязно столкнуться с Владом лицом к лицу. Что, если тот и правда всё понял?       Он нарочно не торопится в гримёрку, ловит Диму и начинает разговор о чём-то постороннем, лишь бы сместить фокус в мыслях, отвлечь себя самого от того, что только пережил. Уже входя в комнату, он замечает, что Влада там нет. Ищет его взглядом, но так и не находит. Переодевается как можно медленнее, тянет время, но того всё нет.       Олег бы, если честно, с радостью задержался ещё, но Саша топчется у выхода и бросает нетерпеливое «Ты идёшь?»       Деваться некуда, и он нехотя шагает за братом. И именно тогда в коридоре, в слабоосвещённом закутке по пути к выходу краем глаза замечает, наконец, Влада. С Марьяной. Они о чём-то тихо разговаривают, стоя очень близко, а потом Влад внезапно её обнимает.       Олег застывает.       В груди вспыхивает больно и сильно. Ревность. Такая обжигающая, что тяжело дышать. Но за ней сразу — жгучий стыд.       Он понимает, что происходит на самом деле, и, по правде, это он сейчас должен стоять там с Марьяной и успокаивать её. Это из-за него отчасти на неё в готзале накинулись все кому не лень. Но он даже не подумал о том, чтобы её утешить. А Влад подумал.       Олег почти шагает туда, к ним, как Саша зовёт его снова. Он дёргается и уходит, ругая себя за незрелость и слепоту. За глупую ревность, абсолютно неуместную и такую унизительную.       Влад ему не принадлежит и, разумеется, имеет право общаться с другими, дружить с ними, заботиться о них. Не только об Олеге.       И это… Это на самом деле заставляет сердце сжаться. То, как Влад, напоказ весь колючий, оказывается куда внимательнее и эмпатичнее остальных.       Олег кротко улыбается и лишь молча кивает на далёкий трёп брата, выходя на улицу.

***

      Проходит несколько дней и ещё одни съёмки. Олег окончательно возвращается в норму. Мысли о том видении приходят всё реже и реже, пока не перестают донимать совсем. И порой ему кажется, что ничего и не было или что это был рваный, урывками запомнившийся сон, из тех, которые расслаиваются с пробуждением. Олег бы, наверное, вообще забыл об этом, если бы не цеплялся снова и снова за разговор с Владом и те переглядки в готзале.       Их он не сотрёт из памяти никогда.       Он заходит в квартиру и, наскоро разувшись, шлёпает в комнату. Валится на кровать с глупой улыбкой и смотрит в потолок. В крови приятно гудит алкоголь и пузырятся остатки веселья после встречи с друзьями. Олег пил не так уж и много, но достаточно для ощущения полёта и покалывания в кончиках пальцев. Достаточно для капризного желания услышать голос Влада и набраться смелости позвонить.       Они в последние дни только переписывались, да и то слишком редко. Съёмки, снова куча работы у Влада, а сейчас тот вообще уехал на испытание.       Олег, нахмурившись, достаёт телефон из кармана и проверяет время. Полпервого. Наверняка уже закончили. Обычно к этому времени все начинают сворачиваться. Но всё же, боясь помешать, он набирает: «Привет! Как всё прошло?» Несколько секунд смотрит на экран в ожидании, что статус Влада изменится на «онлайн», но этого не происходит. Олег по-детски дуется и шумно вздыхает. Даёт себе ещё минутку поваляться, а потом встаёт и идёт в душ.       На коже и волосах запах дыма дешёвых сигарет и пьяной толпы, который впитался в стенах бара и так и не выветрился. Плотный, липкий, отталкивающий. Олег морщит нос, пока раздевается, чувствуя его и на одежде, и забрасывает шмотки в стиралку. В голове проносится шальная идея: как было бы хорошо поймать и закупорить запах Влада — запах прелой листвы и пряностей — словно парфюм. Чтобы можно было в любой момент открывать его по капле.       Щёки тут же вспыхивают, а в паху тяжелеет от мысли, что тогда Олег мог бы пахнуть им.       Он сглатывает и залезает под воду.       Он не будет дрочить, думая о запахе Влада на себе. Нет.       Не настолько он пьян, господи.       Олег моется наспех и возвращается в комнату, напяливает пижаму и тянется к телефону. На экране ответ Влада, сухое: «Да, уже в гостинице», и он, не успевая даже подумать, тут же звонит. Только когда в динамике слышатся гудки, он понимает, что сделал, но сбрасывать уже поздно.       Влад берёт не сразу, но, когда на том конце наконец-то отвечают, у Олега сжимается сердце.       — Да, — глухо, почти безжизненно звучит в трубке.       — Привет, — осторожно начинает Олег, тут же жалея о внезапном порыве. Голос Влада такой уставший, измученный, ему бы отдыхать, а Олег достаёт его, потому что ему неймётся. — Как ты? Как всё прошло? — всё же спрашивает он. Повисает пауза, такая долгая, что он даже отнимает телефон от лица и проверяет, не оборвался ли вызов.       — Нормально, — наконец откликается Влад. Словно с неохотой, через силу. — Мою версию не выбрали. Да и вообще… Скорее всего, оценки поставят не очень.       Олег молчит, не зная, что на это сказать. Любые клишированные фразы кажутся фальшивыми и бестактными. Он знает Влада, знает, что этот человек язвит по поводу и без и даже свой провал превратит в повод для чёрной шутки. Да, он расстраивается, когда его не выбирают, но в таких ситуациях обычно злится, обзывает всех идиотами — да что угодно, но никогда не звучит так… Так, будто ему физически больно говорить.       Так что неудачный консилиум — это не причина. Это ширма. И от этого в груди зреет тревога. Олег чувствует: есть что-то другое, что-то куда серьёзнее невысоких баллов, что гложет Влада и о чём он явно не хочет рассказывать. Он как будто… сдался.       — Понятно, — только и отвечает он, потому что все слова, которые вертятся на уме, кажутся слишком прямыми, острыми, опасными. — Я… Прости, ты наверняка устал и… Отдыхай. Спокойной ночи.       — Ага, и тебе.       И связь прерывается.       Олег ещё долго сидит с телефоном в руках, невидящим взглядом смотрит в стену напротив. Где-то там, в сотнях километров, человек, который стал для него не просто причудой сердца, но и якорем, а теперь этот якорь сам тонет.       И как бы ни хотелось, он не вправе ломиться в дверь, которую Влад сам закрыл перед ним.       Он лишь пишет через пять минут, когда понимает, что не может оставить всё вот так: «Если что, я всегда на связи».       Но ответ не приходит. Ни через минуту, ни через час.       Олег лежит в темноте, пытаясь уснуть, и глядит в пустоту, пока тревога стягивает грудь. И вместе с ней пробивается эгоистичное, горькое осознание: он боится не только за Влада.       Он боится потерять его. Боится остаться без того, кто вернул его к жизни. Боится, что тот хрупкий мир, который они построили вдвоём и от которого Олег уже стал зависим, рухнет. Исчезнет. А вместе с ним — всё, что удерживает его на плаву.

***

      После возвращения Влада в Москву их общение налаживается. Так, будто ничего и не случалось. Та же привычная переписка — мемы, ироничные замечания, бесконечные рассуждения на абсурдные темы и фотографии Мрака.       Но Олег ощущает под ровной поверхностью нечто чуждое. Как будто сквозь каждое слово Влада проглядывает тень чего-то мрачного. Олег, как одержимый, анализирует каждую букву в его сообщениях, интонацию — в голосовых, выискивая приглушённую боль и притворство. И вроде бы всё так же, как и раньше. И Влад всё тот же: язвительный, саркастичный, колкий. Но Олегу снова и снова видятся трещины в его фасаде, от которых никак не отвести взгляд.       Беспокойство грызёт тихо и настойчиво, хотя он не позволяет ему выплеснуться. Не спрашивает напрямую, не просит рассказать — боится спугнуть, а сам медленно сходит с ума.       Правильно говорят: вода камень точит. Точно так же его рассудок точит затаившаяся под рёбрами тревога. Нарастает, как тугая пружина.       И когда редакция присылает запись, Олег садится её смотреть с ощущением, будто открывает коробку с чудовищем. Он не знает, чего ждать, но ждёт. И поначалу ничего не понимает. Испытание как испытание. Как и все предыдущие. А потом в памяти резко всплывает кое-что давно отложенное, вытесненное на дальнюю полку: отборочные двадцать второго сезона. Испытание с человеком в багажнике и слова Влада, брошенные как бы невзначай, как его Толик вытащил из петли.       Дыхание перехватывает как от удара в солнечное сплетение. В голове щёлкает, и куски мозаики складываются в пугающую картинку.       Олег забыл про то, что Влад пытался покончить с собой. Этот факт просто покрылся пылью, как какая-то незначительная деталь. Только вот это ведь не так. Попытка уйти из жизни — это не проходной эпизод, а шрам. Тяжесть, которую человек носит в себе всю жизнь, даже если молчит о ней годами.       Это испытание не было для Влада профессиональной неудачей. Оно стало открытой раной. Зеркалом, в котором он увидел себя и своё давно похороненное горе.       Олега накрывает ледяной волной. Он хватает телефон. Пальцы дрожат, не слушаются, не попадают с первого раза по нужной кнопке. Ему надо услышать его. Прямо сейчас. Убедиться, что он в порядке.       — Абонент временно недоступен, — врезается в сознание ножом механический голос. Олег набирает снова, подсознательно понимая, что услышит то же самое.       Слепая паника сдавливает горло. Мысли несутся со скоростью света, рисуя самые страшные картины.       Молчание. Выключенный телефон. Испытание как триггер.       Вдруг он что-то с собой сделал?       Вопрос вонзается с такой ужасающей силой, что Олег подскакивает с дивана. Задевает с подлокотника любимую кружку локтем. Та падает на пол, но Олегу плевать. Он даже не смотрит, разбилась она или нет. Даже если и да — пусть. В голове пульсирует лишь одно: быстрее.       Телефон в руку, ключи, кроссы — и он уже выскакивает из квартиры, летит по лестнице. Запрыгивает в машину. Судорожно в памяти навигатора ищет адрес. Перед глазами только дверь в квартиру Влада. И страх того, что он может за ней найти.       Олег мчится по ночной Москве, не глядя на знаки, не замечая сигналов светофоров, наверняка нарушая правила. Сердце колотится в висках. В мыслях — худшие варианты, и от этого тошнит.       Он паркуется как придётся, замечает так удачно выходящую из нужного подъезда парочку и вбегает внутрь. Он даже не уверен, поставил ли машину на сигналку. Похуй. Через две ступени вверх на нужный этаж, едва дыша, хватая воздух, не обращая внимания на жжение в груди и ногах. Лишь бы…       Нужную дверь он находит мгновенно, хотя и был здесь один раз. Давит на звонок изо всех сил. Раз. Другой. Прислушивается — внутри тишина. Жмёт снова, а потом начинает стучать. Отчаянно, всё сильнее, готовый кричать.       И вдруг щелчок замка.       Дверь открывается. На пороге Влад. Помятый, в растянутой футболке и с заспанным лицом. Смотрит, сощурив один глаз, и хмурится с явным удивлением и непониманием.       — Олег? — Голос у него хриплый, как в утренних голосовых, в которых он жалуется на Мрака, разбудившего его требованием еды. Сам кот тоже выходит в прихожую и впивается в Олега самым надменным и уничижительным взглядом, который тот только видел. — Что-то случилось?       — Я… — только и может выдавить Олег. Он просто стоит и смотрит на Влада. Живого. Очевидно в порядке. Никакого ужаса за дверью, никакой трагедии. И в ту же секунду чувствует себя полным идиотом. Он и есть идиот. Накрутил себя, сорвался.       — Заходи, — мотает головой Влад и отступает в сторону.       Олег, как в трансе, проходит внутрь и не знает, что теперь делать. Как объяснить это безумие?       Влад идёт на кухню. Мрак, смерив напоследок Олега прищуром, семенит за ним и громко мяукает.       Олег наконец отмирает и медленно, неуклюже снимает обувь, слушая, как Влад переругивается с котом. Шагает в их сторону, ощущая себя чужим и нелепым, вторгнувшись туда, куда не имел права.       На кухне — обычность, а у Олега внутри ещё отголоски паники. Он топчется в дверях, несколько секунд собирается с силами и тихо, почти шёпотом произносит:       — Прости. Я… Я посмотрел испытание. А потом позвонил, а у тебя недоступно, и я почему-то подумал… — Он осекается, смущённо закрывает лицо ладонью. — Блядь, это так глупо. Прости.       Он не знает, куда себя деть. Пялится в пол и хочет исчезнуть. Стать невидимым. Вот так облажаться перед Владом, выставить себя каким-то параноиком… Это триумф.       — Я отрубился, — объясняет Влад. Олег решается поднять голову и готов увидеть в глазах насмешку или растерянность, но там только странное, почти мягкое спокойствие. — А телефон, наверное, сдох. Там зарядки оставалось один или два процента. Ты проходи, — машет он в сторону стола.       Олег поджимает губы и садится на самый краешек стула, боясь занять лишнее место. Он никогда ещё не чувствовал такого стыда и неловкости, и от довольно прохладной реакции Влада становится только хуже.       Несколько минут на кухне стоит тишина. Влад возится с чайником и заваркой. Мрак хрустит кормом и демонстрирует тотальное равнодушие к человеческим драмам. Олег же пытается придумать, как себя вести, чтобы не разрушить это хрупкое равновесие.       Наконец, Влад ставит на стол две кружки, от которых поднимается тонкими завитками пар и расходится запах, похожий на мяту и ягоды земляники. Что-то летнее, лёгкое, вразрез с тягостной тенью, что нависла в комнате. Влад садится напротив Олега и отодвигает одну кружку ему, а свою обхватывает ладонями. Мрак, покончив с трапезой, запрыгивает на подоконник и укладывается меховым батоном.       Молчание становится невыносимым. Слова давят на горло, и Олег сдаётся первым.       — Прости ещё раз за истерику, — тихо начинает он, уставившись в тёмную поверхность чая, где отражается абрис люстры. — Просто когда я смотрел запись, то вспомнил… отборочные двадцать второго сезона. То, как ты говорил про…       Он поднимает взгляд, осторожно, боясь спугнуть, но Влад не смотрит на него — изучает свои пальцы, вцепившиеся кружку.       — Я подумал, что испытание и тот парень, — дрожащим голосом продолжает Олег, — что они могли… А потом ты не отвечал, и я испугался, что ты…       Он не находит сил и смелости договорить, произнести это вслух.       Влад медленно кивает, всё ещё не глядя на Олега. Делает глоток, ставит кружку с тихим, нарочито аккуратным стуком.       — Их было две, вообще-то, — говорит ровно, без тени эмоции, но слова всё равно режут сильнее любого крика. — Ну, попытки.       Олег замирает и не дышит. От ужаса. От неожиданной откровенности.       — Первая ещё давно. Про неё я как раз рассказывал тогда, на отборочных. — Влад проводит рукой по лицу, и Олег впервые видит, какая усталость плещется в его глазах. — А вторая… Во время двадцать второго сезона. В середине где-то. — Он замолкает и вздыхает, как будто перед прыжком в бездну. Олегу кажется, что так и есть. — Всё так навалилось тогда: съёмки эти, испытания про смерть через одно, куча дерьма про меня в сети. Я в тот день проснулся, стоял у окна, чай пил. И так хуёво стало. Пиздец просто. Чай допил и пошёл в ванную, там на карнизе и повесился. Карниз хороший был, металлический, на саморезы прикручен, — усмехается Влад. Звук такой сухой, безжизненный, что у Олега сводит живот.       — Ленка меня сняла, — продолжает Влад и отводит взгляд в сторону, в темноту за окном, — девушка моя. Она из-за этого потом и ушла. Сказала, что не может так. До финала дотерпела и ушла. — Влад отпивает из кружки и держит её в руках. Как щит, перед грудью. У сердца. Олег сидит не двигаясь и смотрит на его пустое лицо, на леденящий душу покой, с которым он рассказывает о том, что наверняка стало одним из самых страшных событий в жизни. — И правильно сделала. Она такого дерьма не заслуживала. Зато сейчас муж у неё хороший, работящий. Сын вот родился. Дай им бог.       В груди на секунду колет ревностью, но она исчезает мгновенно, превращаясь в другое. В осознание.       Влада могло не быть.       Его могло не быть уже тогда. И не было бы ни споров в готзале, ни переписки, ни смеха в два часа ночи, ни вот этого сидения на кухне.       Не было бы того, чей голос его вернул на свет. Того, без чьих шуток мир кажется серым и унылым.       Руки у Олега начинают дрожать. Он сжимает их в кулаки, пряча под столом, но дрожь не уходит. И в том месте, где должна была поселиться ревность, распахивается лишь бесконечная благодарность к девушке, которую он никогда и не видел, за то, что Влад сейчас и здесь живой.       Влад, наконец, поднимает взгляд. В нём ни стыда, ни сожаления — только застарелая грусть. Что-то, что уже не болит, но никогда не исчезнет. И Олег не может отвести глаз. Он теперь видит его совсем другим. Человеком с израненной душой и страшными шрамами. И это одновременно самое пугающее и самое прекрасное, что он когда-либо испытывал.       Он молча и почти робко тянется через стол и накрывает ладонь Влада своей. Не сжимает, просто кладёт сверху, чувствуя под пальцами прохладную сухую кожу.       Влад вздрагивает, но руку не убирает. Смотрит на их ладони. Молчит, а потом кивает.       — Ладно, — вздыхает он. — Что было, то было.       В его словах и прощение за неожиданный визит, и просьба больше не говорить об этом, и молчаливое признание — теперь у Олега есть эта правда. Тяжёлая, страшная, но есть.

***

      В следующие недели их разговоры становятся другими, словно после того вечера на кухне что-то неуловимое сместилось.       Влад не превращается в сентиментального собеседника, нет. Он всё такой же язвительный и склонный любую серьёзную тему обратить в шутку, он всё так же окружён стенами, но теперь в них для Олега есть потайная дверца, которую Влад оставляет открытой.       Олег замечает это во всём. В том, как Влад чаще позволяет себе молчать во время звонков — не потому, что отвлекается или подбирает слова, а просто потому, что уже быть достаточно. В том, как, пересылая очередное фото Мрака с подписью «Этот ублюдок тырит мои носки и ныкает их под холодильник», он добавляет что-то вроде «Ты нормально спал?» или «Пиздец как устал и хочу спать, но никак не усну. Можно позвонить?»       Раньше Олег ловил намёки намёков, а теперь это похоже на признание в мелочах. И в такие минуты ему хочется кричать от переполняющего тепла и одновременно страха ошибиться. В такие минуты он думает: «Может быть, есть шанс?»       Мысль дерзкая, почти кощунственная, но как иначе объяснить, что Влад стал чаще писать первым, звонить без повода и теперь доверяет то, что раньше скрывал? Как ещё объяснить, что однажды, посреди их разговора он вдруг сказал: «Знаешь, ты единственный, кому я рассказываю всё это дерьмо» — и в его голосе не было ни капли шутки.       Или что порой они видятся просто так, без повода. Влад пишет: «Погнали прогуляемся, у меня башка кипит». И потом они идут по ночным улицам, говорят ни о чём, как обычно, и Влад внезапно делится воспоминанием — о том, как в детстве любил сидеть на крыше гаражей и представлять, что однажды вырастет, уедет очень далеко и станет известным.       — Смешно, да? — усмехается он.       — Ни разу, — отвечает Олег серьёзно.       И Влад на секунду смотрит на него, будто не знает, как реагировать на такую прямоту.       Все эти детальки Олег потом прокручивает десятки раз. Лежит по ночам, глядя в потолок, и очень пытается не строить иллюзий, не путать доверие с чем-то большим. А сердце всё равно предательски бьётся быстрее. Ведь это не может быть игрой. Между ними теперь лежит слишком много боли и правды.       И каждый раз, когда он замечает, что Влад задерживает на нём взгляд чуть дольше обычного, Олег чувствует острое, пронзительное счастье, даже если убеждает себя потом в обратном.

***

      Финал приближается с невероятной скоростью, и напряжение в гримёрке и в готзале постепенно растёт, всё больше и больше с каждыми съёмками пропитывается электричеством. Но всё же Олег входит туда окрылённый.       Испытание, с которого он только вернулся с Линой и Гецати, оставило в нём хорошие впечатления. Там, в этой странной связке, он впервые за долгое время почувствовал, что значит быть на одной волне. Никаких лишних движений, никаких сомнений — только доверие и синхронность. Реальная магия. Он думает, что именно такими должны быть консилиумы — командной игрой, где один подхватывает другого и никто не остаётся за бортом.       Причина их поездки всё ещё отравляет горечью, но поверх неё сияет настоящее чувство гордости. И радости от того, что наблюдатели их так высоко оценили.       Но всё это рушится в то мгновение, когда доходит очередь до оценок Гецати от экстрасенсов. Особенно до одной-единственной.       Он смотрит на оценку Влада, человека, в которого так отчаянно поверил, и видит не силу, а расчётливую подлость. Не волю к победе, а готовность переступить, чтобы её добиться.       Он слушает все эти объяснения и от Влада, и от Саши, и от Марьяны, но в ушах шумит кровь. Он чувствует себя дураком. Глупым простачком, которому показали красивый фокус, а потом вытащили из кармана кошелёк.       В какой-то момент он не выдерживает и начинает много и рьяно говорить о чести и честности, лишь бы заглушить странную боль предательства, хотя эти единицы даже не ему. И сильнее всего колет именно оценка Влада, а не Саши и тем более Марьяны. У неё с Гецати своя история, долгая и наполненная взаимной неприязнью. От Саши он этого как будто бы тоже ждал. Подсознательно и довольно давно — им с Гецати есть что делить. Но вот Влад…       Это бьёт куда-то под дых. И даже «девять» от него самому Олегу не спасает.       И когда звучит «Снято!», он не ищет взглядов, не ждёт оправданий. Быстро идёт в гримёрку сквозь всю суету и бурное обсуждение, хватает вещи и тут же порывается к выходу. В коридоре Влад зовёт его ставшим родным «Алех». Олег оборачивается на миг, ловит его взгляд и пытается вложить всё, что не может выразить словами. И уходит.       С каждым шагом в груди едко тлеет горькая ярость. На Влада — за подлость, за расчёт. За то, что оказался не тем, кого видел Олег. Но сильнее на себя. За наивность, за такую уязвимость перед ним.       В кармане коротко вибрирует. А потом снова. Олег выскакивает на улицу, глотая воздух, и достаёт телефон. На экране имя Влада.       Куда ты сбежал?       Что за детский сад?       Олег хочет высказать всё, ответить длинным текстом, что это не детский сад, а вполне заслуженный гнев, что он не ожидал такого гадкого поступка. Но пальцы дрожат, а перед глазами мутнеет. Он проглатывает все слова, смахивает уведомления и садится в машину, швыряя телефон на пассажирское. Срывается с места, надеясь оставить позади все эмоции. Но сквозь клокочущую ярость пробивается старая пустота. Та, что была до Влада. Забытая, как будто чужая.       И страх того, что теперь будет.       Олег давится этим страхом, слишком густым, и крепче сжимает руль.       В квартиру он заходит на автопилоте. Дверь за спиной мягко закрывается, но внутри гул — не звук, а состояние. Гнев выветрился по дороге, остались только вязкое раздражение и кислый осадок разочарования.       Телефон живёт своей жизнью: периодически подаёт звук, экран вспыхивает одним и тем же именем, но Олег каждый раз заставляет себя отворачиваться. Нет никакого желания читать, слушать, отвечать.       Но звон не прекращается. Сообщения сменяются вызовами, долгими и упорными. Олег закрывает глаза, и только утихнувшая буря разыгрывается вновь. В груди бурлит и брызжет, рвётся наружу. Он цепляется пальцами за ткань дивана, лишь бы не сорваться.       Хочет поставить на беззвучный. Или вообще отключить. Но какая-то маленькая часть в нём испытывает тёмное, почти злое удовольствие. От бесконечных попыток Влада связаться, поговорить. Пусть пытается.       Телефон не сдаётся. Уже не просто звонок, а видеовызов, и это пробивает защиту. Олег тянется, принимает, даже не соображая.       Видит лицо Влада на экране. Тот на кухне: знакомая люстра и белые шкафы. Сидит за столом. Под глазами тени, вокруг — полумрак.       Несколько секунд висит тишина.       — Ты злишься, — наконец произносит Влад. Тихо, ровно, без насмешки и вопроса в голосе. Констатация факта.       Олег на это возмущённо фыркает и смеётся без веселья.       — И как ты только догадался? — не может удержаться от подъёба. Он этого даже не хотел, но сарказм вырывается как защитный рефлекс. Некрасиво. И в другой ситуации, с кем угодно другим он бы промолчал, сдержался, но это Влад. В Олеге кипит обида. Настолько сильно, что прорывает любые фильтры.       Влад только тяжело вздыхает.       — Дай мне объяснить. Или думаешь, что я не заслуживаю?       Олег глядит на него мрачно, сжав губы. Молчит. Влад кивает и на мгновение закрывает глаза, будто собираясь силами.       — Для меня выход в финал — это не просто желание. Потребность доказать что-то самому, другим. Доказать, что я сильнее. Нет, это… — Он запинается, хмурится, ищет слова. И уже тише продолжает: — Я живу взаймы, Олег. Моя жизнь мне не принадлежит. После того как Толя вытащил с петли, уже нет. И… Работа с бесами, контракт — это не просто громкие слова.       Олег вскидывается. Всё, что кипело в груди, застывает, как растёкшаяся лава, превращаясь в камень.       Влад откидывается на спинку стула, отводит взгляд куда-то в сторону.       — Я понимаю: ты из тех, кто свято верит, что превыше чести ничего нет. Но когда ты зажат в углу, а в горло упирается нож… — Он снова смотрит на Олега, его глаза темнеют. — Я понимаю, что сделал. Понимаю, как поступил. Но это была необходимость. И я не прошу простить меня за это. Просто понять.       Олег открывает рот, хочет столько всего сказать, но слова застревают. Всё внутри кричит. От злости, от непонимания. От страха.       — Не надо, — перебивает его Влад мягко. — Не отвечай, не сейчас. Мне всё равно надо собираться на испытание, ещё и гандона шерстяного на передержку отвезти. А ты подумай обо всём.       Они встречаются взглядами, и Олег даже через экран замечает в его глазах что-то болезненное, бездонное. От этого в груди ноет.       — Я дам тебе время, не буду писать и звонить, — тихо добавляет Влад, — и если ты решишь, что больше не хочешь… Что ж, я пойму.       Звонок обрывается. Экран гаснет.       Олег остаётся сидеть в темноте с телефоном в руке и ощущением, что землю выдернули из-под ног.

***

      Два дня превращаются в неестественную и оглушительную тишину.       Квартира словно вымерла: звуки улицы доносятся приглушённо, шаги по полу кажутся чужими, а дыхание — слишком громким. Олег ходит кругами по комнате, выбирается на улицу, где бродит без цели, ищет что-то, что сможет отвлечь, но всё равно возвращается к разъедающей пустоте.       Он пытается злиться, снова и снова подкидывая в огонь воспоминания о готзале. Пытается культивировать в себе то самое разочарование, но оно с каждым днём всё больше выцветает. Теперь на его месте зияющая дыра. Та, что была раньше.       Она его пугает. Пугает так, что леденеют руки. Олег не понимает, как вообще жил с ней раньше и не сошёл с ума.       Влад держит обещание и сохраняет режим радиомолчания. Но Олег всё равно по десятку раз в день проверяет телефон, листает их переписку, смотрит на фотографии. В груди сводит от тоски и чувства потери.       Он напоминает себе, что должен быть зол, но перед глазами встают пустые глаза и тихие слова. И этот образ перевешивает всё.       Злость начинает казаться мишурой, под которой обнажается простая правда: он скучает. Его тянет к Владу с силой гравитации, противной всякому здравому смыслу и гордости. Он бессилен.       Поздним вечером второго дня он сдаётся.       Олег помнит, что у Влада сегодня испытание. Сидит на краю кровати, уткнувшись локтями в колени, и долго думает, что написать. Слова крутятся в голове потоком, но все жалкие и холодные. А потом он отпускает мысли, и пальцы привычно набирают короткое сообщение.       Как прошло?       Ответ приходит только через несколько часов, за которые Влад ни разу не появляется онлайн. Олег уверен, что тот наверняка ещё занят, повторяет как мантру, но тревога всё равно копится и собирается в животе комом.       Не только за то, что на испытании что-то могло пойти не так. Но и за другое — страшнее. Что, может быть, за эти дни тишины Влад понял: ему это всё не нужно. Олег ему не нужен.       Это выводит ураган в груди на какой-то новый виток.       Доходит до того, что Олег уже готов писать Виктории или Марьяне, лишь бы узнать подробности, выудить любую мелочь.       Но вдруг телефон начинает вибрировать, и Олег хватается за него как за спасение. Делает глубокий вдох и принимает вызов.       — Да? — осторожно произносит он почти шёпотом. Сжимает телефон так сильно, как будто от этого зависит жизнь.       — Привет, — отзывается Влад. Голос у него осипший, измученный, но обычной человеческой усталостью, а не чем-то мрачным, чего Олег так боялся. От этого становится чуть теплее и в то же время больнее.       — Уже закончили? — спрашивает он и тут же кривится. Конечно, закончили. Глупый вопрос. Влад бы иначе и не позвонил. — Как испытание?       — Да нормально, — коротко бросает Влад. На заднем фоне слышится копошение, звук закрывающейся двери и щелчок выключателя. Олег невольно прикрывает глаза и весь обращается в слух, ловит каждый шорох, как будто это сократит расстояние между ними, сделает ближе. — Даже консилиум в целом спокойный, хотя, конечно, все увидели по-разному. Всё как всегда.       — И кого выбрали? — аккуратно произносит Олег, стараясь, чтобы звучало мягко, а не как допрос. Сдерживать любопытство — всё равно что пытаться остановить лавину. Ему важно всё: не только испытание, но и Влад, его состояние, каждый оттенок в голосе.       — Да чёрт знает. Как будто всех сразу, — ворчит Влад. Без злобы, но с каким-то недоумением. — Вообще, странная семья, если честно. Вот девчонку жалко стало. А их… Даже не знаю. — Он вздыхает, и Олег практически видит этот пренебрежительный взмах рукой, мол, фиг с ними. Хмурится, моментально напрягаясь. Неужели смерть ребёнка?       — А что там было? — задаёт вопрос, чтобы хоть как-то унять нарастающее беспокойство. Детские смерти — это самое страшное и самое травмирующее, что только может быть.       — Да довели её, — отвечает Влад, и голос его становится громче, жёстче. — Свалили на неё младших детей, дом весь, бытовуху эту, а ей всего двадцать. Ей с парнями гулять надо да жизнью наслаждаться, а не супы варить и полы мыть без конца. Ну как тут не вздёрнешься?       Олег впитывает каждое слово. Соглашается мысленно. Он видел это не раз: как старший ребёнок превращался в бесплатную рабочую силу — няню, кухарку, уборщицу, лишаясь детства и юности, видел, как это их ломало.       И вдруг среди этой тихой злости он замирает. Слова Влада доходят до него с задержкой.       — Постой… — хмурится он. В груди липко расползается холод, что-то нехорошее, вязкое. — Она повесилась?       — Ага, — просто отвечает Влад. Никаких лишних интонаций. Сухо, почти буднично. От этого у Олега внутри болезненно сжимается. Он вслушивается в каждый оттенок, пытается уловить тень боли, надлома — но ничего. Возможно, их и нет. А возможно, Влад просто этого не показывает. Жаль, что Олег сейчас не там, не с ним. Вживую он бы увидел всё: крошечные морщинки у глаз, движение губ, мельчайшую дрожь пальцев. Он бы понял.       Но куда сильнее его задевает другое.       — Я не… — срывается он, никак не может подобрать слова из-за возмущения, которое зреет внутри, и вырывается только: — Какого хрена?       — Ты чего? — искренне не понимает Влад.       — Почему тебя опять посылают на висельников? — уже не сдерживается Олег. Подскакивает и начинает ходить по комнате взад-вперёд, уже всерьёз закипая. — Редакция же знает… Они же… Это просто бестактность какая-то!       Влад вдруг смеётся. Тихий, хриплый смех, но живой. И вся вспыхнувшая в Олеге буря тут же оседает.       — Алех, — говорит Влад, и это короткое слово ударяет в сердце. Олег замирает посреди комнаты. Как же он скучал. — Успокойся. Всё в порядке, правда. Думаешь, если бы меня настолько сильно задевала каждая история с суицидом, я бы пошёл в «Битву»? Я в норме.       Олег судорожно вздыхает. Ему хочется верить, хотя всё внутри протестует: разве можно быть в норме, когда тебя снова и снова сталкивают с тем, что почти сломало?       — Прости, — отвечает Олег, кусая щёку изнутри, чтобы не ляпнуть лишнего. Кровь приливает к лицу.       — Ничего, — успокаивает Влад и усмехается. — Это трогательно. Спасибо.       Олег дёргается — то ли от нежности, то ли от смущения.       — Ну, да… — тянет он, опуская взгляд, будто Влад может увидеть. Щёки горят, ладони мокрые от слишком бурной реакции. Он злится на себя за излишнюю вспыльчивость, за то, что его рвёт на части, стоит лишь Владу оказаться в опасной близости к старым шрамам. — Ты, наверное, устал. Отдыхай. Спокойной ночи.       — И тебе, Олег, — говорит Влад, и Олег слышит его улыбку.       Он кидает телефон на кровать и долго стоит посреди комнаты.

***

      Две недели — достаточный срок, чтобы гнев окончательно выветрился, но всё же недостаточный, чтобы вернуть прежнюю лёгкость. Их разговоры снова наполнились глупыми рассуждениями ни о чём, но над этим висела тень того, что случилось и о чём они не говорили. Невидимая, но ощутимая.       Они ловко обходили скользкую тему, лавируя между внезапными неловкими вопросами и неосторожными фразами. И всё равно в каждом молчании звенела та ночь.       Но даже так эти две недели были в разы лучше тех двух дней.       Съёмки очередного готзала, предпоследнего, когда они ставили оценки, только что закончились. Было много споров и ругани, как и всегда в последнее время, нервный и даже неуверенный голос Константина, колкие реплики Саши — всё привычно кружилось вокруг, но Олег чувствовал себя прекрасно. Бурное обсуждение испытания заставило ещё свежие впечатления разгореться снова, отчего дыхание сбивалось. В мыслях проносились моменты прохождения Влада.       Это была магия в её чистейшем, самом мощном проявлении. Влад показал в тот момент себя настоящего. Сильнейшего чернокнижника с дьявольской улыбкой и инфернальным огнём в глазах, способного приковать внимание целого мира. Он действовал с пугающей грацией и захватывающим дух напором, каждый его жест был наполнен знанием, а каждое слово звучало так, что тьма подчинялась его воле.       Олег, просматривая дома испытание, едва мог сидеть на месте. Это было сильно и красиво.       И он не колебался ни секунду, когда выводил ему десятку, и потому сейчас искренне не понимает, как некоторые его коллеги поставили меньше.       Но теперь это уже не имеет значения. Всё закончилось, камеры выключены, и Олег идёт в гримёрку, ощущая странное возбуждение и полёт в теле. Он по пути в шутку спрашивает у Димы, можно ли перевести деньги за проигранную ставку частями, и Дима наигранно тянет: «Разумеется, надо только договориться о процентах», но что Олег громко смеётся.       Уже в гримёрке, среди гула собирающихся экстрасенсов и шороха одежды, когда он складывает вещи, к нему подходит Влад. Встаёт рядом и смотрит с непривычно серьёзным выражением.       — Спасибо, — говорит так тихо, что слова едва долетают сквозь шум. В его голосе ни насмешливости, ни того затаившегося смущения, которое когда-то скользило в такой же ситуации. Олег теряется и не находит ничего лучше, чем просто пожать плечами:       — Это было блестяще пройденное испытание. Я не мог поставить другую оценку.       — Нет, — качает головой Влад, и в этом месте не упрямство, а какая-то уязвимость, которую он редко себе позволяет. Он делает шаг ближе, так что Олег чувствует тепло его тела. — Дело не в оценке, не только. Я… — Он вдруг запинается, что для него совсем несвойственно, и Олег вглядывается внимательнее в его лицо. — Я знаю, что после всего… В общем, это много для меня значит.       Они стоят так близко, как не стояли никогда раньше среди других людей, без необходимости. И молчание между ними густеет, наполняется чем-то новым — очень хрупким и пьянящим. Олегу трудно дышать. Кажется, что сердце сейчас просто разорвётся. Он не может скрыть смущённой улыбки и только кивает, не доверяя голосу.       Влад смотрит на него ещё мгновение так пронзительно, будто хочет сказать больше, чем может себе позволить, а потом разворачивается и уходит. Щёки и шея горят. Олег едва стоит, а потом ловит Сашин взгляд с другого конца гримёрки.       Тот не двигается. Его глаза, цепкие, прищуренные, словно сканируют, изучают их обоих. На лице мелькает тонкая насмешка, которой Олег никогда не видел раньше. Саша приподнимает бровь и молча выходит из комнаты.       Весь тот хрупкий тёплый мир, что только выстроился вокруг Олега, рассыпается на песчинки.       Он чертыхается и начинает аккуратно укладывать вещи в сумку, пытаясь совладать с вихрем противоречивых чувств. Сильнее всего, конечно, досада на Сашу, который испортил, украл момент.       Когда он, наконец, покидает здание и направляется к машине, из тени у стены появляется знакомая фигура.       — Ну так что, — протягивает Саша, глубоко затягивается и выпускает дым в сторону. Олег закатывает глаза от этой театральности. — Объяснишь сам, что у вас, или вытаскивать из тебя клещами?       В его голосе давление, от которого не увернуться. Олег знает, что не стоит и не пытаться — будет только хуже, но упрямство и инфантильное желание досадить берут верх.       — А что тут объяснять? Влад просто подошёл поблагодарить за десятку. Объективную оценку за отличное испытание, между прочим. Всё, — огрызается Олег и ведёт плечами, пытаясь прогнать дрожь раздражения.       — Олег, — устало вздыхает Саша. — Я знаю тебя с пелёнок. Я помню, как ты пубертатным подростком влюблялся в каждую вторую одноклассницу. Там, в гримёрке, когда вы с Череватым шушукались, у тебя было такое же тупое выражение лица.       Олег возмущённо вскидывается, готовый возразить, кричать, начать спор, но язык предательски не слушается. Он молчит, глядя на крошечный огонёк сигареты в темноте улицы, и только напряжённо двигает челюстью.       Что он ответит? Он и себе не может этого объяснить.       — Я не знаю, Саш, — наконец вырывается, и со словами уходит вся энергия. Плечи бессильно опускаются. Олег беспомощно разводит руками и сдаётся. Смотрит на брата и решает быть честным. И с ним, и с собой. — Я сам не понимаю, как так вышло. Просто Влад вдруг стал… Самым важным человеком.       — Олег... — В голосе и взгляде Саши всё: недоумение, скепсис, даже какая-то почти насмешка. И Олега срывает снова.       — Я знаю, Саш! Я знаю, что он не идеальный человек! — В груди пыхтит горячее желание защититься, оправдаться. — Но ведь и я тоже.       — Дело не в этом, — неожиданно мягко говорит Саша, и Олег сдувается от такой резкой перемены. Сжимает лямки сумки так, что становится больно. И страшно услышать, что думает Саша. Страшно, что он не поймёт или осудит. Или что-то хуже. — Дело в том, что вы разные.       Олег усмехается. Получается криво и слишком громко.       — Да, и что? — с вызовом отвечает он и шагает вперёд. — Мне это нравится! Я раньше думал, что надо искать того, с кем будет много общего. Чтобы было просто и безопасно. С ним… С ним ничего простого, но я узнаю что-то новое о себе, с ним мне хорошо. С ним я… — Олег сглатывает и произносит уже тише, почти шёпотом, пропитанным жгучим признанием: — С ним я горю, Саш.       Саша смотрит на него испытующе, словно ищет любой намёк на то, что это неправда. В его глазах — осторожность и что-то похожее на тревогу. А потом он громко вздыхает, топчет окурок и качает головой.       — Ох, малой, — с теплотой произносит он. — Если кого и могло угораздить, то именно тебя. Я, конечно, не в восторге, но… Ты взрослый человек, и твоя личная жизнь — это твоё дело. Просто будь осторожнее, — с волнением просит он и легко улыбается.       Олег отворачивается, глядя на тёмное небо, где редкие облака окрашены в грязно-оранжевый цвет огнями города. В груди — ком: щемящая благодарность за понимание и всепоглощающая тоска.       — А толку-то? — с горечью роняет он. — Мы общаемся, но… Не думаю, что для него это значит то же, что для меня.       Саша тяжело кладёт ладонь ему на плечо.       — Ну, пока не спросишь — не узнаешь. — Подмигивает и направляется к своей машине.       Олег остаётся один на холодной парковке. Вокруг гулкая тишина, изредка разрываемая звуками моторов и шин по асфальту. И кажется, будто теперь весь город знает его тайну, знает, что он сгорает. А ему только и остаётся надеяться, что человек, который это пламя разжёг, не станет его гибелью.