Shaggy boy

ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ НАЗАД. ИХ ДОМ. — Я больше не могу, — выдавил из себя Сынмин. Еле слышно. Он смотрел перед собой. Сжимал диванную подушку, которую держал в руках. Стоял, не шелохнувшись. — Что, — сглотнул Хенджин, — не можешь? Сынмин слышал собственный голос словно был не в своем теле, а парил где-то рядом. Вот он наблюдает, как Сынмин дышит ртом, горло напрягается, и из него доносится сдавленный звук: — Прятать нас. Хенджин замер. Сынмину показалось, что он сейчас скажет что-то. Что-то другое. Что-то, что всё изменит. Но Хенджин неловко усмехнулся. Той самой кривой ухмылкой, которая всегда появлялась, когда он не знал, как отреагировать. — И что? — сказал Хенджин. — В смысле? — Сынмин поднял на него растерянный взгляд. — Ну, и что ты предлагаешь? — голос завибрировал, словно ударяясь о стены, не зная, куда деться. Сынмин молчал. Пальцы сжали подушку сильнее, горло перехватило. Он замотал головой, боясь раскрыть рот и произнести ответ, горевший красной лампочкой в его голове. Желудок скручивало от одной этой мысли. Хенджин подошел к нему. Протянул руку — и Сынмин инстинктивно подался назад, натыкаясь на спинку дивана, сжимая подушку перед собой, как щит. Рука Джинни повисла в воздухе. — Сынмин… — сказал он. Сынмина будто ударило. Это имя — его имя, которое он носил всю жизнь, — в устах Хенджина прозвучало чуждо, инородно, как будто он назвал его незнакомцем. Хенджин никогда не называл его так. Никогда. Он был «Минни», «детка», «мой». А теперь — Сынмин. Железный занавес опустился. Хенджин поставил между ними стену. И от этого стало больнее, чем от того, что Сынмин сказал минуту назад. — Ты же… — начал Хенджин, но Сынмин перебил. — Нет, — прошелестел он. — Не снова. Я… я больше не хочу так. Мы… должны расстаться. Хенджин смотрел на него. Сынмин чувствовал этот взгляд — тяжелый, изучающий, непонимающий. Он в оцепенении сжимал подушку перед собой, и знал, что Хенджин видит как его пальцы побелели, вцепившись в ткань. Как дрожат его губы. Видит, как по щекам текут чертовы слезы, а Сынмин даже не пытается их вытереть. — Ты не можешь, — сказал Хенджин тихо, спрашивая. — Это ты не можешь, — прошептал Сынмин словно в трансе. Он смотрел куда-то за спину Хенджина и чувствовал, как мелкая дрожь поднимается от рук вверх. — Отпусти. Сказал. И сам не знал, кому это говорит — Хенджину или себе. Хенджин сделал шаг назад. Потом еще один. Руки опустились. Он смотрел на Сынмина долго — так, что тот перестал чувствовать свое тело. — Как хочешь, — сказал Хенджин. Голос был ровным. Слишком ровным. Как будто он знал, что однажды это произойдет. Как будто был готов. Он развернулся и вышел. Не оглядываясь. Сынмин остался стоять, чувствуя, как тело врастает в пол и дрожь охватывает плечи, грудь... Подушка выпала из рук, упала на пол. Он не мог пошевелиться. Не мог позвать. Не мог даже всхлипнуть, завыть. Только слышал, как хлопнула дверь. *** ПОЛГОДА НАЗАД. СЛУЧАЙНАЯ ВЕЧЕРИНКА В КЛУБЕ. Полумрак клуба разрезали цветные неоновые лучи, басы пульсировали в грудной клетке, а воздух плотным сладким туманом висел над головами. Сынмин шёл за Чанбином, чувствуя тепло его ладони в своей, и старался выглядеть так, будто здесь ему самое место. А потом увидел Хенджина. Тот стоял облокотившись на стойку бара, один, и смотрел в свой стакан с видом человека, который уже давно не получает удовольствия от происходящего вокруг. Волосы отросли ещё больше, падали на глаза, и Сынмин вдруг почувствовал знакомый спазм в груди, который возникал всегда, когда он видел Джинни. Хенджин поднял взгляд. Их глаза встретились — и Сынмин увидел там то, чего боялся больше всего. Не холод или злость. В этих родных карих глазах плескалась боль, которую сам же там и поселил. Но он не мог не смотреть. А потом взгляд Хенджина скользнул вниз, туда, где пальцы Чанбина переплетались с пальцами Сынмина. И любимое лицо стало пустым. Как будто он выключил всё, что внутри. Хенджин отвернулся. Чанбин сжал руку Сынмина чуть крепче, увлекая в глубь танцпола. И тот пошёл за ним, хотя внутри всё кричало обернуться. Но он заставил себя не смотреть. Басы бухали где-то в груди, в горле. А может это была и не музыка вовсе. Он продержался сорок минут. Или сорок лет. Сынмин не знал. Он танцевал с Чанбином, улыбался, пил какой-то коктейль, который ему сунули в руку. И всё это время чувствовал на себе другой взгляд — тяжелый, неотступный, который жег дыры. А потом взгляд исчез. Сынмин поднял глаза тогда, когда Хенджин сворачивал в коридор, где были уборные. Он не хотел идти за ним. Он просто… не мог не пойти. — Я сейчас, — бросил он Чанбину и двинулся туда же, сам не зная зачем. Или зная. Хенджин стоял у раковины, мыл руки под шипящей струей воды. В зеркале отражались их лица — бледное, напряжённое у Сынмина, бесстрастное у Хенджина. — Привет, — сказал Сынмин. Голос выходил туго. Хенджин выключил кран. Осталась только музыка, доносившаяся с танцпола как из бочки. — Привет, — ответил он, не оборачиваясь. Сынмин смотрел на его отражение. На плечи, которые когда-то сжимал в темноте. На руки, которые когда-то исследовали, ласкали его тело. — Как дела? — спросил он. И это было так глупо, так жалко, что… Хенджин наконец обернулся. Холодная, выжженная пустота посмотрела на Сынмина. — А твои? Сынмин хотел ответить как. А может извиниться. Или объяснить. Сказать, что это ничего не значит, что он с Чанбином ещё не… что они ещё не встречаются, просто… просто… Но Хенджин уже шагнул к нему. И в следующую секунду Сынмин летел спиной на закрытую дверь кабинки. Хенджин вжимался в него всем телом. Их губы встретились жадно, зло, как будто они тонули, а это был последний глоток воздуха. Сынмин застонал ему в рот, пальцы вцепились в отросшие волосы, такие мягкие, такие родные. Он забыл, зачем пришёл сюда, забыл, кто ждёт его в зале, забыл, что вообще существует мир за пределами этой кабинки, за пределами Джинни. Хенджин рванул ремень его брюк, пальцы скользнули под пряжку — Сынмин почувствовал, как воздух вышибает из лёгких одним этим движением. Хенджин уже опускался на колени. Сынмин закусил кулак, когда горячий рот сомкнулся вокруг его члена. Глаза закрылись сами, голова откинулась назад, ударившись о стенку кабинки. Хлюпающие звуки заполнили крошечное пространство. Земля уходила из-под ног, реальность сузилась до одного только рта, языка, рук, сжимающих его бёдра. Пальцы запутались в чёрных волосах, и это было так правильно, так до боли знакомо, что Сынмин готов был поклясться — он никогда не уходил. Что эти несколько месяцев были страшным сном, а сейчас он проснулся. И его Джинни все ещё здесь. Рядом. Он чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как Хенджин ускоряется, как пространство превращается в одну яркую точку. А потом — взрывается. На один короткий, ослепительный, вышибающий остатки мыслей миг. Он стоял, прислонившись спиной к перегородке, тяжело дышал, и смотрел, как Хенджин поднимается с колен, вытирает губы тыльной стороной ладони. Сынмин схватил его за шею, грубо притягивая, сцеловывая вкус собственной спермы. В кабинке пахло сексом и тем самым лимонно-жасминовым парфюмом, который Сынмин узнал бы из тысячи. — Тебе нужно вернуться, — сказал Хенджин и провел большим пальцем по его скуле — коротко, почти невольно, как будто не смог удержаться. А потом убрал руку, и лицо его снова стало пустым. — К твоему парню. — Мы не… — начал Сынмин, но Хенджин уже открывал дверь кабинки. — Неважно, — бросил он через плечо, и в голосе его прорезалась горечь, которую он даже не пытался скрыть. — Возвращайся. И вышел, оставив Сынмина одного. Сынмин смотрел на дверь, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Он вытер её, набрал в грудь побольше воздуха, чтобы задержать все что рвалось наружу. Посмотрел на себя в зеркало — растрёпанный, с припухшими губами, с отчаянием в глазах. «Мы не встречаемся», — подумал он, глядя на своё отражение. — «Я не обещал ему ничего. Мы просто… узнаём друг друга. Значит, это не измена. Это ничего не значит». Он поправил одежду, провёл рукой по волосам. Вышел в зал. Чанбин стоял у бара с двумя стаканами в руках и улыбался ему. Сынмин улыбнулся в ответ. И почувствовал, как что-то тяжёлое, липкое поселилось в груди — то, что он отказывался называть виной. *** ДВА МЕСЯЦА НАЗАД. КВАРТИРА ХЕНДЖИНА. Сынмин пришел без звонка. Это было их правилом — негласным, но железным: если нужно, приходи. Они не говорили о важном. Они вообще почти не говорили в такие дни. Сынмин помнил только, как Хенджин смотрел на него с порога — и как через минуту они уже целовались, падая на диван, на пол, на кровать. Потом они лежали рядом, тяжело дыша, и Сынмин смотрел в потолок, чувствуя, как вина поднимается из груди, заполняет горло, не дает дышать. Хенджин рядом молчал — и это молчание было уже привычным, почти уютным, но сегодня оно давило. Хенджин приподнялся на локте, посмотрел на Сынмина. Ему померещилось, что сегодня Хенджин рассматривал его как-то по-особенному, долгим протяжным взглядом. — Идем, — наконец сказал он, протягивая руку. — В душ. Сынмин смотрел на его ладонь. Широкую, с длинными пальцами, которые только что сжимали его кожу. И почему-то именно этот жест — обычный, Хенджин всегда так делал, — сломал что-то внутри. — Чанбин сделал предложение, — выдохнул Сынмин. Рука Хенджина замерла в воздухе. На секунду — на одну бесконечную секунду — он не двигался. А потом медленно опустил руку, сел на край кровати, спиной к Сынмину. — Поздравляю, — сказал он. Голос был слишком ровным. Ответ автоответчика. Сынмин смотрел на его сгорбленную спину, на напряженные плечи, на пальцы, вцепившиеся в простынь. — Я еще не согласился, — вырвалось у него. Хенджин не обернулся. Сидел. Молчал так долго, что Сынмин перестал чувствовать свое тело. — Тогда зачем ты здесь? — наконец спросил Хенджин. Сынмин открыл рот — и не нашел слов. Хенджин поднялся. Прошел в ванную. Закрыл за собой дверь. Не хлопнул — просто закрыл. С тихим, вежливым щелчком. Сынмин сидел на кровати, сжимая в руках простыню, и чувствовал, как воздух уходит из легких. Он должен был встать. Пойти за ним. Сказать что-то. Объяснить. Но тело не слушалось. Он врастал в матрас, как камень в землю. А потом услышал шум воды — Хенджин включил душ. Сынмин вскочил. Натянул джинсы, схватил футболку, на ходу застегивая ширинку. Не глядя, выбежал из спальни, из коридора, из квартиры. Только на улице, в темноте, он остановился. Прислонился спиной к холодной стене и задышал так часто, будто все это время не дышал. В голове пульсировала одна мысль, тяжелая, мерзкая, невыносимая. «Что я делаю? Что я делаю с ними обоими? Что я делаю с собой?» Он закрыл глаза, осел на землю. И почувствовал, как по гортани движется обжигающая кислотой масса. *** НЕДЕЛЮ НАЗАД. ДОМ СЫНМИНА. Он сидел на краю ванны, сжимая в руках телефон, и смотрел на черный экран. Вода в кране капала. Монотонно. Бесконечно. Как счетчик, отсчитывающий то, что нельзя было остановить. Они с Чанбином только что выбирали дату. Листали календарь, улыбались, обсуждали: август, пока тепло и солнечно, или сентябрь с красивой датой? И Сынмин чувствовал, как грудь разрывается от этой лжи. Чанбин был таким счастливым. Таким уверенным. Он не знал. Что Сынмин был у Хенджина месяц назад, и на прошлой неделе, и два дня назад. Не знал, что Сынмин не мог спать, потому что перед глазами стояло лицо Хенджина. Который теперь смотрел на него иначе. Но продолжал открывать для него свою дверь раз за разом. Сынмин посмотрел на свою руку. Кольцо было на месте. Он не снимал его с того дня, как сказал «да». «Я сказал “да”, — напомнил он себе. — Я сказал “да”» И напоминал себе об этом каждый день. Или убеждал. «Кусок дерьма», — подумал он, жмурясь от бессилия. — «Ненавижу. Ненавижу себя за то, что с ним делаю. За то, что делаю с Чанбином. За то, что не могу жить без Джинни». Он сидел, сжимая телефон так, что костяшки побелели. В горле стоял ком, который нельзя было проглотить. Тело врастало в кафель, как камень в землю. Но пальцы сами открыли чат. «Нам нужно встретиться. В крайний раз». Палец завис над кнопкой отправки. Сынмин смотрел на эти слова, и они казались такими жалкими, такими лицемерными. Он каждый раз думал, что это последний. И каждый раз это было неправдой. Он нажал «отправить». Телефон успешно пиликнул. Сынмин посмотрел на экран. Сообщение было прочитано. Хенджин печатал ответ. Сынмин смотрел на три точки, которые пульсировали, как сердце, и не дышал. «Хорошо. Но ты исполняешь моё крайнее желание» Сынмин выдохнул. Не спрашивая, какое, ответил: «Хорошо» Он медленно выдохнул, с облегчением. Теперь он освободится от этого кокона из вины и страха, в который так плотно пеленал себя последние пол года. *** Говорят, агония — это действие, лихорадка, истошные звуки. Но Сынмин лежал тихо. Смирно. Как странное изваяние в склепе. Дни перестали иметь значение. А он все лежал на диване в гостиной, которую они считали своей. Свернувшись калачиком под пледом, когда-то принадлежавшем им обоим. Тот самый, клетчатый, который Хенджин расстелил на холме в их последний вечер. Сынмин не знал, зачем взял его. Плед пах Хенджином? Или ему только казалось? Он уже не мог отличить память от реальности. Он просто закрывал глаза и представлял, что ничего не случилось. Что Хенджин сейчас войдет, лениво растянется у него на коленях, замурлычет что-то нежное. Но Хенджин не входил. Тело била дрожь. Мелкая, частая. Она то отпускала на секунду, давая выдохнуть, то возвращалась с новой силой, выкручивая мышцы, заставляя зубы стучать. Сынмин сжимал в пальцах медальон. Держался за него как за последний оплот. Правило номер два. Он выполнял все правила. Даже теперь, когда они потеряли смысл. Даже теперь, когда Хенджин не появлялся уже который день. Лицо было мокрым, но слёзы кончились. Осталось только… ничего. Губы потрескались, язык прилипал к нёбу, но Сынмин не мог заставить себя встать и налить воды. Он вообще не мог ничего. Только лежать, смотреть в пустоту перед собой и звать. В который раз: — Джинни, — Голос прозвучал болезненно и чуждо. — Джинни, ты здесь? Тишина. Сынмин закрыл глаза. Он уже не ждал ответа. Он уже ничего не ждал. Но собирал силы, чтобы попробовать вновь. — Я здесь. Голос был таким тихим, что Сынмин сначала подумал — показалось. Открыл глаза. Хенджин стоял в проходе между гостиной и коридором, прислонившись плечом к косяку. Но он был не таким, как раньше. Его фигура мерцала, как старое телевидение, которое вот-вот выключится. Контуры то становились чёткими, то расплывались, смешиваясь с воздухом. Сынмин не мог понять — это его самого бьёт дрожь или Хенджин растворяется на глазах. — Ты плохо выглядишь, — сказал Хенджин тревожно. — Ты тоже, — ответил Сынмин. Губы не слушались. Хенджин оказался рядом, прямо напротив Сынмина. Тот чувствовал холод, который исходил от Джинни, — не леденящий ужас, который сковал его на кухне, когда Хенджин прыгнул на спину. Другой: мягкий, прохладный как утренний ветерок. — Тебе нужно поесть, — сказал Хенджин, глядя на его осунувшееся лицо, на бледные, потрескавшиеся губы. — Выпить воды. — Не хочу. — Минни… — Лучше бы я ушёл с тобой, — выдохнул Сынмин, и слова прозвучали как мольба об освобождении. Как то, что он понял давно, но только сейчас смог произнести. Хенджин замер. Его фигура дёрнулась, стала почти прозрачной, потом снова обрела очертания. Он опустился на колени перед диваном, и Сынмин увидел в его глазах страх. Не за себя. За него. — Не смей, — прошептал Хенджин, и голос его сорвался. — Не смей так говорить. Сынмин смотрел на него, и ему казалось, что если он сейчас закроет глаза, Хенджин исчезнет. — Я не хотел, — прошептал Сынмин и все же опустил отяжелевшие веки. — Я не хотел, чтобы ты уходил. — Знаю, — так же тихо ответил Хенджин. Он наклонился. Его губы коснулись лба Сынмина ледяным почти невесомым покалыванием. А когда открыл глаза — Хенджина не было. Сынмин сел. Тело не слушалось, дрожь усилилась, но он заставил себя встать. Плед упал на пол. — Джинни? — он шагнул в коридор. Пусто. Он пошёл быстрее. В спальню — никого. Заглянул под кровать, распахнул шкаф. В кабинет — нет. В ванную — только капающий кран, который никто так и не починил. — Джинни! — крикнул он, и голос его сорвался. — Джинни, вернись! Я не хотел! Вернись! Никто не ответил. Сынмин замер посреди коридора. Дыхание вырывалось с хрипом, сердце колотилось где-то в горле. Он медленно огляделся. Пустой коридор. Пустая квартира. Пустая жизнь. Хенджин ушёл. Сынмин стоял, чувствуя, как дрожь сходит на нет, оставляя после себя только гулкую пустоту. Тело больше не врастало в пол — оно стало невесомым, чужим, будто он сам был призраком, который забыл, как исчезать. Он оделся быстро, механически. Не глядя натянул джинсы, свитер, куртку. Нашёл ключи от машины Чанбина на тумбочке. Вышел из дома. На улице было темно. Сынмин не знал, вечер сейчас, ночь или ранее утро, сколько времени прошло, сколько он пролежал на диване. Всё смешалось в одну бесконечную, мучительно тянущуюся сцену. Он сел в машину, завёл двигатель и просто вдавил педаль газа. Сынмин не помнил дороги. Просто оказался на их холме, вышел из машины. Подошел к краю, где они сидели в тот вечер. Пледа не было. Звёзд не было. Только холодный ветер и город внизу, мерцающий чужими огнями. Пусто. Хенджина здесь не было. Кладбище встретило его тишиной. Сынмин шёл между могилами, не глядя на надгробия, пока не остановился у свежего холмика. Здесь похоронили Хенджина. Здесь Сынмина назвали «однокурсником». Он стоял, сжимая медальон, и ждал. Ничего не произошло. Пусто. Сынмин никогда не был здесь после того дня, но он узнал этот перекресток сразу: чёрные следы шин на асфальте, помятый отбойник, свежие царапины на столбе освещения. Всё как в новостях. Он заглушил двигатель, вышел из машины. И увидел её. Его Audi. Чёрная, блестящая, целая. Стояла посреди пустынного перекрестка, как будто просто заглохла. Ничего не случилось. Как будто Хенджин просто ожидал эвакуатор. Сынмин подошёл ближе. Заглянул внутрь. Хенджин сидел за рулём. Голова откинута на подголовник, глаза закрыты, руки расслабленно лежат на коленях. Он спал. Или был мёртв. Или это был не он, а только его отражение, застывшее в стекле, как кадр из фильма, который никогда не выходил в прокат. Сынмин протянул руку. Пальцы коснулись стекла — холодного, гладкого. Он хотел открыть дверь. Хотел коснуться его лица. Хотел сказать всё, что не успел. Но не мог. Не мог пошевелиться. Тело снова врастало в землю, как камень, как дерево, как всё, что остаётся на месте под собственной тяжестью. Он смотрел на Хенджина через стекло. На его спокойное лицо. На тени, которые ложились на скулы. На губы, которые когда-то шептали: «Я же обещал быть твоим хилером». — Я люблю тебя, детка, — прошептал Сынмин вслух. — Любил всегда. Хенджин не ответил. Сынмин закрыл глаза. И земля ушла у него из-под ног. Он не чувствовал, как асфальт ударил по коленям, по ладоням, по лицу. Не чувствовал, как кто-то кричит вдалеке, как хлопает дверца машины, как чужие руки переворачивают его на спину. Только холод. И темнота. И тишина. А потом — ничего.