Shaggy boy

Сынмин почувствовал, как руки из плоти и крови сдавили его плечи, пальцы схватились за футболку на спине. Привычный древесный запах одеколона окутал его — Чанбин пах. — Прости, — тихо сказал он. — Я не должен был… я не понимаю, что с тобой происходит, но я не должен был кричать. Сынмин не отстранился. Только покачал головой, не поднимая глаз. — Это я должен. Не знаю, почему я так... Тёплые ладони скользнули по его спине, прижимая ближе, и Сынмин почувствовал, как грудь сдавливает. — Всё будет хорошо, — прошептал Чанбин прижимаясь щекой к его плечу. — Мы справимся. Я с тобой. Сынмин кивнул, чувствуя, как ком в горле медленно отпускает. Чанбин отстранился и заглянул ему в лицо. Взгляд задержался на губах. Он наклонился, чтобы поцеловать. И в этот момент из угла комнаты раздалось короткое, рубленое: — Гхкм. Сынмин обернулся так резко, что Чанбин инстинктивно отшатнулся. Ну конечно же. Хенджин стоял у стены, привалившись плечом к обоям в серый мелкий цветочек, которые они с Сынмином мечтали закрасить чем-нибудь ярким, однотонным, но так этого и не сделали. Его поза была нарочито расслабленной: руки в карманах джинсов, ноги перекрещены, голова склонена так, что чёлка падала на глаза. Он рассматривал свои ботинки с видом человека, чья жизнь зависит от чистоты обуви. Но Сынмин знал этот взгляд. Знакомая морщинка у губ, лёгкое напряжение в плечах. Хенджин не смотрел на них, но он видел. Всё. — Что? — спросил Чанбин, обеспокоенно оглядывая пустую комнату. Сынмин прочистил горло. — Ничего, — соврал он. — Просто… устал. Я, наверное, пойду в душ. Он выскользнул из объятий Чанбина, чувствуя на спине недоумённый взгляд. Не оборачиваясь, вышел в коридор и бросил короткий взгляд через плечо. Хенджин уже стоял в дверях спальни, прислонившись к косяку. В глазах его не было и тени сожаления. — Пошли, — тихо сказал Сынмин, кивая в сторону ванной. Хенджин двинулся следом с ленивой грацией, которую ни смерть, ни время не могли бы стереть. Сынмин пропустил его в ванную первым, и только когда его полупрозрачная фигура скользнула внутрь, тот закрыл дверь. Щёлкнул замок. Сынмин прижался лбом к холодной деревянной поверхности, собираясь с силами. — Осторожнее, детка, — раздался сзади насмешливый голос. — Если будешь так нервничать, он подумает, что у тебя там прячется любовник. Сынмин резко обернулся и стрельнул взглядом в Хенджина. Тот уже устроился на крышке унитаза, развалившись с такой непринуждённостью, будто эта ванная всегда была его. Длинные ноги вытянуты, руки закинуты за голову. Только полупрозрачные кончики пальцев выдавали, что ни на что из этого он не имеет права. — Смешно, — без выражения сказал Сынмин. Он взял с вешалки полотенце и прижал его к груди, словно это могло стать щитом. — Ты вообще представляешь, как это… мерзко? Стоять там с этим… каменным лицом, будто мы с тобой в плохой мелодраме снимаемся? Хенджин усмехнулся и провел пальцем по каменной столешнице. Его пальцы прошли сквозь мраморную поверхность, не встретив сопротивления, и он отдёрнул руку, разглядывая её с притворным интересом. — О, прости, забыл аплодировать. «Браво, Чанбин, отлично справляешься вместо меня!» Может, тебе ещё букет бросить? — Не надо, — голос Сынмина дрогнул, и он вцепился в раковину побелевшими пальцами. — Я пытаюсь жить, Джинни. Понимаешь? Жить. Без тебя. А ты… — А что я? — язвительно кинул Хенджин, и его силуэт на мгновение подернулся, став ярче, плотнее. — Мешаю? Да я вообще мёртв, Минни! Мне больше заняться нечем, кроме как смотреть, как ты… Он осёкся. Сынмин стоял, сжимая раковину. Плечи под слишком широкой футболкой Чанбина подались вперёд, как будто он готовился принять удар. В зеркале напротив отражалось лицо: напряженный лоб, сведенные брови, поджатые губы. Хенджин медленно выдохнул. Гнев в его взгляде погас. — Ладно. Не надо этих глаз «я-во-всём-виноват». Я сам пришёл. Сам не ухожу. И да, это по-уродски — но я не могу, когда ты с ним. В тишине, повисшей между ними, громко и навязчиво капал кран. Хенджин обернулся на звук, машинально потянулся его закрутить — и рука снова прошла сквозь металл, не оставив ни следа. — Ах! Ну конечно! — он с досадой всплеснул руками. Сынмин резко крутанул вентиль холодной воды. Вода ударила по белому фаянсу и зашумела, заполняя пространство белым шумом. — Нам нужно поговорить, — сказал Сынмин, не глядя на Хенджина, и сел на край ванны. — О правилах. — Мы что, — в его голосе Хенджина прорезалась знакомая, колючая насмешка. — будем жить по правилам? Как в детском саду? — Если ты не планируешь исчезнуть из моей жизни, — Сынмин поднял на него тяжёлый взгляд, — то мы будем жить так, чтобы я не сошёл с ума. Хенджин недовольно вздохнул и сделал жест рукой, будто передавая ему слово. — Первое, — Сынмин поднял палец. — Ты не появляешься в спальне. Никогда. Понял? Брови Хенджина поползли вверх. — В спальне, значит? А где мне прикажешь быть, когда ты с ним… — он сделал паузу, и его губы скривились в неприятной ухмылке. — Ну, знаешь. Я просто хочу убедиться, что он делает всё правильно. Потому что, судя по нему, там явно не… — Джинни, — голосе Сынмина зазвенела сталь. — Что? Я просто беспокоюсь о твоём удовольствии. Он вообще знает, что ты любишь когда тебя придавливают сзади? Как стонешь, если ещё и прикусить за загривок? Между нами, детка, у меня всегда получалось… — Хватит. Хенджин замолчал. В его глазах ещё плескался вызов, но губы сжались в тонкую линию. — Спальня — моё личное пространство. Моё и его. Там тебя нет. Это не обсуждается. Хенджин долго смотрел на него, и Сынмин выдержал этот взгляд, хотя внутри всё сжималось от желания отвести глаза. — Чувствую себя домашним животным, которое не пускают на хозяйскую кровать! — голос Хенджина был полон возмущения, но в глазах мелькнуло что-то совсем другое. Что-то, что Сынмин узнал бы из тысячи. Тепло разлилось в груди. Сынмин не сдержал улыбку. «…Каждый раз, когда он возвращался домой после отвратительных дней — когда мир лупил Сынмина по лицу, высасывал до последней крошки. Он падал на диван, не в силах даже разуться, и Хенджин появлялся из ниоткуда, бесцеремонно укладывая голову ему на колени. Не спрашивал. Не говорил «что случилось». Просто ложился, вытягивался всем телом, как кот, нашедший самое тёплое место в доме, и замирал. Сынмин запускал пальцы в его тёмные волосы, гладил, массировал, и Хенджин прикрывал глаза, издавая этот низкий, горловой звук — почти мурлыканье. «Ты как кот», — говорил Сынмин. «Мяу», — лениво отзывался Хенджин, потираясь щекой о его бедро. — «Я же обещал быть твоим хилером». Вся несправедливость дня таяла в этой терпеливой тишине…» — Мяу, Джинни, — прошептал Сынмин, и улыбка его стала шире. Хенджин смотрел на него, и силуэт дрогнул. — Это было нечестно, — тихо сказал он. — Знаю, — ответил Сынмин. — Ладно, — наконец выдохнул Хенджин, но в этом «ладно» не было капитуляции — скорее, отсрочка. — У меня тоже есть правило. Сынмин насторожился. — Ты носишь медальон, который я тебе подарил, — Хенджин произнёс это медленно, чеканя каждое слово. — Всегда. Ночью тоже. Сынмин прикрыл глаза. Медальон с гравировкой «H♡S», который он спрятал в шкатулку после того, как Чанбин сделал предложение. Который он доставал только ночью, когда сны становились слишком яркими, а реальность — слишком тяжёлой. — Хорошо, — сказал он глухо. Он потянулся к полке и взял пару бумажных полотенец, отыскал в ящике под раковиной карандаш. И почти не глядя, быстро написал: 1. Хенджин не появляется в спальне. 2. Сынмин носит медальон постоянно. — Дальше, — сказал он, поднимая глаза. — Ты не пакостишь Чанбину. Не окунаешь пальцы в его тарелку. Не портишь его вещи или что там ещё делают призраки. Хенджин фыркнул, откидываясь на бачок унитаза. — Портить не буду, — он сложил руки на груди. — Просто выкину. — Ты же призрак, — скептически хмыкнул Сынмин. — Ты даже зубную пасту не можешь украсть. Хенджин посмотрел на него — и ухмыльнулся. — Зато я украл шесть лет твоей жизни, — сказал он. — Должен был украсть все. Сынмин замер. Карандаш в его пальцах замер на полпути к блокноту. Хенджин смотрел на него не отрываясь, и в его карих глазах, таких знакомых, таких родных, не было ни насмешки, ни вызова. Слова повисли в воздухе. Что Сынмин мог ответить? «Должен был. Только ты так и не решился»? Они оба это знали без слов. — Пиши дальше. Что смотришь? — сказал Хенджин, первым отводя взгляд. — У тебя же были ещё правила. Сынмин перевёл дыхание. Карандаш снова коснулся бумаги, оставляя неровные строчки. — Ты не вмешиваешься в мою работу. Когда я в кабинете — ты молчишь или уходишь. — Скучно, но ладно. Шесть лет мы жили без правил, а тут, на тебе, — он развёл руками, и в этом жесте было что-то нарочито-легкомысленное, но Сынмин видел — как напряжены его плечи и шея. — Целая конституция для мертвеца. Прямо гордость берёт, что меня так боятся потерять. — Вообще-то правила были, — тихо сказал Сынмин, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего улыбка сползла с лица Хенджина. — Всегда были. Просто они были твои. *** ДВА ГОДА НАЗАД. ИХ ДОМ. Дверь в прихожую открылась с глухим стуком — Сынмин навалился на неё плечом, промахнувшись мимо ручки, и чуть не рухнул на пороге, запутавшись в собственных ногах. Хенджин подхватил его под локоть, резко, почти грубо, и втащил внутрь, прежде чем захлопнуть дверь. — Ты вообще понимаешь, что ты творил? — голос Хенджина был натянутым, как тетива лука. Сынмин попытался выпрямиться, но стена ушла куда-то в сторону, и он снова повис на плече Хенджина, уткнувшись носом ему в шею. От него разило так, что даже собственное дыхание казалось чужим — горьким, перегаренным, чужим. — Я… я просто… — слова путались, он не мог поймать ни одного. — Я люблю тебя, детка, так люблю… Поцелуй… — Уже нацеловался, — прошипел Хенджин, отстраняя его ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо. — При всех. Вся вечеринка видела как ты целовал меня в шею, Минни! И кричал, что я твой парень. — А разве нет? — Сынмин попытался улыбнуться, но губы не слушались. Обессилив, он просто уткнулся в грудь Хенджина. — Ты же… ты мой. Мой, да? Навсегда... Хочу, чтобы навсегда. Хенджин резко выдохнул, отпустил его, и Сынмин, лишившись опоры, осел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. — Мы обсуждали это, — голос Хенджина звучал откуда-то сверху, и в нём не было привычного тепла. — Мы договорились. В универе мы просто друзья. Для моих родителей — тоже. Ты обещал. Сынмин задрал голову, пытаясь сфокусироваться на лице Хенджина. Оно расплывалось, двоилось, но даже так он видел темный напряженный силуэт Хенджина и сжатые кулаки. — Но это же не навсегда? — Вопрос прозвучал жалко, по-детски наивно. — Когда-то же можно будет не прятаться? Хенджин молчал. Сынмин смотрел на него, и где-то глубоко, под слоями алкоголя и усталости, поднималось тяжёлое, липкое чувство. Непонимание. Досада. Обида, которую он не умел признавать. — Я люблю тебя, Минни, — тихо сказал Хенджин, опускаясь перед ним на корточки. Его лицо оказалось близко-близко, и Сынмин наконец увидел — что там, в его глазах. Не холод. Страх. — Ты же знаешь. Я тебя безумно люблю. Но мои родители… они не примут. Я знаю. Они меня вычеркнут. А я… я не хочу. Не сейчас. Понимаешь? Сынмин кивнул. Он всегда кивал. Потому что любил. Потому что верил, что «не сейчас» однажды превратится в «сейчас». Потому что когда они оставались вдвоём, Хенджин любил его так, что мир вокруг переставал существовать. Целовал так, что Сынмин забывал дышать. Шептал такие слова, от которых сердце разрывалось на части. И в эти моменты казалось — всё правда. Всё настоящее. Всё стоит того, чтобы ждать. — Я… меня сейчас вырвет, — выдавил Сынмин и поднялся на ноги, придерживаясь за стену. Он, настолько, насколько возможно быстро бросился по коридору, влетел в ванную, захлопнул дверь. Упал коленями на твердый холодный кафель. Тошнота не приходила. Он сидел, сжимая пальцами колени до боли. Смотрел на свои руки. Руки жалкого человека — парня, который только что умолял своего любимого разрешить любить себя открыто. Который получил в ответ испуганные глаза и очередное «не сейчас». Слёзы потекли сами. Горячие, противные, и он не мог их остановить. Сынмин всхлипнул и звук показался таким громким, что его могли услышать не только в доме, но и все те люди на вечеринке. Он сжал зубы так, что заныли челюсти, и прижал кулак ко рту, чтобы Хенджин не услышал. Чтобы не пришёл. Чтобы не пришлось снова кивать. В ванной был только он. Один. *** — Твои правила, — Сынмин поднял глаза на Хенджина, и голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Ты всегда определял, что можно говорить о нас, а что — нельзя. Как себя вести… Я все время думал, что вот-вот «давай подождём удобный момент» превратится «сейчас». А теперь… Он запнулся, провёл рукой по лицу, стирая несуществующие слёзы. — А теперь правила будут мои. Потому что иначе ты разрушишь всё, что у меня осталось. Хенджин молчал. Его полупрозрачная фигура замерла, и впервые за всё время Сынмин не мог прочитать его лицо. — Я ждал, — повторил он, тише. — Я правда ждал. Но ты… ты так и не решился. — Я… Сынмин смотрел на него, затаив дыхание. — Я собирался, — наконец сказал Хенджин, и голос его был чужим. — В тот вечер. На холме. Я хотел сказать… что больше не буду прятаться. Что скажу родителям. Что… — Ты хотел сказать им, — выдохнул Сынмин. Это был не вопрос. Молитва. Хенджин смотрел на него. Долго. Так, что Сынмин почувствовал, как воздух в ванной становится вязким, почти невыносимым. — Я хотел, — тихо сказал Хенджин. — Я… люблю тебя, Минни. Сынмина пронзило этой фразой. В ней было всё. И надежда. И ложь. И любовь, которая не знала, как обернуться в правду. Он отвернулся, вцепившись пальцами в край ванны. Не мог смотреть на Хенджина. Не после этих слов. — Ты опоздал, — прошептал Сынмин. — Ты всегда опаздывал. Хенджин опустил голову. — Я знаю. Он сказал это так тихо, что слова почти растворились в шуме воды. Они сидели в ванной, разделенные тем, что нельзя было преодолеть, — ни расстояние, ни время, ни саму смерть. И слушали, как вода стекает по кафелю в слив. Бесконечно. Безвозвратно. — Пиши дальше, — наконец сказал Хенджин, не поднимая головы. — Какое следующее правило? —Ты… — Сынмин замялся, глядя на исписанный листок. — больше не говоришь, что любишь меня. Хенджин медленно выпрямился. — Это ещё почему? — Потому что… — слова застряли в горле раскаленным комом, — Потому что я не… я не знаю, что с этим делать. Я не могу ответить. Я не должен отвечать. — А я должен? — голос Хенджина стал блеклым, он сам, как изображение на старом телевизоре, подернулось рябью и стало как-будто приглушеннее. — Я должен смотреть, как ты живёшь с ним, спишь с ним, обнимаешь, целуешь? Я смотрел на его кольцо у тебя на пальце и молчал. А теперь ты хочешь, чтобы я молчал и о том, что люблю тебя? — Ты мертв, Джинни, — прошептал Сынмин, и слёзы, которые он так упорно сдерживал, наконец покатились по его щекам. — Ты мертв. А я жив. И я не могу… я не могу любить тебя так, как раньше. Это убивает меня. Хенджин смотрел на него, и его собственное лицо стало мокрым — хотя призраки не плачут, Сынмин знал это. Но слёзы текли по щекам Хенджина, падая на его полупрозрачную кофту и исчезая, не оставляя следа. — Хорошо, — наконец сказал он, и голос его был тихим, сломленным, каким Сынмин не слышал его никогда. — Не буду. Сынмин вытер лицо тыльной стороной ладони, глубоко вздохнул и дописал последнюю строчку: 5. Хенджин не говорит «люблю». Он протянул Хенджину. Тот взял его — бумага затрепетала в его пальцах, но не выпала. Хенджин смотрел на неровные строчки, на карандашные буквы, которые тут и там прорвали тонкую бумагу. — Красивый почерк, — сказал он, и в голосе его прорезалась слабая, призрачная улыбка. — Мог бы врачом стать, а не инженером. — Я не хотел быть врачом, — так же тихо ответил Сынмин. — Я знаю, — Хенджин вернул листок. — Ты хотел строить мосты. Помнишь? Сынмин взял бумагу. Их пальцы не встретились — его собственные прошли сквозь холодную пустоту. Он почувствовал лишь легкое покалывание на кончиках и, как внутри снова что-то обрывается. — Помню, — сказал он, складывая исписанное полотенце и пряча его в карман пижамных штанов. — Правила действуют с сегодняшнего дня. Хенджин кивнул, и его фигура стала чуть более прозрачной, как будто этот разговор забрал у него силы. — Слушаюсь, командир, — он поднялся с крышки унитаза, потянулся, и в этом жесте было что-то нарочито развязное, но Сынмин заметил как дрожат его пальцы. — Буду хорошим мальчиком. Не буду мешать тебе строить новую жизнь. Он направился спиной к двери, и Сынмин смотрел, как его тело проходит сквозь деревянную поверхность, не замедляясь. — Джинни. Хенджин остановился, уже наполовину скрывшись в коридоре. Сынмин хотел сказать что-то. Сотню вещей. Что ему жаль. Что он не хотел, чтобы всё так вышло. Что он всё ещё любит его, даже если это неправильно, даже если сам написал эти правила. — Спокойной ночи, — сказал он вместо этого. Хенджин улыбнулся — криво, одним уголком губ. — Самых сладких снов, детка. Я вернусь, — он мягко усмехнулся, — с того света. И исчез. Сынмин сидел на краю ванны, слушая шум воды, и сжимал в кармане сложенный вчетверо листок с правилами. Пальцы нащупали шершавую бумагу, и он вдруг подумал, что это похоже на контракт. Сделку с дьяволом. Только дьяволом был он сам. И его собственное сердце, которое никак не могло умереть. Сынмин поднялся и, выключив воду, вышел из ванной. В спальне горел ночник, Чанбин уже спал, отвернувшись к стене, и его дыхание было ровным и спокойным. Сынмин стоял в дверях, глядя на его расслабленную спину, на такое же кольцо, поблескивающее на безымянном пальце. В горле стоял ком. Он тихо прикрыл дверь спальни и вернулся в ванную. Включил свет. Посмотрел на своё отражение в зеркале — растрёпанное, бледное, будто выстиранное с годами. Долго смотрел, не мигая. Потом достал из кармана пижамных штанов сложенную вчетверо бумажку, развернул ее и перечитал написанное. 1. Хенджин не появляется в спальне. 2. Сынмин носит медальон постоянно. 3. Хенджин не пакостит Чанбину. 4. Хенджин не вмешивается в работу. 5. Хенджин не говорит «люблю». Пять правил. Пять тонких нитей, которыми он пытался удержать свою жизнь от распада. Он сложил листок, сунул обратно в карман и, не глядя больше в зеркало, разделся. Забрался под душ и включил воду. Горячие струи ударили по спине, и он прижался лбом к прохладному кафелю, позволяя воде смывать с себя этот день. И вчерашний. И все дни, что были до. Тело гудело. Напряжение, которое он сдерживал все это время вибрировало в нем и требовало выхода. Он не хотел думать о том, почему. Не хотел анализировать. Просто знал, что если не сделает этого сейчас, то не уснёт. Или уснёт, и ему приснится Хенджин. А он больше не мог. Сынмин оперся одной рукой на кафельную стену, второй коснулся своего члена. Движения были медленные, неспешные. Вверх. Вниз. Вверх-вниз. Просто чтобы не думать ни о чем другом. Он ускорил темп, стараясь сдерживать острые выдохи. Губы бессознательно выдохнули: — Гхма… Джинни… ха… — Я здесь. — раздалось за спиной. — Оу! Детка, кажется я сейчас умру от одного твоего вида. Второй раз. Сынмин резко сжал член рукой, прикрываясь и обернулся. Хенджин стоял опираясь спиной на дверь. — Боже, серьезно? — закатил он глаза. — Я знаю твое тело лучше, чем ты сам. У тебя внизу на правой ягодице милая родинка. — Он ткнул пальцем в направлении бёдер. — Не веришь, спроси у этого. — Хван мотнул головой в сторону спальни, где спал Чанбин. — Это не повод вламываться ко мне в душ! — Ты сам меня позвал, Минни. — Хенджин нагло хмыкнул и замерцал, растворяясь в воздухе. Его шепот коснулся уха: — Я всегда прихожу, когда ты зовешь. Сынмин повернул голову — прямо перед ним у стены душевой стоял Хенджин и смотрел на него из-под опущенных ресниц. Рука Сынмина упиралась в кафель у самой его головы. Их взгляды встретились. — Ты хочешь меня. Я могу помочь. — Не можешь, — Сынмин горько усмехнулся и кивнул наверх, где из лейки душа вырывались горячие струи. — Даже вода проходит через тебя. — Поспорим? Хенджин не двинулся с места, но Сынмин почувствовал, как его собственная рука, лежащая на члене, дрогнула. Не потому, что он захотел. А потому, что Хенджин смотрел на него так, как смотрел всегда, когда хотел его. Этот взгляд — тягучий, тёмный, голодный — действовал сильнее любых прикосновений. — Не останавливайся, — сказал Хенджин, и его голос стал ниже, в нём появилась хрипотца, которую Сынмин знал наизусть. — Медленнее. Как я люблю. Сынмин замер на секунду, борясь с собой. А потом его пальцы снова скользнули по влажной коже — медленнее, чем он делал это минуту назад. — Да, — сладко выдохнул Хенджин. — Помнишь, как в первый раз? Ты был таким тихим, думал, я не замечу, как ты дрожишь. А я всё видел. Каждое твоё движение. Сынмин прикрыл глаза. Вода стекала по лицу, смешиваясь с тем, что он не хотел называть слезами. — Ты любил, когда я брал твои руки и поднимал над головой, — продолжал Хенджин, и его голос звучал так близко, будто он стоял вплотную. — Помнишь? Ты выгибался весь, а я целовал тебя в шею, вот здесь… Сынмин почувствовал, как невидимое прикосновение скользнуло по его горлу, и по телу пробежала дрожь. Он знал, что это иллюзия. Что Хенджин не может коснуться. Но тело помнило. — И здесь, — голос Хенджина стал мурлыкающим, и Сынмин почувствовал, как сосок напрягся от несуществующего прикосновения. — Ты сходил с ума, когда я прикусывал тебя там. Пальцы Сынмина задвигались быстрее, сбиваясь с заданного ритма. Дыхание вырывалось прерывисто, смешиваясь с шумом воды. — А когда я входил в тебя, — Хенджин говорил медленно, растягивая слова, наблюдая, как Сынмин судорожно сглатывает, — ты всегда кусал губы, чтобы не кричать. А я хотел, чтобы ты кричал. Хотел, чтобы все знали, чей ты. — Джинни… — выдохнул Сынмин, и это имя вырвалось само, без спроса. — Я здесь, детка, — прошептал Хенджин. Сынмин открыл глаза. Хенджин стоял напротив, и его лицо было так близко, что Сынмин видел каждую ресницу, каждую каплю воды, которая стекала по его щеке — не задерживаясь, не оставляя следа. — Посмотри на меня, — сказал Хенджин, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты кончаешь. Сынмин смотрел на него — на эти губы, которые когда-то целовали его так, что мир переставал существовать. На этот взгляд, который всегда видел его насквозь. Хенджин медленно провёл языком по верхней губе, и Сынмин почувствовал, как низ живота сжимается в тугой узел. Он потянулся вперёд. К этим губам. К этому рту. К этому дыханию, которого не могло быть, но которое он чувствовал. И наткнулся на ледяные струи воды. Хенджина не было. Сынмин стоял в душе один, прижавшись лбом к кафелю, и его тело била крупная дрожь — от холода, от возбуждения, от унижения. — Джинни? — позвал он сдавленно. Никто не ответил. — Джинни, вернись, пожалуйста. Тишина. — Чёрт… — Сынмин устало провёл рукой по лицу, стирая назойливые капли. — Чёрт. Он прислонился к стене спиной, чувствуя, как вода продолжает стекать по груди, по животу, по бёдрам. Возбуждение уходило, оставляя после себя тошнотворную пустоту. Он только что мастурбировал под взглядом мертвого парня. Только что звал его по имени, умолял вернуться. А Чанбин спал в соседней комнате. Сынмин медленно сполз на дно ванны, обхватив колени руками, и закрыл глаза. Вода всё лилась, горячая, обжигающая, но он не чувствовал ничего, кроме холода внутри.