Кошачьи игры

Ссора вспыхнула как сухой хворост в печи. Повод был мелочен – Оникс снова забыл убрать когти, играя с Лилией, оставив царапину на ее ручке. Но напряжение последних недель – тайна второго ребенка, страх за Лилию, гнетущая бдительность – превратило искру в пожар. "Ты никогда не думаешь!" – кричала Нова, прижимая плачущую Лилию к груди. Малышка испуганно жаллась, чувствуя родительскую бурю. "Она же не котенок, чтобы ее таскать за шкирку! Она ребенок! Хрупкий! А ты... ты вечно в своем зверинце!" Оникс, оглушенный ее криком и визгом дочери, ощетинился. Его уши прижались, хвост хлестал по воздуху. "Зверинец? – зарычал он, зеленый и голубой глаз пылали. "Это "зверинец" защищает вас! Это "зверинец" не спит ночами, чтобы Альрик не вонзил клыки в ваши глотки! А ты... ты только и делаешь, что боишься! Боишься меня, моей крови, моих инстинктов!" Слова били больнее когтей. Нова побледнела. – *Боюсь? Да, Оникс, боюсь! Боюсь, что однажды твоя "защита" раздавит нас! Что ты не видишь грани между отцом и хищником! И этот...* – она резко ткнула пальцем в свой еще плоский живот, – *...этот ребенок... Боже, зачем мы вообще...* "ЗАЧЕМ? – Оникс перешел на вопль, перекрывая плач Лилии. "Потому что я люблю тебя! Потому что хотел стаю! Семью! А ты... ты видишь во мне только угрозу! Только "дикого кота"! Может, я и правда только для этого гожусь? Для охраны и размножения? – Его голос сорвался на что-то горькое и дикое. "Может, этот малыш – ошибка? Еще одна мишень на спину? Еще один повод для тебя бояться?!" Тишина. Слово "ошибка" повисло в воздухе, тяжелое, ядовитое, как удар кинжалом в спину. Нова отшатнулась, будто физически раненая. Ее золотистые глаза расширились от невыносимой боли и предательства. Лилия замерла в ее руках, почуяв сдвиг – не магический, а эмоциональный. "Вон," – прошептала Нова. Голос был тихим, ледяным, страшнее крика. "Вон из этой комнаты. Сейчас же." Оникс понял, что переступил черту. Страх мелькнул в его глазах, но гордыня и ярость были сильнее. "С удовольствием!" – он рявкнул, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стены содрогнулись. Нова опустилась на пол, прижимая Лилию, которая начала тихо, испуганно всхлипывать. Тело Новы дрожало. В ушах гудело: "Ошибка... ошибка... ошибка..." Боль, острая и глубокая, как от потери чего-то драгоценного, уже не только душевная, сжала ее низ живота. Она списала ее на стресс, на адреналин, на разбитое сердце. Но боль не утихала. Она нарастала. Волнами. Горячими, свинцовыми. Сильнее, чем когда-либо. И между ними... холодная, липкая влага. "Нет..." – выдохнула Нова, инстинктивно сжимая Лилию. – *Нет, нет, только не сейчас... не из-за этого...* Она попыталась встать – дойти до кровати, до амулета Сильваны. Но ноги подкосились. Она рухнула на колени, роняя Лилию на мягкий плед. Малышка закричала от неожиданности и страха. "Ма... ма..." – лепетала Лилия, тянусь к ней ручками, чувствуя катастрофу. Но Нова не могла ответить. Мир сузился до невыносимой боли внизу живота и леденящего ужаса. Она скрючилась на полу, обхватив живот руками, как будто могла удержать то, что ускользало. Кровь. На полу. Яркая, алая, неумолимая. "Оникс..." – ее шепот был стоном, мольбой, проклятием. Но дверь была закрыта. Он был далеко. В своем "зверинце". В своей ярости. Лилия, видя маму на полу, плачущую, окровавленную, замерла. Потом ее маленькое личико исказилось от абсолютного, первобытного ужаса. Она втянула воздух... и завыла. Не плач ребенка. Долгий, пронзительный, раздирающий душу кошачий вой. Звук потерянного, смертельно напуганного котенка. Он пробивал стены, леденил кровь. За дверью послышался грохот. Рык. Приглушенный, но полный такой же животной паники. Дверь распахнулась с такой силой, что треснула косяк. Оникс стоял на пороге. Его лицо было маской ужаса. Он увидел Нову на полу, в луже крови. Увидел бледное, завывающее лицо Лилии. Услышал этот вой – отражение его собственной душевной боли, умноженной в десять раз. "НОВА!" – его крик был нечеловеческим. Он рухнул рядом с ней, не обращая внимания на кровь. Его руки дрожали, бессильно зависнув над ней. "Что... что я наделал... Солнышко, прости... прости меня... – Он попытался прижать ее к себе, но она закричала от боли. "Сильвана! – заорал он в пустоту, голос сорвался на визг. – "СИЛЬВАНА! ПОМОГИ!" Он схватил Лилию, сунул ее в подушку, чтобы не видела, не слышала, но вой не прекращался. Он прижал ладони к животу Новы, будто мог остановить кровь силой воли. Его когти вылезли, впиваясь в ее халат, в ее кожу, но он не чувствовал ничего, кроме ледяного ужаса. "Держись... пожалуйста... я дурак... я чудовище... я... – Слезы, горячие и соленые, текли по его щекам, смешиваясь с кровью на руках. "Не уходи... не оставляй нас..." Сильвана ворвалась в комнату, сметая все на своем пути. Ее старые глаза мгновенно оценили ситуацию. Лицо стало каменным. "Идиот!" – она бросила Ониксу, но в голосе не было злости. Была холодная, режущая горечь. "Отойди! Не мешай!" Она грубо отпихнула его, опускаясь рядом с Новей, ее руки уже светились тусклым целебным светом. "Нова, девочка, слушай меня... дыши... Но Нова не слышала. Она смотрела сквозь боль, сквозь слезы, сквозь окровавленные руки Оникса на ее животе. Смотрела в его гетерохромные глаза – зеленый и голубой, полные невыносимых муки, вины и мольбы. И в этом взгляде было все: любовь, ненависть, обвинение, отчаяние. И потеря. Окончательная, бесповоротная потеря. "Ты... убил его," – прошептала она, и каждое слово было ледяной иглой. "Своими... словами. Своей... злобой. Нашу... ошибку." Оникс ахнул, будто получил удар в солнечное сплетение. Он отшатнулся, его руки, окровавленные, повисли в воздухе. Он смотрел на кровь на своих ладонях – кровь Новы, кровь их нерожденного ребенка. Его кровь. Он содрогнулся всем телом. Его мурлыканье, всегда такое сильное, сломалось на жалобный, прерывистый стон. Как у раненого зверя. Сильвана работала молча, ее лицо было сосредоточенным и печальным. Целебный свет обволакивал Нову, останавливая кровь, унимая физическую боль. Но боль в ее глазах – та осталась. Глубокая, как пропасть. Оникс стоял на коленях в луже крови, дрожа, с окровавленными руками. Он смотрел на Нову, которая отвернулась к стене, сжавшись в комок. Смотрел на Лилию, которая, загнанная в угол подушкой, все еще издавала тихие, прерывистые всхлипы, похожие на икоту испуганного котенка. Он смотрел на кровь – алую, обвиняющую. Его стая... его гордый прайд... лежал в руинах. Разрушенный его же когтями. Его же ядовитыми словами. Его дикой, необузданной природой, которую он так и не смог обернуть только на защиту. "Прости..." – прошептал он в пустоту, но слова повисли мертвым грузом. Их было недостаточно. Их не могло быть достаточно. Они не вернут маленькое, едва загоревшееся пламя жизни, которое он назвал "ошибкой". Он остался сидеть на полу в липкой, остывающей крови, пока Сильвана укладывала Нову в постель, успокаивала Лилию с помощью какого-то травяного снадобья. Он не двигался. Он был пустым местом. Разбитым сосудом. Ошибкой. Сильвана, проходя мимо него к двери, остановилась. Она посмотрела на него – на его окровавленные руки, на мертвенные глаза. "Умойся, кот," – сказала она беззвучно, но жестко. – "И подумай. Кто ты теперь. Хищник? Или отец? Потому что сегодня... ты убил и то, и другое." Она ушла. Оникс остался один в тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием Новы и тихими всхлипами Лилии. Запах крови висел в воздухе. Запах его вины. Запах конца. Он поднял дрожащие, окровавленные руки к лицу. И завыл. Тихо, безнадежно, по-волчьи. Звук потерянного зверя, загнанного в капкан собственной слепотой. Он был котом. Диким, гордым, сильным. Но сегодня его когти разодрали не врага. Они разодрали его соПривебственное сердце. И сердце тех, кого он любил больше жизни.