Shaggy boy

— Держи, помешай, — Хенджин протянул ему деревянную ложку, одной рукой снимая сковородку с огня. На плите шипел соус, по кухне растянулся густой, тёплый запах чеснока и томленых томатов. За окном шёл дождь, заливая стёкла потоками воды, но здесь, внутри, было сухо, тепло, уютно. Сынмин взял ложку, их пальцы ненадолго встретились. Он смотрел, как Хенджин сосредоточенно хмурит брови, пробуя соус, и волна такой всеобъемлющей нежности накрыла его с головой. Он поднёс руку, чтобы поправить непокорные волосы Хенджина. Пальцы коснулись лица — и прошли насквозь, встретив лишь холодную пустоту. Он отдернул ладонь, испуганно смотря на неё. Попробовал снова — провёл по его плечу. Сначала была иллюзия тепла, а потом сквозь ткань футболки проступил всё тот же леденящий холод. В желудке начал собираться колючий страх. — Джинни… — позвал он, и голос прозвучал тревожно. Он почувствовал, как им овладевает паника, из самой глубины его существа вырвался вопрос, тихий и беззащитный: — Ты ведь не уйдёшь? Джинни? Хенджин обернулся, удивлённо подняв брови. Затем лицо его расплылось в той самой, лучезарной улыбке, которая могла растопить любую тревогу. — Конечно, нет, детка. Я же люблю тебя. Я с тобой. Но вместо облегчения по телу Сынмина разлился сковывающий ужас. Эти слова прозвучали не как обещание, а как последняя, отчаянная ложь перед тем, как раствориться в небытии. — Нет… По-настоящему. Обещай, что не уйдёшь. Никуда. Никогда, — его собственный голос стал звучать истерично, он вцепился в руку Хенджина. — Я обещаю, — сказал тот, но его голос стал глухим, как эхо из глубокого колодца. — Я сделаю все, чтобы быть с тобой. Навсегда. Его улыбка не двигалась, застывшая, как маска. А за окном дождь внезапно стих, и воцарилась мёртвая, давящая тишина. Последнее, что он увидел — лицо Хенджина, медленно гаснущее, как картинка на отключённом экране. *** Сознание возвращалось обрывками. Первым пришло ощущение — холодный, жёсткий кафель под щекой. Последние образы сна — застывшая улыбка, пустота — ещё стояли перед глазами. Потом — тупая, пульсирующая боль в ладонях. Сынмин открыл глаза. Он всё ещё лежал на кухонном полу. За окном густели сумерки, окрашивая комнату в сизые, безрадостные тона. Он медленно перевернулся на спину и поднял ладони к лицу. На ссадинах и неглубоких порезах уже запеклась бурая кровь. Голова гудела от слёз, веки налились свинцовой тяжестью, а губы пересохли. Он заставил себя сесть, скривившись от боли в голове, и окинул кухню пустым, выгоревшим взглядом. Никого. — Джинни? — его голос прозвучал сиплым шёпотом, разрезав давящую тишину квартиры. Никто не ответил. Тишина. — Хенджин? — позвал он громче, стараясь проглотить панические ноты. В ответ — только гул холодильника. Пустота была абсолютной, осязаемой. И в этот момент в его измождённом сознании родилась спасительная, простая мысль: галлюцинация. Случился нервный срыв. И теперь он прошёл. Вот и все. Он ощутил облегчение, горькое, которое затопило его. Он опёрся о шкафчик и медленно, с трудом поднялся на ноги. Действовал на автомате: включил воду, смыл с рук запёкшуюся кровь, наблюдая, как розоватые струйки уходят в слив. Потом взял веник и совок и начал подметать осколки. Тихий, бездушный перезвон стекла был единственным звуком, заполнявшим пустоту. Он выбросил разбитый стакан в мусорное ведро, завязал пакет. Убрал следы. Как будто это могло убрать и саму боль. Ключ повернулся в замке. В прихожей послышались шаги. В дверном проеме появился Чанбин в строгом сером пиджаке и с пакетом в руке, его лицо было озабоченным. Сынмин стоял посреди вымытой кухни, пряча руки в карманах пижамных брюк. Чанбин поставил пакет на пол и подошел ближе: — Милый? Ты как? — он мягко обнял его за плечи, притягивая к себе. Но Сынмин не почувствовал тепла. Было лишь ощущение давления, будто его душу занесло в сторону и сжало в тисках. Будто он и сам был призраком, неспособным принять человеческое тепло. — Всё в порядке, — его голос звучал ровно, слишком ровно, словно запись. — Просто… нервный срыв. Устал. Уже прошло. В глазах Чанбина стоял немой вопрос, но он просто кивнул, не решаясь допытываться. — Может, поесть? Что тебе приготовить? Я купил твои любимые моти… — Нет. Спасибо. Я… я пойду отдохну. Завтра на работу. Лягу спать пораньше, — Сынмин выпутался из объятий и, не встречаясь взглядом, направился в спальню, оставив Чанбина одного в центре внезапно ставшей чужой и слишком тихой комнаты. *** Сынмин стоял в коридоре, прислонившись к косяку, в мятой домашней футболке и пижамных штанах. Чанбин, уже одетый в строгий серый пиджак, натягивал легкий плащ. — Ты всё же решил взять выходной? — спросил он, поправляя воротник. — Нет, — безразлично ответил Сынмин, глядя куда-то мимо него. — Просто поработаю из дома. Сегодня много проектной работы. Нужна тишина. — Хорошо. Если нужно что-то купить, напиши. — Хорошо. Чанбин сделал шаг вперёд, чтобы поцеловать его на прощание, но Сынмин инстинктивно отвернулся, подставив щёку. Губы Чанбина коснулись его кожи сухим, быстрым прикосновением. Он задержался на секунду, изучающе глядя на Сынмина — а точно ли всё хорошо? — но, не сумев поймать его взгляд, развернулся и вышел. Дверь закрылась. Сынмин медленно, будто против силы тяжести, поднялся в кабинет на втором этаже. Комната была такой же, как и раньше: стол, два монитора, стопка бумаг. И так же пусто. Он механически сел в кресло, включил компьютер, достал несколько чистых листов и карандаш для заметок. На экране загорелись знакомые чертежи. Он смотрел на лабиринт линий и цифр, но они не складывались в осмысленную картину, оставаясь просто набором хаотичных штрихов. Нужно было заставить себя собраться. Нужно было сосредоточиться на настоящем. «…Солнце палило немилосердно, нагревая пластиковые сиденья трибун. Воздух над беговой дорожкой колыхался от жары, а в ушах стоял оглушительный гул — крики болельщиков, сводящиеся в единый невнятный шум. Сынмин сидел на траве у края стадиона, согнувшись пополам. Легкие жгло. Сердце колотилось где-то в горле, вышибая последние остатки воздуха. По беговым дорожкам кто-то бежал. Но было не важно. Через пятна в глазах он видел только свои кроссовки, на которые капал пот. Ещё один забег. Последний. А у него не осталось сил даже поднять голову. Внезапно свет перегородила тень. Хенджин, широко расставив ноги и уперев ладони в голые колени, навис над ним, как самый назойливый и озабоченный тренер. — Минни, поднимайся, это финишная прямая! Последний рывок! — его голос пробивался сквозь общий гам. — Ты должен затащить ради команды! Ради универа! — Это… вы… меня… тащить будете… если я хоть раз еще… пошевелюсь, — выдавил Сынмин, еле шевеля пересохшими губами. — Я щас… сдохну… прям тут… Внезапно с Хенджина сдуло всю браваду и он выпрямился, задумчиво поджав губы. Он остро, по-лисьи огляделся по сторонам, проверяя, не смотрят ли на них, и резко наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Сынмина. — Займи первое место, — прошептал он, и его шёпот был даже горячее, чем воздух вокруг, — и я… — он замялся на секунду, — буду твоим хилером. Навечно. Хенджин подал ему руку, будто заключая сделку. Сынмин медленно поднял на него взгляд. Сквозь усталость и одышку в его глазах вспыхнула знакомая искра – кураж. Он с силой выдохнул и вложил свою ладонь в протянутую руку Хенджина, позволяя тому поднять себя на ноги. — Тогда я — твой керри, — прохрипел он, уже выпрямляя спину и глядя на трек. — Вынесу всю их команду. Хенджин широко, по-мальчишески ухмыльнулся, и его глаза блеснули азартом. — Тогда керрь нас к победе, детка! И он с размаху, с громким шлепком, хлопнул Сынмина по заднице в синих шортах, выталкивая его на дорожку. Тот подался вперёд, и последнее, что он услышал, прежде чем свисток пронзил воздух, был счастливый, ободряющий смех Хенджина, который был для него громче любых трибун…» Звук замер, сменившись жужжанием вентилятора системного блока. — Ты — мой хилер. Навсегда, — выдохнул он, и эти слова повисли в пустой комнате как заклинание. В ответ — оглушительная, всепоглощающая тишина. Фраза так и разбилась о безразличие стен кабинета. Сынмин медленно закрыл глаза. Ритуал не сработал. Чары потеряли силу. Он был по-настоящему один. *** Они сидели напротив друг друга, поглощённые своей молчаливой рутиной. Тишину нарушал лишь мерный стук палочек для еды — Чанбин, уткнувшись в телефон, механически отправлял в рот куски мяса с рисом. Сынмин отвёл взгляд к окну. В сгустившихся сумерках за стеклом танцевали размытые огни уличных фонарей — точно такие же, как в ту ночь, когда они поцеловались в последний раз. Хенджин был таким теплым, таким осязаемым… Он резко перевёл тяжелый взгляд обратно, в свою тарелку, словно пытаясь спрятаться от нахлынувшего воспоминания. Без энтузиазма ковыряя палочками в еде, он наблюдал, как тёмная подлива медленно впитывается в рассыпчатые зёрна риса. И вдруг он появился. Третий. За столом. Прямо напротив Сынмина. Хенджин сидел, откинувшись на стуле, и смотрел на него так напряженно — будто видел насквозь. Будто знал каждый его постыдный секрет, каждую слабость, и теперь просто ждал, когда Сынмин признается во всём сам. Этот взгляд… «…в изо-студии детского сада настойчиво пахло детской гуашью и тыквенным супом. Комната, увешанная кривыми рисунками, гудела, как улей с кучей маленьких пчелок. Хенджин, великан на карликовом пластиковом стульчике, с мученическим видом держал в своей большой ладони тряпичную куклу. Его взгляд, устремлённый на малюющих вокруг детей, был настолько откровенно убийственным, что Сынмин фыркнул. Их взгляды встретились. Не говоря ни слова, Сынмин взял со стола куклу-принцессу, поднёс её к кукле-принцу в руках Хенджина и, артикулируя губами, изобразил нежный поцелуй в щёчку… и быстрее ветра вернул свою игрушку на стол, будто ничего и не было. Кончики ушей Хенджина вспыхнули ярким румянцем, а его губы тут же разъехались в беззвучном, счастливом смехе. И они оба, забыв о детях, о красках, обо всём на свете, разразились диким, дурацким хохотом, от которого у Сынмина свело скулы…» Точно так же Сынмин сейчас растянул губы в той самой, непроизвольной улыбке — и тут же спрятал её как непозволительную шалость, прикусив губу. Но было поздно. Взгляд Хенджина смягчился, и его губы тоже дрогнули в ответ. На секунду они снова были теми двумя дураками в комнате, полной детей, с секретом, повисшим между ними двумя. Сынмин тут же посмотрел на Чанбина. Тот всё так же читал что-то в телефоне, безразличный к безмолвному диалогу, развернувшемуся за этим столом. И тогда Хенджин, не сводя с Сынмина хитрого, испытующего взгляда, медленно и очень элегантно поставил локоть на стол. Его длинные, полупрозрачные пальцы зависли над тарелкой Чанбина, полной тёмно-коричневого соуса. Он окунул указательный палец прямо в самую гущу. И начал медленно, почти чувственно, выгребать липкую массу из тарелки, капая ей на чистую скатерть. Сынмин замер, его палочки застыли в воздухе. Он смотрел то на палец Хенджина, то на лицо Чанбина, которое не выражало ровно ничего. А Хенджин смотрел только на него, и его взгляд стал наглым, озорным, полным вызова. «Ну? И что ты мне сделаешь?» «Прекрати», — попытался сказать Сынмин одним взглядом. Хенджин лишь выгнул аккуратную бровь и провёл пальцем по краю тарелки, оставляя густую бурую полосу. Капля упала на джинсы Чанбина. Гнев, острый и стремительный, ударил Сынмину в голову. Это было уже не милое баловство. Это была атака. Насмешка над всем, что пыталось оставаться нормальным в его жизни. — Хватит! — его голос грохнул, как выстрел, разрывая тишину кухни. Чанбин вздрогнул и уронил телефон. Он уставился на Сынмина широко раскрытыми глазами. — Что… что случилось? Но Сынмин уже не видел его. Он видел только призрака, который, наконец, убрал палец из соуса и смотрел на него с видом святой невинности, хоть и не мог удержать торжествующую улыбку. Эта молчаливая насмешка оказалась последней каплей. Вместо ответа Сынмин вскочил так резко, что стул отлетел назад и с громким треском упал на пол. Он схватил свою тарелку и с размаху швырнул её в стену. Фарфор разбился с оглушительным звоном, рис и подлива брызгами растеклись по обоям грязной звездой. — Сынмин! — закричал Чанбин, в ужасе отскакивая. Но тот уже не слышал. Его взгляд метнулся к тарелке Чанбина, всё ещё полной еды. Он сделал шаг, схватил и её, занеся над головой. — Перестань! Ради бога, что с тобой?! — голос Чанбина сорвался на истеричную мольбу. Он отступил к стене позади себя. Сынмин замер на секунду, глядя на его перекошенное страхом лицо. А потом изо всех сил бросил тарелку об пол, прямо у своих ног. Осколки и еда разлетелись по всей кухне. Он, тяжело дыша, посмотрел на Хенджина: триумф с его лица исчез, сменившись шоком. Не говоря ни слова, Сынмин развернулся и побежал. Он влетел в ванную на втором этаже и захлопнул дверь. Сердце колотилось, в ушах звенело. Он прислонился лбом к прохладной кафельной стене и медленно сполз на пол, обхватив голову руками. Плечи сотрясли немые рыдания. Он слышал как Чанбина внизу подметает осколки их ужина, их нормальности. Он просто сидел, глядя в одну точку, чувствуя, как его трясёт от страха, от стыда. Прошло, возможно, десять минут, возможно, полчаса. В доме внизу воцарилась тишина. И тогда дверь в ванную с тихим скрипом приоткрылась. В проёме, не переступая порог, стоял Хенджин. Его осанка, всегда такая уверенная, сейчас была ссутуленной. На его лице застыла тихая, глубокая вина. Они молча смотрели друг на друга через маленькую щель. — Ну что, — наконец прошептал Сынмин, и его голос был безжизненным и усталым. — Доволен? Хенджин покачал головой, его прозрачные черты исказились от боли. — Нет. — Чего ты хотел добиться? Чтобы он от меня ушёл? Чтобы я остался совсем один? Чтобы мне было больно? — Я… не думал, — тихо признался Хенджин. — Я просто видел, что ты смотришь на него, и… мне стало плохо. Я не могу это контролировать. — А я могу? — в голосе Сынмина снова прорвалась дрожь. — Ты требуешь, чтобы я контролировал всё! Свои чувства, свою память, свою жизнь! А сам являешься и делаешь, что хочешь! — Я мёртв, Минни! — голос Хенджина внезапно сорвался, в нём зазвучала та самая ярость, что кипела в Сынмине. — У меня нет ничего, кроме этого! Ни тела, ни чувств, ни будущего! Только ты! И я не знаю, как с этим быть! Он умолк, и его фигура на мгновение стала ещё более прозрачной, будто эта вспышка отняла у него последние силы. — Мне страшно, Минни, — совсем тихо произнес он. — Я и так уже всё потерял. Кроме тебя. И теперь я делаю тебе только больно. Сынмин смотрел на него, и вся его злость начала постепенно таять, сменяясь отчаянным, горьким пониманием. Перед ним был не призрак, нарушающий его покой. Перед ним был Хенджин. Его Джинни. Запутанный, мёртвый, отчаявшийся. И все же, его мальчик. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я знаю, родной. Он опустил взгляд, уставившись на кафель между своими ногами. — Но я не вынесу, если мы будем разрушать друг друга. Ни тебя… ни его. Я не вынесу. Хенджин молчал. Потом кивнул, едва заметно: — Я попробую. Сынмин медленно поднял на него взгляд, в его голосе появилась новая, усталая твердость. — «Попробую» — не считается. Мне нужны правила. Нам нужны. Хенджин замер, увидев в его глазах не мольбу, а требование. — Какие правила? — осторожно спросил он. — Это мы обсудим завтра, — тихо, но не допуская возражений, сказал Сынмин. Больше они не произнесли ни слова. Призрак медленно отступил от двери, растворившись в темноте коридора. Сынмин так и остался сидеть на полу, один на один с тишиной и осколками своей жизни, которую он больше не узнавал.