Я не должен был влюбляться в него

      Прошло три дня. И за эти три дня Вэй Усянь ни разу не рассмеялся в голос.       Он не дразнил Лань Ванцзи. Не спорил с Лань Цижэнем по поводу правил. Не пытался пронести вино.       Он просто… был. Присутствовал. Сидел на занятиях. Ел в молчании. Смотрел куда-то в сторону, будто за горизонт, будто через всех.       Сначала это казалось шуткой — ну, подумаешь, задумался. Потом — странным. А теперь… теперь это начинало пугать.       Цзян Чэн заметил первым.       Он привык, что брат может быть шумным, назойливым, резким — но не тихим. Не сдержанным. Не таким, будто внутри него кто-то захлопнул все двери и зашторил окна. — Ты заболел? — спросил он однажды вечером, когда они остались вдвоём в покоях.       Вэй Усянь оторвал взгляд от стены и пожал плечами. — Нет. Всё нормально. — Ага, конечно, — отрезал Цзян Чэн. — Только ты три дня не подкалываешь никого и не влезаешь в неприятности. Для тебя это вообще нормально?       Вэй Усянь медленно улыбнулся. Но улыбка была... фальшивой. Пустой. — Просто думаю. — О чём? — О… себе.       Цзян Чэн прищурился. Что-то в тоне брата было странным. Он уже хотел задать ещё один вопрос — жёстче, прямее — как вдруг вспомнил: три дня назад Вэй Усянь вернулся с занятий поздно. И был весь взъерошенный, не в духе. С мокрым рукавом и следом укуса на шее, который явно пытался скрыть. — Ты кого-то ударил? — медленно спросил он. — Что? — Вэй Усянь встрепенулся. — Нет. — Или тебя? — прищурился Цзян Чэн. — Только не говори, что это случайность. Ты, конечно, мастер «споткнуться и упасть лицом в чью-то грудь», но сейчас что-то другое.       Вэй Усянь отвёл взгляд. Слишком быстро.       Цзян Чэн замер. И вдруг в голове вспыхнула догадка. Нелепая. Но липкая, как комок паутины. — Подожди... — Он выпрямился, сжав кулаки. — Это как-то связано с Павлином?       Вэй Усянь вскинул голову. Лицо его было непроницаемым. Но в глазах — опасное, глубокое, почти испуганное молчание. — Ты с ним дрался? — продолжал Цзян Чэн. — Или он что-то сказал? Что-то сделал?       Молчание.       Цзян Чэн шагнул ближе. Его голос стал тише, холоднее: — Он тронул тебя?       И на этот раз Вэй Усянь отвёл взгляд.       Этого было достаточно. — Что ты, дьявол такой, опять натворил?! — выдохнул Цзян Чэн, обхватив голову руками. — Ты… Ты влез во что-то, да? Опять. Только на этот раз — не по своей части. Что у тебя было с ним?       Тишина. Давящая, как тяжёлое одеяло.       Вэй Усянь тихо сказал: — Не знаю. — ЧТО «не знаю»?! — сорвался Цзян Чэн. — Ты же даже не можешь лгать нормально! Ты был весь... ты не ты! — Вот и я пытаюсь понять, кто я, — сорвалось с губ Вэй Усяня неожиданно жёстко. — Потому что после этого… я сам себя не узнаю.       Цзян Чэн замолчал.       Он впервые услышал, как Вэй Усянь говорит это — не в шутку, не с ухмылкой. А как человек, действительно потерявший почву. — Ты… ты хочешь сказать, что вы… — Цзян Чэн с трудом выговорил, лицо его побледнело, а потом резко налилось краской. — Ты спал с ним?! — Что?! — Вэй Усянь чуть не подпрыгнул. — С ума сошёл?! — А что я должен подумать?! — взорвался Цзян Чэн. — Ты ходишь как привидение, след от укуса, тихий как мышь, и смотришь, будто мир рухнул! Что, если не это?! — Бесстыдник ты, Цзян Чэн! — вспыхнул Вэй Усянь, резко вставая. — У тебя вообще есть фильтр в голове?! Или сразу в пасть всё вываливается?! — Я — бесстыдник?! — задохнулся Цзян Чэн. — Да ты сам сейчас выглядишь так, будто после… — НЕ ЗАКАНЧИВАЙ! — простонал Вэй Усянь, уткнувшись лицом в руки. — Прекрати. Я тебя прошу. Мне и так плохо.       Наступила пауза. Напряжённая, глупая, почти комичная.       А потом Вэй Усянь вдруг фыркнул. Сначала едва слышно. Потом шире. Потом — не выдержал, запрокинул голову и рассмеялся. — О, Небо, — выдохнул он сквозь смех. — Мы даже не… Ты подумал, что я… Ахаха!.. Да за кого ты меня держишь?!       Цзян Чэн стоял, моргая, всё ещё с перекошенным лицом. — Что ты ржёшь?! — Потому что ты! — Вэй Усянь с трудом выпрямился, вытирая слёзы. — Ты вечно думаешь, что всё вокруг либо на грани разврата, либо полного краха! Цзинь Цзысюань! Да он, когда ко мне подошёл в первый раз, будто на эшафот шёл! — Ну так а след?! — не сдавался Цзян Чэн, тыча пальцем ему в шею. — Он что, кусал тебя из дружбы?! — Он… — Вэй Усянь вдруг замер, усмешка сползла. — Это было… не так просто. Всё. Ничего не просто.       Цзян Чэн закатил глаза: — Прекрасно. «Ничего не просто». У тебя романтический кризис, а я тут уже предсвадебный скандал выдумал. — Вот и иди женись сам, — буркнул Вэй Усянь и снова усмехнулся, но уже мягче, устало. — А я… я, наверное, пойду снова к источнику. — Только не к нему, — пробормотал Цзян Чэн.       Вэй Усянь остановился в дверях, бросив взгляд через плечо. — Не переживай, если и пойду — то не ради того, что ты себе придумал, а чтобы хоть немного остыть.       Он помолчал, потом добавил: — Хотя, если честно… Он тоже мог бы немного остыть.       Цзян Чэн что-то возмущённо выкрикнул, но дверь уже закрылась.       Цзян Чэн не был параноиком. Обычно.       Но Вэй Усянь ходил мрачнее тучи уже несколько дней, говорил мало, ел почти молча, и даже не посмеялся, когда один из учеников споткнулся о подол собственной мантии.       Это было… ненормально.       И потому, когда Цзян Чэн в очередной раз увидел, как шисюн исчезает в саду у холодных источников, он пошёл следом. Просто — посмотреть. Убедиться, что всё в порядке.       Он не собирался подкрадываться, но шаги замедлились сами собой, когда за деревьями послышались голоса. — Ты избегаешь меня, — сказал кто-то низким, сдержанным голосом. Цзинь Цзысюань. — А ты каждый раз смотришь, как будто я перед тобой в чём-то виноват. Ты жених шицзе и этим всё сказано, — спокойно ответил Вэй Усянь.       Цзян Чэн сделал шаг вперёд, и замер, когда увидел:       Цзысюань стоял вплотную к Вэй Усяню, прижав его к стволу дерева. Их лица были близко — слишком близко. Рука Цзысюаня касалась плеча брата, и движения… они были не агрессивные, но интимные. Слишком интимные.       Сердце Цзян Чэна пропустило удар.       Внутри всё сжалось. Словно чья-то рука в перчатке из льда стиснула грудную клетку. Он замер — в этот миг не мог ни дышать, ни думать.       Цзысюань стоял слишком близко, его рука всё ещё лежала на плече Вэй Усяня, а взгляд был…       Не насмешливый. Не холодный. Мягкий. Почти болезненно нежный.       И Вэй Усянь не отталкивал. Не отбивал. Стоял, глядя в сторону, губы сжаты, будто борется сам с собой.       Что за чёрт?.. Что здесь происходит?..       Цзян Чэн сжал кулаки. — Ты жених шицзе, и этим всё сказано, — повторил Вэй Усянь, уже тише. Голос сорвался, дрогнул. — Так какого демона ты от меня хочешь?       Цзысюань смотрел на него молча. Сердце билось тяжело — глухо, как барабан.       Он шагнул ближе. — Я не собираюсь на ней жениться.       Слова прозвучали ровно. Будто он проговаривал их вслух впервые. — Что? — Вэй Усянь замер. — Но… — Я не хочу этой свадьбы, — повторил Цзысюань, глядя прямо в глаза. — Не хочу жить с женщиной которую мне выбрали родители.       Он сделал ещё шаг, сжимая кулаки. — Я хочу сам выбирать, я хочу жениться на тебе. И если ради этого мне придётся… взять тебя силой — я… — Ты что сказал? — перебил его Вэй Усянь, глаза расширились.       Цзысюань опустил голову, выдохнул, будто только что понял, как это прозвучало.       Но было поздно.       В следующий миг что-то сверкнуло в глазах Вэй Усяня — не испуг, не смущение, а ярость. Горькая, раздирающая, разгорающаяся прямо в груди.       Он шагнул вперёд и — без предупреждения — сжал кулак и ударил Цзысюаня прямо в скулу.       Хрустнуло. — Ты с ума сошёл?! — выкрикнул Вэй Усянь, потрясённый самим собой. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?!       Цзысюань отшатнулся, качнулся, но не упал. Кровь быстро проступила у губы, тонкая струйка скатилась к подбородку.       Он не ответил. Только смотрел. В полном молчании. — Это… Это то, чего ты хочешь?! — сорвался Вэй Усянь, голос дрожал.       Шаги.       Шорох мантий.       За поворотом сада показались двое молодых адептов клана Лань — один из них держал свиток, другой вёл лошадь.       Они остановились как вкопанные, увидев сцену.       Вэй Усянь с пылающим лицом, сжатым кулаком. Цзысюань — с рассечённой губой. Между ними — напряжение, как перед бурей.       Два дня спустя.       Небо над Гусу было серым, как рисовая бумага перед дождём. Воздух стоял тяжёлый, и каждый шаг по белым плитам главного зала отдавался гулом в груди.       Вэй Усянь стоял один, в центре круга. На нём не было ни улыбки, ни насмешки, ни прошлого обычного озорства. Он молчал, глаза опущены, руки сжаты за спиной — как перед казнью.       Справа от него, с повязкой на губе и таким же мрачным выражением лица, стоял Цзинь Цзысюань. Ни один из них не смотрел друг на друга.       Лань Цижэнь сидел во главе, его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы напряжённо сжимали подлокотник. За ним стояли несколько старших адептов, среди которых уже шептались о «вопиющем нарушении нравов». — Нарушение устава Гусу Лань, — читал один из старейшин. — Применение насилия. Угроза срыва межкланового союза. И… драка при свидетелях, с позором для обоих кланов. — Стороной нарушения стал ученик ордена Юньмэн Цзян — Вэй Усянь. Решением совета… он отчисляется.       Тишина.       Никто не протестовал. Даже Цзян Чэн — стоящий сбоку, как глыба мрамора, побелевший от злости, но молчащий. Вэй Усянь не шелохнулся.       Позже, в отдельной комнате, стены которой не слышали ни смеха, ни криков, впервые за двадцать лет собрались трое глав:       Цзян Фэнмянь, усталый, но всё ещё гордо державшийся.       Цзинь Гуаньшань, безупречно собранный, с холодом в глазах.       Лань Цижэнь, строгий и бесстрастный, как и положено хозяину гор.       Тишину нарушал только лёгкий шелест свитков на столе и редкие тяжёлые вдохи. — Свадьба состоится, — ровно сказал Цзинь Гуаньшань. — Ни один юношеский конфликт не причина для разрыва соглашения. — Это был не просто конфликт, — сдержанно заметил Цзян Фэнмянь. — Но… я согласен. Разрывать помолвку было бы поспешным шагом. Вэй Усянь уже наказан.       Цзян Чэн, стоявший в углу, со скрещёнными на груди руками, сжал челюсть. Он молчал долго. Слишком долго.       Потом… не выдержал. — Это вы называете «юношеским конфликтом»?! — его голос был сдавленным, но гремел в тишине, как удар хлыста. — Когда один из них говорит другому, что «возьмёт его силой», если будет нужно?!       Пауза. Оглушительная.       Цзинь Гуаньшань медленно поднял голову.       Цзян Фэнмянь открыл рот, но не произнёс ни звука.       Даже Лань Цижэнь, обычно спокойный, резко взглянул на говорящего. — Повтори, — тихо сказал Лань. — Он это сказал, — глухо ответил Цзян Чэн. — Прямо в лицо Вэй Ину. Что жениться хочет не на шицзе, а на нём. И что, если придётся… принудить, он не постесняется. — Это… — начал Цзинь Гуаньшань, сбитый с толку впервые за долгое время. — Это звучит… — Позорно, — резко сказал Цзян Чэн.       Цзинь Гуаньшань отвернулся, сжав губы. Было видно — он не знал. Он думал, что речь о драке, о неудачном столкновении характеров, но не о таком. — Почему ты не сказал этого на совете? — спросил Цзян Фэнмянь у сына. — Потому что надеялся, что они сами решат всё по-человечески, — ответил Цзян Чэн. — А не… не вот это.       Лань Цижэнь долго молчал. Потом спокойно, с почти ледяной точностью произнёс: — Значит, вы скрыли истинную причину конфликта. Это… усложняет ситуацию. — Это унижает всех, — бросил Цзян Чэн. — Наш орден, шицзе, самого Цзысюаня. Если бы не я, вы бы до сих пор думали, что они подрались из-за глупости. — Но теперь мы знаем, — тихо сказал Цзинь Гуаньшань. — И я всё равно не разорву помолвку. — Почему? — резко спросил Цзян Чэн. — Потому что это будет означать, что мы поддались эмоциям юнцов. Мы — главы. Мы не должны.       Путь в Пристань Лотоса был долгим и холодным.       Даже несмотря на тёплый ветер, колышущий воду, в лодке стояла почти мёртвая тишина.       Вэй Усянь сидел у края, оперевшись локтем о подоконник, и смотрел в сторону. Ни на дом, ни на небо — в пустоту. Его пальцы бессознательно сжимали ткань мантии на колене.       Цзян Фэнмянь не проронил ни слова с момента выезда из Гусу.       Он сидел напротив, спина прямая, руки на коленях, взгляд направлен в пол. Он не казался злым. Ни разу не повысил голос, не посмотрел осуждающе.       И от этого Вэй Усяню было в тысячу раз хуже. — Ты ничего не скажешь? — наконец спросил он, не оборачиваясь.       Молчание. — Даже теперь? Когда всё уже в прошлом?       Цзян Фэнмянь тихо вздохнул. — А что ты хочешь услышать?       Вэй Усянь пожал плечами. — Не знаю. Может, что ты разочарован. Может, что мне стоило думать головой. — Я не разочарован, — спокойно ответил Цзян Фэнмянь. — Я обеспокоен. Ты всегда был мне как сын, — тихо сказал глава. — Даже если ты это забываешь. Даже если другие хотят, чтобы ты об этом забыл.       Вэй Усянь резко обернулся, впервые взглянув ему в лицо. Но в глазах Цзян Фэнмяня не было осуждения. Только усталость. И что-то вроде… понимания.       Повозка замерла у берегов Пристани Лотоса.       За водной гладью уже маячили огни. Тепло. Дом. — И что теперь? — устало спросил Вэй Усянь, не двигаясь. — Теперь ты будешь здесь. Вернёшься к обычной жизни. Примешь наказание. И… — он сделал паузу. — …подумай, чего ты действительно хочешь.       Вэй Усянь медленно кивнул и вышел из лодки первым.       Ветер изрисовал пряди его волос, неся аромат лотоса. Всё было по-прежнему — родные мосты, родные лодки, тепло фонарей в окнах.       Но внутри что-то было надломлено. Невидимая грань между ним и всем остальным.