Где кончается миф

Свет медленно пробирался сквозь шторы — мягкий, утренний, ещё холодный, будто неуверенный в собственном приходе. Слышался слабый шелест ветра за окном, и редкие капли ещё моросили по подоконнику после ночного дождя. Комната Ханны была окутана полумраком и теплом — тем особенным, когда не хочется вставать, когда всё кажется замершим. Но что-то было не так. Точнее — кто-то. Ханна нахмурилась, чуть шевельнулась и тут же почувствовала: к ней кто-то прижимается. Обнимает. Тёплая рука лежала у неё на талии, дыхание касалось шеи. Она резко распахнула глаза… и осознала. Элиза. Рид. В её постели. Всё ещё спит, дышит ровно, лицо расслаблено, а пряди каштановых волос чуть растрепаны. Она выглядела спокойно, почти безмятежно, и при этом уверенно — как будто так и должно быть. — Чёрт, — выдохнула Ханна и чуть подалась вперёд, пытаясь аккуратно выскользнуть из её объятий. Но Элиза только крепче прижалась, всё ещё сонно, но уже с хитрющей полуулыбкой. — Элиза… — зашипела Ханна. — Что вы вообще тут делаете? — Уже прогоняешь? — хрипло, всё ещё с сиплой сонной усмешкой, прошептала Элиза, приоткрывая глаза. — Как грубо, Дрейк. Ханна фыркнула, отстраняясь на подушке, и взглянула на неё из-под лба. — Вы свалились сюда, как кошка, и теперь растянулись у меня в кровати, как будто так и надо. Это нормально? — Абсолютно, — с невинным видом отозвалась Элиза. И прежде чем Ханна успела что-то добавить, Элиза наклонилась вперёд… и коснулась её губ. Тепло. Мягко. Почти буднично, будто они так просыпались каждое утро. Ханна моргнула — удивлённо, ошарашенно — но не отстранилась. А потом фыркнула: — Вы — безумная. Знаете это? — Стоит признать, что ты не первая, кто так говорит, — усмехнулась Элиза и откинулась на подушку, а затем медленно поднялась, потянувшись и зевнув. Ханна села на кровати, натянув на себя край пледа, и наблюдала за ней. — И… что теперь? Собрались так вот и остаться? — К сожалению, нет. — Элиза посмотрела на часы. — Мне нужно домой. Принять душ, переодеться… ты ведь знаешь, я девушка с репутацией. Учительница, в конце концов. — А как вы собираетесь… уйти? — Ханна вскинула брови. — Моя мама дома, между прочим. Вдруг вы наткнётесь? Элиза в ответ прищурилась и усмехнулась, двигаясь к окну. — О, Ханна, дорогая. Ты уже забыла, как я сюда попала? — …чёрт, — прошептала Ханна, уже начиная понимать. — Всё через то же самое окно. — Элиза распахнула створку и выглянула наружу. Улица была ещё влажной, но утро уже вступало в силу. — И уйду тем же маршрутом. Не волнуйся — я не спалюсь. — Вы же… можете упасть. — Не могу, — отозвалась Элиза, уже перекидывая ногу через подоконник. — Никогда ничего себе не ломала. И вряд ли сломаю. Я… устойчивая. Она подмигнула, и прежде чем Ханна смогла что-то возразить, ловко спрыгнула вниз. Никакого громкого удара, никакого хлопка — Элиза приземлилась как-то слишком мягко. Почти бесшумно. Грациозно. Ханна подскочила к окну, схватившись за раму. Она выглянула — но Элиза уже отбежала на несколько метров, оглянулась, улыбнулась ей — и скрылась в направлении небольшого леса за домом, откуда пришла ночью. — Кто ты вообще такая?.. — прошептала Ханна, замерев. Но в груди у неё было странное, покалывающее чувство. Опасности. Интриги. И чего-то… волнующего. Ханна ещё с минуту стояла у окна, вглядываясь в ту сторону, куда скрылась Элиза. Её силуэт уже давно исчез среди деревьев, но в голове Ханны всё ещё крутились последние слова, её улыбка, лёгкость, с которой она спрыгнула и растворилась в утреннем воздухе. И это ощущение… будто за ней наблюдают даже сейчас. Сделав глубокий вдох, она выпрямилась, сжала раму окна, прикрыла его и тут же направилась в ванную. Свет резанул глаза, когда она включила лампу, а отражение в зеркале заставило скривиться. Взъерошенные волосы, лёгкие следы усталости под глазами, рубашка чуть перекошена. Она фыркнула и встряхнула головой. — Спасибо, мисс Рид, за беспокойную ночь, — пробурчала себе под нос, включая кран. Пока холодная вода стекала по её щекам и шее, Ханна постепенно приходила в себя. Отчасти — от сна, но больше — от всего происходящего. «Она в моей комнате. Она в моей жизни. И она что-то скрывает. Да она… какая-то неправильная. И я всё больше хочу знать, какая именно.» Собрав волосы в небрежный хвост, она быстро переоделась. Надела тёмную свободную толстовку с капюшоном, сверху — свою верную чёрную кожанку. Штаны — мягкие, чуть мешковатые, не сковывающие движения. Чёрные кеды с уже слегка сбитыми носками. Простой и проверенный образ. Никакой утончённости. Просто — Ханна. Застёгивая куртку на ходу, она спустилась по лестнице, пробормотав матери пару слов про школу и не дождавшись ответа, вылетела за дверь. Утренняя прохлада ударила в лицо — бодро, но без злобы. Было ясно, но воздух всё ещё хранил туманную, сыроватую свежесть. Ноябрь только набирал силу. Её байк стоял там, где и должен — у края подъезда, гордо и надёжно, как будто ничего странного и не происходило. Ханна уже потянулась за шлемом… И вдруг услышала знакомое урчание мотора. Серебристый «Мерседес» плавно свернул на её улицу, отражая в кузове холодный свет. Подкатил к обочине перед самым её домом и замер. Окно со стороны водителя опустилось, и оттуда выглянула Элиза. Сегодня она была в светлом пальто, волосы собраны, взгляд — живой и хищный. — Подбросить? — с улыбкой крикнула она. — Всё равно по пути. Ханна вздохнула и, не поворачиваясь, надела шлем. — Спасибо, но я на двух колёсах. И мне так лучше. — Она поправила ремешок и обернулась, приподняв бровь. — А то вдруг вы снова в мою комнату через окно полезете, если я соглашусь. Элиза хохотнула, прикрыв губы ладонью. — Ну, тогда жди, пока я прилечу на метле. — Лучше уж вы сядьте на неё и улетите, — язвительно бросила Ханна и, встав на байк, повернула ключ в зажигании. Мотор взревел, и она коротко кивнула Элизе, прежде чем рвануть с места. Но в зеркале заднего вида она всё же ещё раз мельком взглянула на машину. Элиза продолжала сидеть, чуть склонив голову, с тем самым лёгким, дразнящим выражением. Ханна рванула с места с отчётливым ревом мотора — звук прорезал утреннюю тишину, вспугнув воробьёв, сидящих на проводах. Байк вздрогнул под ней, как живой, и сорвался вперёд, будто ждал этого всю ночь. Асфальт под колёсами казался гладким, но каждая кочка, каждый поворот ощущались — остро, ярко, как будто весь мир обострился до предела. Ханна прижалась к рулю, ветер резко ударил в лицо, заставляя щёки покраснеть, а глаза — щуриться. Сердце колотилось не от страха, а от адреналина, от желания вырваться, от всего, что копилось внутри последние сутки. Ей нужно было это чувство — свободы, скорости, полного контроля… хотя бы на пару минут. Но в зеркале заднего вида всё равно мелькал знакомый силуэт. Серебристый «Мерседес» Гладкий, тихий, как призрак. Но не отставал ни на метр. — Ну конечно, — пробормотала Ханна и стиснула руль крепче. Она прибавила газу. Дома начали мелькать быстрее. Узкие жилые улочки Окфилда вытянулись лентой, переходя в просторную дорогу, ведущую к окраине — туда, где начиналась школьная трасса. В этот час она была почти пустой: только редкие машины учителей или старшеклассников с правами, направляющихся к школе. Ханна гнала — быстрее, чем обычно. Повороты входили под острым углом, и резина с лёгким визгом цеплялась за влажный асфальт. Где-то по обочине шелестел туман — лёгкий, белый, как пар от дыхания. Над кронами деревьев, что тянулись вдоль дороги, небо было серым, с редкими прорезями света. Солнце едва поднималось, разрывая облака мягкими, золотистыми краями, и всё вокруг казалось не совсем реальным. Ханна чувствовала, как прохлада пробирается под куртку, но это только подстёгивало её. — Ну давай, — выдохнула она, выжимая из байка ещё больше. И всё равно — Элиза не отставала. «Мерседес» шёл за ней с пугающей стабильностью, будто был приклеен к асфальту, будто не просто ехал, а следил. Даже на виражах он не сбавлял скорость. Элиза явно умела водить. — Конечно. А что я вообще ожидала? — Ханна фыркнула в шлем, перекрикивая ветер. Впереди дорога сделала длинный пологий поворот вправо — как раз перед развилкой к школе. Слева лежало озеро, покрытое молочной пеленой тумана, справа — небольшой склон, утопающий в оголённых деревьях. Окфилд был красив в эту пору, по-своему. Мрачноватый, тихий, словно вымерший… но с характером. Ханна сбавила скорость, чтобы подойти к повороту, а Элиза — снова не отставала, словно уже привыкла держаться рядом. Они вдвоём вынырнули из поворота как тени — чёрный байк и серебристая машина, будто два охотника, мчащиеся по утреннему лесу. И как только показалась школа вдали — бетонное здание среди облетевших клёнов — Ханна вдруг ощутила странное… возбуждение? Предвкушение? Она не знала, что ждёт дальше, но знала, что эта поездка — не просто путь в школу. Это что-то большее. Что-то, что уже нельзя было остановить. Ханна закатила байк на парковку, соскочила с сиденья и сняла шлем, встряхивая волосы. Ветер чуть тронул её щеки, и, несмотря на прохладу, лицо Ханны светилось — не от холода, от чего-то другого. Или от кого-то. У школьной стены уже стояли её друзья: Оливер, Джейк, Саманта и Рейчел — как всегда шумная четвёрка, обсуждающая последние школьные сплетни и домашку, которую опять никто не сделал. — Ну вот и снова они, — протянул Оливер, прищурившись. — Двойной налёт на парковку: байкерша и её загадочная училка на Мерсе. Кино. — Только без этого, пожалуйста, — усмехнулась Саманта, подталкивая Джейка локтем. — Ты видел, как она едет? Как тень. Я бы уже перевернулась где-то в кювете. — Она точно не из нашего века, — вставила Рейчел, широко улыбаясь. — Видела, как она на неё смотрит? Как будто Ханна — единственная причина, по которой этот Мерседес каждое утро выкатывается из подземного логова. Ханна закатила глаза, но на губах расползлась невольная улыбка. — Серьёзно, вы когда-нибудь замолкаете? — Только когда Элиза Рид войдёт в класс и проклянёт нас взглядом, — прошептал Джейк театральным шёпотом, делая вид, что прячется за Саманту. В этот момент из серебристого «Мерседеса» с безупречным, почти хищным грациозным движением вышла Элиза. Она была в светлом пальто, приталенном и строгом, словно вырезанном по её силуэту. Волосы — идеально уложенные. В руках — папка с какими-то бумагами. Она кинула короткий, молчаливый взгляд на компанию Ханны и на саму Ханну — тёплый, едва заметный, но напряжённо внимательный. А потом чуть улыбнулась. И кивнула. Ханна — не сразу, но ответила тем же. — Вот это да, — протянула Саманта с округлившимися глазами. — Она тебе только что… УЛЫБНУЛАСЬ! И КИВНУЛА! — Это был кивок обречённости. Типа «увидимся на вечере откровений», — ехидно заметил Оливер, по-прежнему опершись на Рейчел. — Надо было нам взять попкорн. Это лучше любого сериала, — добавила Рейчел, криво улыбаясь. Ханна только молча скинула на них взгляд из-под чёлки, на лице играла полуулыбка. Но внутри — всё бурлило. Она понятия не имела, как эта странная история с Элизой будет развиваться дальше, но в одном была уверена точно: с такой компанией ей не дадут забыть ни одного момента. — Пошли, пока не опоздали, — бросила она, поправляя кожанку и закидывая рюкзак на плечо. — Ты ведущая, Ханна. Мы просто ходим фоном, — фыркнул Джейк, и вся компания, смеясь и переговариваясь, направилась в здание школы. Уроки в тот день шли как-то особенно медленно. Ханна сидела за партой, прислонившись к холодному пластиковому стулу, и то и дело терла виски. В голове будто гудел невидимый рой — пульсирующая боль нарастала, и даже лёгкий шум за окном раздражал. Учителя сменялись, как декорации в театре, но слова летели мимо ушей. Она слышала только отдельные обрывки: — «…параграф двадцать второй, не забудьте…» — «…реакция осаждения — важнейший процесс…» — «…на следующей неделе контрольная…» Друзья Ханны — Оливер, Саманта, Джейк и Рейчел — не унывали. Оливер хихикал с Рейчел над тем, как Джейк лихорадочно списывал биохимию у Саманты. Саманта, впрочем, не возражала, лишь вздыхала и шептала с лёгкой насмешкой: — «Если ты опять сдашь хуже меня, я больше не буду тебя спасать.» В коридорах было шумно, пахло кофе из автоматов, бумагой, зимними куртками и лёгким дождем, что всё ещё моросил с утра. В перерывах между уроками они сели на подоконник второго этажа и лениво обсуждали, кто что будет делать вечером. — Слушай, — обратился Оливер к Ханне, — а поехали сегодня вечером на парковку у кинотеатра? Там сейчас пусто, зато поностальгировать можно. Как в прошлом году — только мы и немного света. Рейчел поддержала: — Да, без всех этих новых. Мы с Джейком даже музон возьмём — устроим мини-пати. — Мини-пати на холодной парковке? — хрипло фыркнула Ханна, едва заметно дёрнув плечом. — Нет, спасибо. У меня голова раскалывается. — Ага-ага, — протянул Джейк, хитро прищурившись. — Головная боль по имени Элиза Рид? Саманта прыснула: — Симптомы понятны — жара, головная боль, учащённое сердцебиение. Опасный диагноз, доктор Джейк. Ханна прикусила губу и чуть скривилась, но слабо улыбнулась. — Вы — идиоты, — сказала она устало, но беззлобно. Они уже стояли у раздевалок, натягивали куртки, перекидывались рюкзаками через плечо. — Ну что ж, если передумаешь — ты знаешь, где нас искать, — подмигнул Оливер. — Не забудь взять тёплый шарф, не то Элиза будет недовольна. Ханна махнула рукой, не удостоив его ответом. Она вышла на улицу одна, к своему мотоциклу. Дождь почти прекратился, но в воздухе стояла серая вуаль влаги. Байк стоял, как и всегда, надёжно укутанный в чёрный чехол. Она убрала его, застегнула куртку на все пуговицы, натянула капюшон и надела перчатки. Села, повернула ключ зажигания — мотор взревел, и гудение в голове будто усилилось. Ханна ехала медленно, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть. Горло ныло, и каждое дыхание казалось чуть горячее обычного. Она прижалась к рулю, пытаясь сосредоточиться на дороге. Её трясло — не от страха, не от мыслей, а от чего-то, что словно жгло изнутри. Серое небо над Окфилдом нависало тяжёлым сводом. Деревья были голыми, мокрые тротуары отражали тусклый свет фонарей. Мимо проезжали машины, но она не замечала их. Только шум ветра в шлеме и вибрация от байка под ней. Когда она добралась до дома, выдохнула и заглушила двигатель. Дом казался особенно тихим. Она знала, что мать уехала — и от этого было чуть легче. Сняв шлем, Ханна прошла в дом, зябко кутаясь в кожанку. Она чувствовала, как всё внутри стягивается от усталости и болезни. Вечер только начинался, но для неё уже наступала ночь. Ханна еле добралась до своей комнаты. Каждое движение давалось с трудом — будто в теле кто-то включил замедленную съёмку. Куртку она сбросила прямо у входа, ботинки стянула почти на ощупь, оставив их криво у стены. Всё внутри горело: голова пульсировала, щёки вспыхнули жаром, а кожа покрылась испариной. Она добралась до кровати, не раздевшись до конца, просто упала на одеяло, натянув его на себя как могла. В горле першило, в груди стоял тупой жар, который не отпускал. Мир стал липким, будто сотканным из марли — мутный, гудящий, бесформенный. Сквозь пелену сна она слышала, как часы на стене тихо тикают, как где-то завывает ветер. Иногда казалось, что по комнате кто-то ходит. Но Ханна не могла поднять голову — даже глаза открывались с трудом. Сны, как вата, окутывали её, унося то в лес, то на школьную парковку, то вдруг в кабинет истории, где Элиза стояла слишком близко и смотрела в глаза так долго, что у Ханны сбивалось дыхание… …в какой-то момент экран телефона вспыхнул. Глухой виброзвонок пробился сквозь туман жара. Ханна с усилием приоткрыла глаза, повернулась на бок и дотянулась до телефона, который валялся на полу у кровати. Сообщение. От: Элиза Рид «Что случилось?» Пальцы дрожали. Ханна набрала короткое сообщение, не в силах придумать ничего умного. «Заболела. Температура. Сплю.» Она едва отправила его и уронила телефон обратно. Лоб раскалывался, а в висках било, будто внутри кто-то стучал молоточком. Она зарылась в подушку, и сон тут же потянул обратно в мутную бездну, где всё плавало и кружилось. Через минуту — или час, она уже не знала — экран вспыхнул снова. Элиза Рид: «Я еду.» Ханна не ответила. Она даже не могла подумать — её сознание ускользало, уходило в темноту, пока тело дрожало под пледом. Только одна последняя мысль пробежала по голове перед тем, как её накрыло окончательно: «Только бы мама не вернулась раньше Элизы» И с этой мыслью она погрузилась в глубокий, тяжёлый сон, не зная, что к её дому уже мчится серебристый «Мерседес», разрезая слякотные улицы Окфилда. Серебристый «Мерседес» медленно свернул с главной дороги, плавно замедлившись у поворота к дому Дрейков. Ветер шевелил редкие листья на деревьях — ноябрь с каждым днём становился всё хмурым. Туман стелился по земле, обволакивая дома, тротуары и подъезды, словно тишина сама сползала на город. Элиза не подъехала вплотную к дому. Она остановилась чуть поодаль — как обычно. В её движениях не было суеты, только уверенность. Пальцы убрали прядь волос из лица, взгляд скользнул по окнам Ханны. Там горел тусклый свет, будто из лампы ночника. Она открыла дверь, вышла из машины, обошла по тротуару, стараясь не шуметь. Тёмные кеды тихо ступали по мокрому асфальту. Подойдя к знакомой стене, она с лёгкостью и грацией, словно кошка, ухватилась за водосточную трубу и полезла вверх. Всё тело двигалось как отточенный механизм — будто делала это уже не в первый раз. Окно спальни Ханны оказалось приоткрытым. Элиза, забравшись на подоконник, криво усмехнулась и буркнула почти шёпотом: — Ты опять оставила окно открытым, Дрейк… Она ловко скользнула внутрь и, ступив внутрь спальни, мягко притворила окно, чтобы не сквозило. В комнате стояла полутемнота — лишь тусклый свет ночника на тумбочке озарял лицо спящей девушки. На лбу у Ханны лежала влажная прядь волос. Щёки пылали, губы были сухими и чуть приоткрыты. Элиза подошла ближе, опустилась на край кровати. Несколько секунд просто смотрела — в её взгляде было и беспокойство, и что-то нежное, почти ранимое. Она протянула руку и осторожно коснулась лба Ханны. Лоб был обжигающе горячим. — Вот упрямая ты всё-таки… — тихо прошептала Элиза. Сняв с себя пальто, она закатала рукава рубашки. На запястье проступила тонкая цепочка браслета с камнем — какой-то древний символ, давно забытый. Элиза положила ладонь на лоб Ханны, другой — едва касаясь, на солнечное сплетение. В её дыхании не было ни малейшего волнения. Закрыв глаза, она сосредоточилась. Из ладоней будто исходило еле заметное тепло — мягкое, густое, будто успокаивающее. Комната будто затаила дыхание. Ткань реальности сместилась, сделалась плотнее, тише. Воздух уплотнился, и даже ночной шум улицы словно исчез. Тело Ханны немного дёрнулось. Она прерывисто выдохнула — дыхание стало ровнее, лоб больше не обжигал. Щёки ещё были румяными, но жар уходил — медленно, будто его вытягивали, как яд. Элиза продолжала молча, взгляд её был сосредоточен, в нём сквозила древняя уверенность — такая, что невозможно было бы объяснить просто медициной или логикой. Наконец, Элиза убрала руки и тихо вздохнула. С минуту просто сидела рядом, глядя на Ханну, которая немного повернулась на бок, уткнувшись щекой в подушку. На губах Ханны появилась почти детская, бессознательная улыбка. — Всё будет хорошо, — тихо сказала Элиза, уже не надеясь, что её услышат. — Я с тобой, упрямая девчонка. Она медленно поднялась с края кровати, окинула взглядом комнату, будто проверяя, всё ли на своих местах, и снова посмотрела на Ханну. Та спала глубоко, ровно дыша, лицо её стало спокойным, как будто всё, что тревожило, растворилось в темноте и тепле. Элиза не двинулась сразу. Несколько долгих секунд она стояла, будто решая — остаться или уйти. Потом, тихо вздохнув, откинула покрывало с другой стороны кровати и осторожно легла рядом, стараясь не разбудить девушку. Матрас чуть пружинисто просел под её телом, и она замерла — полулёжа на боку, лицом к Ханне. Тишина стала густой, почти зримой. Лишь дыхание Ханны — мягкое, мерное — наполняло пространство. Элиза медленно, с едва заметным колебанием, протянула руку и обняла девушку, прижав к себе — бережно, словно боялась нарушить покой. Её ладонь легла на талию Ханны, пальцы осторожно коснулись ткани толстовки. Ханна, даже не просыпаясь, инстинктивно прижалась ближе, уткнувшись носом в плечо Элизы. Тепло тел охватило обеих — в нём не было ничего поспешного или дерзкого, только молчаливая потребность быть рядом. Элиза закрыла глаза. Её лицо было спокойно, но в уголках губ затаилась лёгкая, почти невидимая улыбка. Она слушала, как бьётся сердце Ханны — ровно, уверенно. И её собственное замедлилось, подстроилось. За окном небосвод начинал окрашиваться в стальные тона. Туман ещё не рассеялся, но где-то за деревьями, вдалеке, рассвет уже набирал силу. Сквозь щель в занавеске в комнату просочился холодный блеклый свет нового дня, ложась тонкой линией на подушку. В этой полоске света две фигуры лежали рядом, плотно прижавшись друг к другу, будто оберегая не только себя, но и ту хрупкую тишину, что держалась между ними. Утро пришло не спеша, и Ханна лежала в полусне, чувствуя тяжесть в теле и туман в голове. Комната была наполовину погружена в мягкий серый свет, а за окном слышался едва уловимый шум ветра. Щелчок дверной ручки нарушил эту зыбкую тишину. Дверь распахнулась, и на пороге появилась мама. Её шаги были уверенными, но осторожными, и уже через пару секунд она оказалась рядом с кроватью. — Ханн, вставай… — начала она, но, склонившись, заметила бледность и усталый взгляд дочери. В её голосе тут же появилось мягкое, но беспокойное тепло: — Оставайся дома сегодня. Я оставила таблетки на кухне, не забудь. И чай заваришь. Ханна резко распахнула глаза, сердце мгновенно ускорилось. Паника врезалась в сознание — в голове тут же мелькнула мысль о том, что мама может заметить… кое-кого. Она метнула быстрый взгляд в сторону окна, в угол комнаты, в кресло… Но комната выглядела пустой. — М-м… ладно… — пробормотала она, пытаясь скрыть напряжение. Мама выпрямилась, ещё раз окинула дочь взглядом, тихо вздохнула и вышла, аккуратно прикрыв дверь. Щёлк — замок закрылся, и тишина снова воцарилась. Ханна выдохнула, но тут же её глаза округлились: из-за шкафа, прямо из тени, словно ниоткуда, появилась Элиза. Она вышла так плавно, будто всё это время была частью комнаты. — Доброе утро, — с лёгкой усмешкой произнесла она, будто не замечая, что только что едва не была обнаружена. — Ты что, с ума сошла?! — прошипела Ханна, хватая подушку, как будто собиралась кинуть в неё. — Ты могла… она могла… Элиза тихо рассмеялась, и в этом смехе было что-то нарочито беззаботное. — Могла, но не заметила. Видишь? Я умею быть тихой. — Это не смешно, — Ханна закатила глаза, но всё ещё ощущала, как внутри у неё неприятно ёкает от пережитого напряжения. Элиза чуть наклонила голову, её улыбка стала шире. — А мне смешно. Ты утром такая… мило взъерошенная. Ханна только тяжело выдохнула и натянула одеяло до самого подбородка, чувствуя, как от температуры ломит всё тело, но и как эта наглая женщина каким-то образом умудряется выбивать её из привычного равновесия. Элиза, всё ещё стоя в нескольких шагах от кровати, облокотилась на спинку стула, скрестив руки на груди. Её прищуренные глаза внимательно скользнули по лицу Ханны, словно она пыталась прочитать не только её состояние, но и все мысли, что крутились в голове. — Ну, как ты себя чувствуешь? — спросила она мягким, но цепким голосом. Ханна вздохнула, откинулась глубже на подушки, чувствуя, как приятная прохлада наволочки касается затылка. Затем, почти с вызовом, подтянула одеяло до самого подбородка, будто ставя между собой и Элизой символическую преграду. — Знаешь… из-за тебя моё сердце в пятки уходит, — произнесла она усталым, но колким тоном. Уголки губ Элизы дрогнули, и в следующее мгновение она тихо, но искренне рассмеялась. Этот смех был низким, бархатным, и почему-то отчётливо пробрал Ханну до мурашек. — Это ведь не так уж плохо, правда? — поддразнила она, чуть склонив голову набок. Ханна, закатив глаза, притворно буркнула: — Очень смешно. Потом, на секунду задумавшись, прищурилась: — А тебе вообще не нужно ехать на уроки? Или ты решила, что моя температура важнее истории? Элиза медленно распрямилась, отошла от стула и подошла ближе, останавливаясь прямо у края кровати. — Я сказала, что меня сегодня не будет, — в её голосе скользнула лениво-хищная нотка. — Так что можешь не беспокоиться, я твой личный надсмотрщик на весь день. Ханна чуть приподняла бровь. — Надсмотрщик? Это ты так заботу называешь? — Как хочешь, так и называй, — ухмыльнулась Элиза. — Главное, что я здесь, а у тебя нет шанса от меня избавиться. Ханна, уже устроившись поудобнее под одеялом, приподняла одну бровь и с насмешкой протянула: — Значит, целый день со мной… Отлично. Прямо мечта любой больной девушки — чтобы рядом торчала навязчивая учительница, которая не умеет сидеть на месте. Элиза, стоявшая у кровати, чуть наклонилась вперёд, опираясь ладонями о край матраса. Её глаза сверкнули озорством. — Ну, прости, что я не твой идеальный образ медсестры. Могу надеть халат, если это облегчит твоё страдание. Ханна фыркнула. — Да на тебе этот халат долго не продержится. Учитывая твои привычки влезать в окна, он, скорее всего, порвётся в первый же день. Элиза сделала вид, что обиделась, приложив ладонь к груди: — Оу, удар ниже пояса. Ладно, раз ты такая язва, пойду хотя бы накормлю тебя, чтобы у тебя было больше сил меня оскорблять. Не дождавшись ответа, она развернулась и почти бесшумно вышла из комнаты. Ханна проводила её взглядом, чуть прищурившись — в голове вертелась мысль, что эта женщина явно привыкла действовать так, будто весь мир ей подчиняется. Минут через десять дверь снова открылась, и Элиза вернулась, держа в руках поднос. На нём был дымящийся бульон, кусок тёплого хлеба и кружка чая, от которого поднимался аромат мяты и лимона. Рядом аккуратно лежали таблетки в блистере. — Та-даам, — театрально произнесла она, ставя поднос на прикроватную тумбочку. — Мой эксклюзивный сервис: еда, напитки и лекарства. Всё включено, чаевые приветствуются. Ханна с ухмылкой посмотрела на поднос, потом на Элизу. — Ага, только скажи честно: ты так заботишься или просто хочешь, чтобы я быстрее встала на ноги, и мы снова начали гонять по парковке? — Почему бы и нет? — усмехнулась Элиза. — Но пока ты в таком виде, максимум — это гонка за тем, кто быстрее доест суп. Ханна закатила глаза, но взяла ложку. — Ладно… Только учти, если он невкусный, я скажу. — Скажешь — получишь двойную порцию, — парировала Элиза, садясь в кресло и наблюдая, как Ханна ест. С утра и до самого вечера комната Ханны наполнилась мягким, приглушённым уютом, в котором странным образом смешались запах мяты из кружки остывающего чая, тихое потрескивание дождя за окном и редкое, ленивое постукивание капель по подоконнику. Ханна лежала на кровати, закутавшись в одеяло, с телефоном в руках, а Элиза устроилась в кресле у окна, полубоком, с одной ногой, закинутой на подлокотник, и то и дело вертела в пальцах маленький брелок, явно из тех, что носишь просто потому, что он дорог сердцу, а не потому, что нужен. Они говорили обо всём и ни о чём: вспоминали случайных одноклассников, обсуждали, кто в школе больше всех раздражает, спорили о том, какая музыка лучше для поездки по шоссе ночью — рок или джаз. Элиза то поддразнивала Ханну, то всерьёз спорила с ней о мелочах, а Ханна отвечала едким сарказмом, но при этом не могла удержаться от улыбки. Периодически Элиза вставала, чтобы принести что-то ещё — то печенье, то ещё одну кружку чая, то старый плед, найденный в какой-то из кладовок. Ханна ворчала, что «она же не старушка, чтобы её так опекали», но всё же поджимала ноги под себя и принимала очередной принесённый уют. Часам к пяти, когда дождь начал стихать, Ханна уже чувствовала, что лихорадка отступает, но усталость всё ещё висела на плечах. Она откинулась на подушки, разглядывая Элизу, которая беззаботно устроилась на полу, прислонившись спиной к кровати, и листала что-то на своём телефоне. — Слушай, — вдруг сказала Ханна, слегка нахмурившись, — а почему ты вообще со мной возишься? Элиза подняла взгляд, задержала его на Ханне, словно решая, ответить ли прямо или снова уйти в шутку. Уголки её губ медленно поползли вверх, появилось то самое фирменное выражение — смесь насмешки и чего-то более тёплого, почти нежного. — Потому что мне скучно, — протянула она, в голосе звучала ирония, но глаза выдавали, что это не вся правда. — И, может быть… я просто люблю наблюдать, как ты закатываешь глаза, когда я делаю что-то, что тебе нравится, но ты не хочешь в этом признаться. Ханна фыркнула, но щеки её слегка порозовели. — Ты невозможная. — Я знаю, — без тени смущения кивнула Элиза, снова опершись о кровать. — Но, как видишь, это работает. Элиза сидела в кресле, чуть повернувшись к Ханне, и лениво перебирала пальцами кисточку на пледе, который лежал на подлокотнике. Лицо у неё было расслабленным, но в глазах — тот внимательный, почти пронизывающий взгляд, от которого Ханна то раздражалась, то ловила себя на том, что сердце бьётся чуть быстрее. — Ну что, как ты себя чувствуешь? — тихо спросила Элиза, наклонив голову набок. Голос её прозвучал мягко, без привычной издёвки, но с едва заметной ноткой заботы. Ханна глубоко вдохнула и откинулась на подушки, прикрывшись одеялом почти до подбородка. — Нормально… — ответила она спокойно, но с тем ленивым тоном, который используют люди, когда говорить много сил нет. — Температура вроде упала. Элиза чуть кивнула, изучая её лицо, как будто пытаясь понять, врёт ли Ханна или действительно стало легче. Потом усмехнулась уголком губ и, будто между делом, заметила: — Кстати… твоя мама скоро приедет. Ханна вздрогнула, глаза тут же распахнулись чуть шире. Она села ровнее, словно только что забыла про своё «нормально». — А ты… — в голосе проскользнула нотка волнения, — ты останешься?.. Уголки губ Элизы медленно поползли вверх, и в её взгляде заискрился озорной огонёк. — А что, ты боишься, что без меня тут скучно станет? — поддела она, чуть приподняв брови. Ханна закатила глаза, но слишком уж поспешно. — Я просто… спрашиваю, — буркнула она, но голос звучал неубедительно. Элиза чуть подалась вперёд, облокотилась на колено и, понизив голос до почти заговорщицкого, произнесла: — Ладно, не переживай. Останусь. Ханна попыталась скрыть облегчение за показным безразличием, но у неё вышло не слишком убедительно, и Элиза это заметила — по мягкой тени улыбки на её лице было понятно, что она наслаждается этой маленькой победой. Мама хлопнула входной дверью — звук разнёсся по всему дому. Почти сразу из коридора послышался её голос: — Ханна! Ну как ты там, доченька? Жива? — тон был заботливый, но громкий, как будто она собиралась перекричать стиральную машину, которой в доме даже не было. Ханна едва успела повернуться к Элизе, как по лицу у неё пробежала паника. — Чёрт… — прошептала она. — Она уже в доме. Элиза, напротив, выглядела так, словно это вовсе не катастрофа, а начало увлекательного квеста. Она лениво облокотилась на спинку кровати и с тёплым интересом посмотрела на Ханну: — Ну, где тут у вас пункт «срочная эвакуация любовниц»? — Ты не любовница! — прошипела Ханна, но оттого, что сказала это слишком тихо, и сама запуталась — в голосе это прозвучало как оправдание. Снизу снова донёсся мамин голос: — Я поднимаюсь! Ханна вцепилась в подушку. — Куда я тебя спрячу?! В шкаф? Элиза изогнула бровь: — В шкафу я точно не помещусь, если только ты не захочешь лечь туда сама, а я сверху… — Замолчи! — Ханна едва не зашипела вслух. — Может, под кровать? Элиза усмехнулась и показала на узкий просвет между полом и матрасом: — Конечно, отличная идея, я же резиновая. Ещё можешь в духовку меня засунуть, если совсем прижмёт. Шаги в коридоре приближались. Ханна метнулась к окну: — Лезь! — Опять? — фальшиво простонала Элиза. — У тебя, между прочим, нет лифта для гостей? — Элиза! — Ханна уже почти толкала её к подоконнику. — Ладно, ладно… — девушка ухмыльнулась, перекинула ногу через подоконник, но прежде чем вылезти, наклонилась к Ханне и тихо, почти дразняще, прошептала: — Ты мне потом должна будешь за эти акробатические номера. Ханна закатила глаза, но сердце при этом забилось чуть быстрее. В этот момент дверь в комнату начала открываться. Элиза уже скрылась за окном, а Ханна, поправив волосы и натянув на себя одеяло. Дверь открылась почти без стука, и мама Ханны просунулась в комнату с таким видом, будто вот-вот проверит температуру не только дочери, но и атмосферы в доме. — Ну что, как наша больная? — спросила она, переступая порог и тут же переводя взгляд на лицо Ханны. — На вид ты всё ещё бледная… Ханна натянуто улыбнулась, пытаясь изо всех сил выглядеть сонной и беззащитной, хотя сердце всё ещё колотилось из-за Элизы, которая буквально секунд назад исчезла за окном. — Нормально, мам… чуть лучше, чем ночью, — протянула она, натянув одеяло почти до носа. Мама подошла ближе, прищурившись, как будто собиралась разглядеть под одеялом тайный склад шоколадок или спрятанного кота. — Температуру мерила? — голос был подозрительно мягким, но интонации — как у следователя, готового поймать на лжи. — Мерила, — быстро отозвалась Ханна, хотя на самом деле в последний раз мерила, когда Элиза заставила. Мама вздохнула и села на край кровати. — Ну что ты как призрак? Ела хоть что-то? — Да… чуть-чуть, — Ханна мысленно поморщилась, вспомнив, что «чуть-чуть» ей принесла Элиза, и что тарелка всё ещё стоит на тумбочке. В это время краем глаза Ханна заметила движение за окном. Элиза стояла на узком карнизе и, ухватившись за ветку дерева, балансировала с той грацией, которую Ханна бы назвала самоубийственной. Она ещё и ухмыльнулась, словно демонстрируя: Смотри, я жива, не переживай. Ханна едва не выронила одеяло, поспешно отвернулась к маме, лишь бы та не заметила этот фон за её плечом. — Мам, ты… э… что-то хотела? — спросила она, стараясь удержать голос в нейтральном тоне. — Хотела узнать, может, тебе чай с лимоном сделать? — Мама прищурилась. — И вообще… у тебя окно открыто было ночью? — Э-э… нет… то есть да… то есть… — Ханна сглотнула. — Наверное, просто забыла закрыть. Мама покачала головой: — Так и простудишься ещё сильнее. А за её спиной, всё ещё цепляясь за ветку, Элиза медленно и театрально сделала губами: «Привет, мамочка», явно получая удовольствие от того, что только Ханна это видит. Ханна уткнулась в одеяло, чтобы скрыть нервный смешок, и произнесла: — Мне… лучше полежать. Мама поднялась: — Ладно. Таблетки на кухне, вода тоже. Если что — зови. Она вышла, и дверь мягко закрылась. Ханна выдохнула, уронив голову на подушку, но через секунду окно тихо скрипнуло — и Элиза, как ни в чём не бывало, вернулась внутрь. — Ну что, миссия «прятки» выполнена на отлично? — хмыкнула она. — Ты была на грани разоблачения, но, признаюсь, выглядела очаровательно в этой панике. Ханна едва дождалась, пока дверь за мамой закроется, и тут же резко повернулась к Элизе, всё ещё стоящей возле окна. Голос у неё был едва громче шёпота, но в нём слышалась та самая интонация, при которой даже опытные кошки понимают, что лучше ретироваться. — Ты… — Ханна ткнула пальцем в сторону окна, — …совсем, по-твоему, нормальная?! На карнизе, на втором этаже, перед моей мамой!.. Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы она тебя увидела? Элиза, вместо того чтобы испугаться или хотя бы изобразить раскаяние, чуть приподняла брови и сделала вид, будто задумалась. — Ну… думаю, она бы подумала, что у тебя завёлся ангел-хранитель с отличным чувством равновесия, — произнесла она с ленивой усмешкой. — Очень смешно, — зашипела Ханна, прижимая ладонь к лицу. — Ты могла… могла… упасть! Или… — О, нет-нет-нет, — перебила Элиза, нарочито трагическим шёпотом. — Я же не хочу травмировать твою хрупкую психику. Падать я не умею, только грациозно приземляться. Ханна закатила глаза, но, чтобы не взорваться, глубоко вдохнула и выдохнула. — Элиза… я серьёзно. У меня сердце в пятки ушло. — А мне показалось, тебе даже понравилось, — подмигнула та, проходя к кровати так, словно они обсуждали вовсе не смертельно опасную акробатику, а выбор фильма на вечер. Ханна уже собиралась продолжить нотацию, но Элиза, абсолютно игнорируя её негодование, села на край кровати, а затем и вовсе легла рядом, закинув руки за голову и развалившись так, будто это её территория. — Ты что делаешь? — воскликнула Ханна, тоже шёпотом, но с таким надрывом, что стало ясно — ещё немного, и она сорвётся. — Расслабляюсь, — совершенно спокойно ответила Элиза, повернув к ней лицо. — Ты ведь сама говорила, что у тебя температура. Тебе нужно тепло. Я тепло. Логично? Логично. — Ты… невозможная, — пробормотала Ханна, откидываясь на подушки и натягивая одеяло выше. — Зато я рядом, — тихо добавила Элиза, и её голос вдруг стал мягче. — Так что перестань дуться. Ханна пыталась удержать на лице выражение строгой неодобрительности, но всё-таки почувствовала, как в уголках губ проскользнула улыбка.