получается полицейский?

— Причина смерти – массивная кровопотеря вследствие травматической ампутации сердца, — произнес он ровным голосом. Сердце было извлечено почти нежно, а магистральные сосуды перерезаны с хирургической аккуратностью. Края раны были сшиты с удивительной точностью, недоступной большинству врачей. Преступник соединил кожу, подкожную клетчатку, фасции. Каждый шов был микроскопически ровным, натяжение – идеальным. — Мне вот интересно.. Значит он вырезает им сердца.. потом ювелирно штопает раны... А после что? — Ханджи бросает папку с делом на его стол — Продает?  ** Они стали переписываться неприлично часто. «— Что делаешь? — Работаю». Леви отвечал лаконично, немногословно. Эрен заваливал вопросами и непрошеными ответами. «— А я через час домой поеду! Осталась последняя пара». А после продолжительного молчания писал вновь. «— Как там дело Райнера? Продвигается?» Но Леви все ещё молчал. — Господин Егер, я конечно понимаю, что у вас достаточно оценок, для хорошей аттестации, но может вы хотя бы сделаете вид, что вам интересно? — профессор хмурит брови, смотрит глаза в глаза Эрену. — Отложите наконец телефон.  Но разве старичку-историку есть дело до сердечных терзаний? — Меня удивляет ваше сегодняшнее поведение. Вы недалеки от падения со статуса лучшего ученика потока. — мужчина говорит ему напоследок. — И это мое наблюдение. Никак не угроза. Воздух в тесной комнате спёртый, пропитанный потом и дешёвым чистящим средством. Единственный стол, привинченный к полу, был барьером между ними. — Кому ты продавал дурь? — чеканил.  Его кулаки тяжело упирались в столешницу, заставляя её слегка скрипеть. Лицо – неподвижное, тяжелое, как вытесанный из гранита кирпич. Взгляд, лишенный всякой теплоты. — Как с тобой связывались? Где просили оставить?  Райнер молчал. Губы поджимал. Он чувствовал, как мелкая дрожь бежит по его спине под мятой футболкой. Губы непроизвольно поджались в тонкую белую полоску. Шумный выдох, больше похожий на стон, вырвался из его груди – звук беспомощности и попытки собрать мысли в кучу. — Я ничего не знаю... — голос сорвался на хрип впервые за всё время допроса. Он попытался отвести взгляд, но ледяные глаза Леви не отступали. — Все анонимно. Через посредников. — Он махнул рукой, жест получился нервным, размашистым. — Пользовались одноразовыми номерами.. Никто в лицо не светится. Ни имен, ни лиц. Леви – абсолютно непреклонная, устрашающая сила. Его методы – чистое давление, психологический прессинг. — Кому сливал? — слова били, как молотки. Гранитные кулаки въелись в стол, скрип дерева резал тишину. Лицо – обтесанный утес. Взгляд – шквальный ветер, вымораживающий душу. — Связь? Частота? Точки? Райнер стиснул челюсти. Губы – белая нитка на сером лице. Дрожь, как ток, пробежала под футболкой, заставив судорожно вдохнуть. Удрученный выдох, сорвавшийся в пустоту.  Браун оказался бесполезен: добиться полезной информации от него было сложно.  С виду громила.  На деле запуганный до смерти мальчишка.  — Тебе точно удобно забирать меня из колледжа? — Эрен смотрит в окно, глядит по сторонам — Твоя работа находится где-то по близости?  — Если бы мне было неудобно – я бы не приезжал.  — Просто я не хочу быть неудобным. Я еле уговорил тебя дать мне шанс, а теперь ты забираешь меня после учебы чуть ли не каждый день!  — Эрен. Леви не любил перегружать себя работой. «Мой рабочий день закончился час назад. Никаких разговоров про Брауна. Конфиденциально, Эрен», — отрезал он, когда парень снова полез с расспросами. В этом деле все сложно. Действовать нужно деликатно. Поэтому каждый раз, когда мальчишка заваливал его вопросами об одногруппнике, он предпочитал отмалчиваться. — Расскажи мне про Брауна. Звонок. Толпа. Шепот студентов. Скрип маркера. Голос лектора. Звонок. Беготня. Гул коридоров. Кофе из автомата — жижа, похожая на жидкую грязь. Звонок. Шуршание страниц. Затекшая шея. В полумраке аудитории, под стук дождя по стеклу, монотонный голос лектора превращался в белый шум. Термины расплывались в гирлянды бессмысленных значков. Ручка писала сама собой, строчки плыли. Мысли цеплялись за сон, кофе и грядущую сессию. Голоса Райнера, Энни, Бертольда сливались в один назойливый гул исходящий из коридора. Веки предательски слипались… В углу, у автомата, Бертольд прижался к стене. Бледный. — Райнер, — тихо говорит он. — не вышло.. К-контакт... не вышел на связь. Ждал три часа у гаража.. Ещ-щ-ще и мужчина какой-то подозрительно пялился.. — молчит. Взгляд тупит. — Кажется следил за мной. Звонок. Вопросы. Неловкое молчание. Звонок. Бутерброд на ходу. Смс: «Где конспект???» Звонок. Лаборатория. Запах реактивов. Ошибка в расчетах. Растекшиеся чернила в тетради. — Моя репутация. Моя репутация там гуляет. — он хватает Бертольда за воротник — Ты говорил, что тебе можно доверять. Теперь из-за тебя под угрозой я! Звонок. Библиотека. Шуршание страниц. Затекшая шея. Звонок. — Райнер. — холодный голос остановил его. Полумрак аудитории. Монотонный голос лектора сливается с мерным стуком дождя по стеклу. Глаза предательски слипаются. Сложные термины плывут перед глазами, превращаясь в гирлянды бессмысленных значков. Записываешь на автомате, строчка плывет. Мысли – о сне, кофе и предстоящей сессии. Голоса Райнера, Энни и Бертольда сливаются в один шум. Засыпаешь на парте. Звонок. Общага. Гитара за стеной. Спор о смысле жизни. Учебник на коленях. Полутьма. «Надо учить».  Короткие передышки. Беготня в буфет за пережаренной пиццей или резиновой выпечкой. Автомат с кофе – спаситель, хоть и бодяжным. Курилка. Коридор – обмен новостями. Подслушивать некрасиво, но Эрен узнал, что Райнер Браун.. — …забыл что творил минуту назад? — Да, он кричал на них! Бертольд чуть не разревелся. А потом… А потом Райнер изменился в лице, стал расспрашивать почему... — Эрен заглянул в бардачок. — Куда снова пропала вся жвачка? Я же только в понедельник купил пачку! Леви плавно поворачивал руль, медленно прикрывая на мгновение тяжелые веки. «Ханджи сжевала. Говорил ей не трогать, она разоралась». Он выдохнул, взгляд прилип к мокрому асфальту. «Так о чем говоришь кричал Браун?» — Я не понял ни слова! Слышал, что он кричал. А о чем я не знаю! Леви..  — Я верю.  — Я не смог разобрать ни слова из его крика... — Эрен настойчиво ловил его взгляд, который Леви упорно не отводил от дороги. — Я могу поговорить с Бертольдом.. Это связано с делом Райнера? Это поможет ему.. Райнеру?  — Скорее, это потопит и Бертольда тоже. — Леви наконец повернул голову. Его взгляд, острый и усталый, на секунду впился в Эрена.  Серый диван в гостиной Аккермана после появления Эрена знатно преобразился. Парень притащил плед в тон ткани и – что было хуже – две подушки. Первая – нелепая, в форме черепахи, вызывающая приступ чистоплюйства у хозяина квартиры. «И зачем эта хрень в моём доме? В общаге закончилась пыль?» Вторая — квадратная темно-синяя. «Затем, что теперь я здесь достаточно часто и мне необходимо что-то мягкое. Твой диван деревянный!»  — Убедил.  Сейчас Эрен пластом раскинулся на этом самом диване, уткнувшись лицом в панцирь идиотской черепахи. Его голос прозвучал приглушенно: — Леви.. Хозяин квартиры, протирая до блеска уже чистую чашку у окна, не повернулся: — Говори. — Ты расспрашивал меня о Райнере.  — И?  — Раньше ты не хотел говорить со мной о работе.  — Дело Брауна не двигается с места. Из тебя – легко вытащить информацию.  Из Брауна – нет. Не думаю, что ты хочешь тащиться в участок и отвечать на вопросы в страшной комнате. С очень неудобным стулом. И с наручниками на руках. – Он замолчал, дав словам повиснуть в воздухе. Эрен молчит. Сжимает подушку пальцами. Наконец поднимает глаза. — Райнера уже не получится вытащить? — Райнер Браун – несговорчивый тип. Если бы он раскрыл нам базу своих клиентов или хотя бы попытался выдать максимум информации – отведенный ему срок сократился. Но он продолжает упираться в теорию о невиновном себе.  Любопытство распирает Эрена. Что происходит? Причем здесь Райнер? Дело действительно такое серьезное, как в самом жутком криминальном кино, или Леви всегда так трепетно относится к нераскрытым преступлениям? Эрен знает, где хранятся папки с рабочими файлами. Пару раз видел, куда их убирал Леви. В голове назревает не самый приятный план. — Леви, разве ты не ходишь в душ в 7 вечера? — незатейливо. — Я был там сегодня утром.  — Не хочешь чай? — с надеждой. — Только что выпил. — А можно я приеду завтра? — хитро. — Что за странный порядок вопросов? Ты перегрелся? Леви прищурился, поставив чашку на стол с глухим стуком. Его взгляд, острый как бритва, впился в Эрена. В комнате повисло напряженное молчание, нарушаемое только тиканьем часов.  — Интересно, что заставило тебя так внезапно озаботиться моими привычками, Йегер. Особенно после того, как ты назойливо пялился на мой рабочий стол с оперативными папками. — Леви указал подбородком в сторону.  — Папки? Я? Нет, я просто... — Эрен запнулся, понимая, что любое оправдание будет звучать фальшиво. — Не ври. — Леви отрезал резко. — Я думал мы говорим на одном языке, но ты все еще непоседливый ребенок, желающий вынюхать все, о чем тебе не рассказали. — Это... это про Райнера, — выдохнул он наконец, поднимая глаза. — Я не понимаю! Что он натворил? Неужели все так серьезно? Почему он молчит? Он же не... не монстр какой-то! Почему тебя так тревожит это дело? Леви изучал его несколько секунд. Глаза потеряли часть ледяной остроты, в них появилось что-то тяжелое, усталое. — Серьезно? — Он произнес это тихо, но слово повисло в воздухе, как приговор. — Да, Эрен. Серьезнее некуда. И дело не в том, что я "так тревожусь" по поводу этого дела. Дело в том, что Браун замешан в вещах, от которых кровь стынет. Его "упрямство" — это не вера в невиновность. Это страх. Страх кого-то, кто ужаснее восьми лет в одиночестве среди отбитых на голову упырей. — Леви говорил резко. Строго. — И твое "любопытство" сейчас, Йегер, — его взгляд снова стал стальным, — это не помощь другу. Это лучший способ вляпаться по уши в то, из чего даже я тебя, возможно, не вытащу. Забудь про ящик с документами. И пока не поздно – забудь про Райнера Брауна.  Леви пришел на работу раньше обычного. В портфеле был обед, приготовленный Эреном, перчатки, заботливо закинутые внутрь всё тем же Эреном, проснувшимся от чужого будильника и любезно порезавшим еще и салат на случай голодной Ханджи.  — Эрен? Для меня?! — она хватает контейнер с салатом. — Мне нравится этот мальчуган! И ты с ним просто сияешь Леви, сколько вы знакомы?  — Месяц.  — Месяц!? И он уже ночует у тебя дома? Леви это немного нечестно! «Прости, можно мне остаться у тебя? Я не уследил за временем и не успел в общагу до комендантского часа..»  — Когда я перепила на корпоративе и забыла у Эрвина в пальто свои ключи, ты сказал, что я могу искать гостиницу. А мы, между прочим, дружим уже более десяти лет! — Девять, очкастая. Девять.  — Не важно! Он очаровательный, правда?  — Эрен сносный. Его можно перетерпеть.  Когда он наконец написал ему, Эрен не мог нарадоваться. Его потянуло Леви с первой встречи, и пускай Эрен понимал, что это глупо и необоснованно, ничего поделать с собой не мог. Он глупо флиртовал в переписке, смущался, чувствовал неимоверный стыд, но не мог перестать писать. «— Любишь пиццу? — Не фанат». Однако Эрен спросил его чисто для галочки. На деле, он уже плотно засел в ресторанчике недалеко от работы Леви. Ждал его, решив, что пицца у «Энториос» сможет покорить любого.  Леви тогда улыбался.  — Этот Бертольд тоже мутный тип. Да и девчонку следует проверить.  — Как ты пришел к такому выводу, Леви? — Просто знаю.  — Мы не можем вызвать их в участок безосновательно. Они уже были допрошены по делу Брауна и ничего подозрительного не сказали.  — Эрен учится вместе с ними. — Леви глядит в окно, скрещивая руки. — Браун психически нездоров. Я предполагаю, что у него диссоциативное расстройство личности.  — Тогда нужно запротоколировать показания Эрена.  — Я не хочу чтобы он фигурировал в этом деле. Слишком деликатная информация от него поступила. А у нас на руках никакой информации кроме скомканных предположений.  — Месяц. Всего месяц ты возишься с ним, а это уже мешает работе.  — Ничего мне не мешает.  Эрвин Смит самый близкий друг Леви. Когда он почти скатился в депрессию и алкоголизм именно Смит удержал его на плаву. Мать Леви умерла рано. Она боролась с раком, но так и не смогла победить его.  Тот период после окончания школы стал для Леви черной дырой. Смерть матери, долгая, изматывающая и проигранная битва с раком, оставила после себя не только горечь утраты, но и чувство опустошающей беспомощности. Депрессия накрыла с головой. Апатия сменилась глухим отчаянием, а отчаяние потянуло за собой бутылку. Алкоголь стал тусклым утешением, временно приглушающим боль, затягивающим все глубже в трясину безысходности. Леви буквально скатывался на дно, день за днем растворяясь в вынужденном забытие на потрепанном диване, в окружении немытой посуды и пустых надежд. Тогда именно Эрвин заставил его поднять наконец зад и начать работать. Пойти в органы. «Хватит!» – звучал голос Эрвина, не терпящий возражений. Именно Эрвин стал тем катализатором, который заставил Леви сделать первый шаг из трясины. Не просто «начать работать», а найти структуру, дисциплину, цель. Именно Эрвин подал идею, а потом буквально привел его в органы. Служба стала для Леви тем самым строгим ритмом, который выбил его из оцепенения. — Я просто боюсь, что ты снова обожжёшься, Леви.  — Не впутывай его в это. — с негромким хлопком двери Леви вышел из его кабинета. Браун действительно был не здоров. Когда он только начал работать доставщиком, он не понимал как наркотики влияют на организм. Он думал, что это так, игрушки.  «Избавиться от зависимости легко».  Но сведя в могилу одного из товарищей — Браун не смог спокойно продолжать этот путь. Разум дал сбой.  В первые дни после похорон Райнер ходил по городу как призрак. Звуки доносились сквозь вату, лица прохожих расплывались в бессмысленные пятна. Он мог стоять посреди улицы, глядя на свои руки, и не понимать, чьи они. Он начал «проваливаться»: минуты, часы растворялись в ничто. Очнувшись, он не мог вспомнить, как дошел до дома или что говорил соседу. Пустота. Холодная, звенящая пустота там, где должна быть память. Но пустота не спасала. Она лишь была предвестницей бури. И тогда зародился шепот.  Шепот обрел интонацию – резкую, насмешливую, отстраненную. Он звучал изнутри, но как будто со стороны. Когда вина душила Брауна, Шепот хрипел: «Он сам был дрянь! Слабак! Зачем тебе его слезы?» Когда страх парализовал, Шепот скрипел: «Ты убийца. Ты должен гореть. Ты не заслуживаешь покоя». Это был не его голос. Чужой. Но живущий под его кожей. Постепенно Шепот обрел плоть. Имя. Он отрицал боль, отрицал слабость, отрицал саму возможность той наивности, что погубила товарища. Или… иногда… он был воплощением самой вины, ведя тело к новым дозам, к опасным стычкам. И кто теперь настоящий Райнер? Ответа не было. Был только Райнер, смотревший из зеркала его потерянными глазами. — Я проверил твоего друга. Бертольда. — как всегда беспристрастно говорит Леви — С ним тоже есть о чем поболтать. — Я все расскажу. Не впутывайте его.. Он просто пешка. Он и так не может спокойно дышать, не нужно. Эрен почти перестал тусоваться с друзьями после появления в его жизни Леви. Хотел произвести впечатление на сотрудника полиции.  — Эрен, до тебя невозможно дозвониться. — Прости, я был с Леви. — Вы знакомы меньше месяца.  — Микаса.  — Ты не отвечаешь на звонки, прогуливаешь лекции, не появляешься на совместных прогулках. Я рада, что ты перестал выпивать так часто, как остальные, но то что ты совсем перестал появляться в моей жизни меня совершенно не радует.  — Тебе нужно сепарироваться, Микаса. Я не буду замещать вам с Жаном ребенка. — Я не об этом!  Но Эрен, по сути, был прав. Микаса. Ее присутствие в его жизни было не просто фоном – оно пронизывало все его детство и отрочество, став неотъемлемой, но со временем тягостной частью его бытия.  Трагедия, оборвавшая жизнь ее родителей, сделала Микасу сиротой, тогда семья Йегеров стала для нее настоящим спасением. Гриша и Карла приняли ее с открытым сердцем, даровав кров, тепло и место за их семейным столом. С самого начала Микаса отличалась не по годам серьезным, почти замкнутым нравом. Рядом с импульсивным, мечтательным и часто безрассудным Эреном она казалась островком спокойствия и рассудительности.  Естественно, роль "старшей" – хотя по возрасту они были практически ровесниками – легла именно на ее плечи. Она присматривала за ним в играх, старалась оградить от опасных шалостей, молчаливо подбирала разбросанные вещи, а ее внимательный, чуть тревожный взгляд неотступно следовал за ним, казалось, даже во сне. Эта детская опека, рожденная благодарностью и чувством долга перед принявшей ее семьей, с годами не ослабла, а трансформировалась.  Повзрослев, Микаса не просто заботилась – ее забота обрела почти физическую плотность, стала всепоглощающей. Она предугадывала его нужды прежде, чем он сам их осознавал, окружала его кольцом предосторожностей, ее тревога за его безопасность превратилась в постоянный, давящий фон. То, что в детстве было спасительным якорем, во взрослой жизни стало для Эрена невыносимой уздой, душащей его попечением. Ее любовь, искренняя и глубокая, обернулась тисками, из которых он отчаянно рвался на свободу. — Браун наконец пошёл на сделку со следствием. — спокойно сказал Леви — Он слил нам места, где должны произойти следующие встречи.