Лидерство и тоска

Хотя Скотт не был мастером в компьютерах и исследованиях, как некоторые его друзья, он кое-что знал о преследовании. И это не вызывало у него гордости. Он и сам иногда подглядывал за Эллисон, когда они были вместе. Чёрт возьми, даже до того, как они начали встречаться. Он сдержался, чтобы не покачать головой. Зря он так грохнулся с мотоцикла. Но всё же направился в кофейню в центре города — ту самую, которую, как он знал, любил Стайлз. Хотя тот, возможно, и не догадывался, что Скотт тоже об этом знает. Пусть он и не был лучшим оборотнем, слух у него был неплохой. Надо было просто сосредоточиться. А Скотт был склонен к… ну, к опрометчивости. К лёгкому падению. Остановившись и заглушив двигатель, он покачал головой. Мерзавец. Так его называл отец. Особенно когда Скотт в детстве подслушивал ссоры родителей — и даже… нет, об этом лучше не думать. Однажды он специально остался у двери спальни. По звукам было понятно, что отец снова бил его мать. А она взывала к Богу. Скотт хотел её спасти. Хотел быть сильным. Но был лишь ребёнком. Он хотел защитить маму. Хотел защитить и Стайлза. У него не было много друзей. Немногих, кто был, Скотт любил всем сердцем и хотел сохранить рядом. Стайлз мечтал стать супергероем, чтобы спасти свою маму, а Скотт — Брюсом Ли, чтобы защитить свою. Супергерои были нереальны, как бы Скотт ни хотел верить в их существование ради Стайлза. Астма разрушила его мечты о подвигах. Быть может, если бы не груз ответственности, быть оборотнем показалось бы ему подарком судьбы, а не проклятием. Но даже несмотря на уверения Дитона — его наставника, его почти-отца — что Скотт поступает правильно, он не мог не видеть: люди страдают. Сверхъестественные силы не сделали его героем. Он по-прежнему не умел спасать всех. Снова встряхнувшись, Скотт вошёл в кофейню. Он знал, что здесь нравится Стайлзу. А значит, и тому волку, которого Скотт мысленно прозвал Крипервулфом, тоже могло бы понравиться. Немного побродив, вдыхая ароматы и стараясь уловить нужный след, он подошёл к стойке. Делая вид, будто раздумывает, свернул обратно — как будто не определился с выбором. И тогда уловил знакомый запах. Волк Хейл. Питер. Запах пепла въелся в него, стал частью его сущности. Скотт ничего не сказал — и не хотел. Пусть все считают его дураком. Так проще. Меньше ожиданий. Меньше давления. Он бегло глянул на меню. Кофе, конечно, пах резко, почти удушающе, но это был жест. Предложение мира. Может, даже доверия. Не просто следование за запахом — осознанный шаг. С чашкой самого дорогого, но не приторного напитка в руке, закутанного в терморукав, Скотт вышел из кофейни. Он не стал садиться на байк. Он остался на месте. Ведь велосипед с розовой надписью «Бэтмен», нарисованной Стайлзом, слишком явно принадлежал ему. Следуя за запахом злости, пепла и оборотня, Скотт шёл через город, пока не добрался до района с элитными жилыми комплексами. Он не знал, в какой именно квартире поселился Питер, но кое-что помнил. В детстве они со Стайлзом научились проникать в такие дома, чтобы играть в подвалах. Детская смекалка — мощная штука. Он обошёл здание, ища черный ход. Главный вход наверняка был с пропуском или замком-картой. Нет, ему нужна была другая дверь. Вскоре он нашёл её — рядом с мусорными контейнерами. Туда же вёл и запах Питера. Он аккуратно поставил кофе в стороне, подальше от мусора. Помощь не принесёт пользы, если её запустят в тебя. Затем он взломал замок. Дверь открылась без звука, сигнализации не было. Он схватил кофе и, следуя по запаху, добрался до верхнего этажа, где было всего три квартиры. Питер был в одной из них. Скотт остановился перед дверью. Глубоко вдохнул, прислушался. Едва различимое дыхание, чуть медленнее нормы. Сердце билось размеренно. Всё внутри рвалось броситься туда, ворваться — но Скотт сдержался. Он подошёл к двери и постучал. Внезапно дверь распахнулась — сначала приоткрылась, потом резко — и на пороге появился рычащий Питер. Территориальный. Опасный. Знакомый. Скотт не сказал ни слова. Просто протянул вперёд чашку с кофе, глядя Питеру в лоб, лишь бы не встречаться с этим пронизывающим, пугающим взглядом. Это был его способ сказать: «Я здесь. Я пришёл. Не как враг».