Кошачьи игры

Комната Новы теперь напоминает склеп. Шторы плотно задвинуты. На столе — нетронутые яблоки, принесенные Ониксом. Лилия сидит в углу в человеческом облике, обхватив колени, и смотрит на мать широкими, бездонными глазами. Нова не плачет. Она смотрит в стену, как будто за ней — пропасть. За дверью Оникс принес гранат. Алые зерна, как капли крови, сверкали в плетеной корзинке. Сильвана вышла к нему, лицо — каменная маска скорби: — Не ест. Не пьет. Даже на Лилию не смотрит. — Пусти меня к ней. — Чтобы она увидела *причину* своей боли? Нет. — Тогда... — он раздавил гранат в руке. Сок, красный и липкий, потек по пальцам. — ...пусть увидит *следствие*. Он повернулся, пошел прочь. Сильвана окликнула: — Куда? — Убить Альрика. Или себя. Пока не решил. Внутри комнаты Лилия подползла к кровати. Маленькая ручка потянулась к одеялу: — Ма-а... — голосок дрожал. Нова не шевельнулась. Ее дыхание — ровное, мертвое. Девочка замерла. Потом воздух вокруг нее *сжался*. Золотые искры. На одеяле вместо ребенка сидел черный котенок. Он прыгнул на подушку, ткнулся мокрым носом в щеку матери. *Мурлыканье* — тихое, настойчивое, как игла. Нова вздрогнула. Впервые за три дня. Ее рука инстинктивно потянулась к теплу. Пальцы вцепились в шерстку. Коридор Сильвана нашла Оникса на крыше. Он сидел на краю парапета, ноги качались над пропастью. В руке — нож. Не для Альрика. Для яблок. — Она коснулась Лили, — сказала старуха. — Котенка. Не оттолкнула. Он не обернулся. Ветер трепал его черные волосы. — Я разбил гранат. Испачкал скамью у фонтана. — Иди отмой. — Зачем? Она все равно не выйдет. — *Лилия* выйдет. И увидит грязь. Он спрыгнул с парапета. Без звука. Фонтан Оникс скреб каменную скамью щеткой. Кислый сок въелся в поры. Он тер, пока пальцы не онемели. *Чистота.* Единственное, что он мог дать им сейчас. Тень упала на плиты. Маленькая, с острыми ушками. Лилия-котенок села рядом, наблюдая. Потом подошла, потерлась о его окровавленную (от щетки, только от щетки) руку. Он не тронул ее. Боялся испачкать. Рассвет четвертого дня Сильвана раздвинула шторы. Солнечный луч упал на лицо Новы. Та застонала, закрыв глаза. — Встань, — приказала целительница. — Иди к окну. — Оставь меня. — Лилия голодна. *Ты* не кормила ее сутки. Нова медленно села. Глаза — пустые колодцы. В углу котенок жалобно мяукнул. — Вот видишь? — Сильвана поднесла к ее губам чашку с мясным бульоном. — Если не для себя... для нее. Ложка дрогнула. Потом — тихий стук о фарфор. *Не буду.* И тогда котенок прыгнул на кровать. Залез на колени к Ноше. Уткнулся мордочкой в чашку. *Лапка* — быстрая, наглая — шлепнула по ложке. Бульон брызнул на руку Новы. Тепло. Жирное. *Живое.* Нова смотрела на капли. Потом медленно, как во сне, облизла их. Соленые. Горячие. *Настоящие.* За дверью Оникс принес молоко в глиняной кружке. Сильвана вышла: — Съела ложку бульона. Он замер. Кружка почти выпала из рук. — И... Лилия? — Облизала ей руку. В кошачьем виде. Он поставил молоко на пол у двери. Его плечи дрожали. Не от рыданий. От *надежды*, которая больнее отчаяния. — Завтра, — прошептал он. — Принесу... груши? Сильвана кивнула. Впервые за дни — без упрека: — Груши. Но спелые. Не то котенок опять лапой шлепнет. На полу у двери Лилия-котенок слизывала молоко. Рядом — нетронутые яблоки. И след гранатового сока, который Оникс так и не смог оттереть. *Сколько нужно сломать щеток, чтобы смыть вину?* *Сколько ложек бульона, чтобы воскресить любовь?*