I wanna sing a song, that'd be just ours

В понедельник Нил стоял перед зеркалом в своей новой, слишком белой, слишком пустой комнате общежития проекта. Отражение казалось чужим в этом стерильном пространстве. Он вчитывался в сообщение от Эндрю на экране телефона, короткое и безличное. В общем чате команды царила гробовая тишина — после угрозы блокировки даже самые болтливые притихли. Дэн прислала очередной мем с котиком в костюме Миньярда, но даже её попытки разрядить обстановку не помогали. Нил криво улыбнулся, ответив лишь смайликом, чувствуя, как тревога пульсирует в висках. Он привык к свободе уличных выступлений, к мимолетной реакции случайных прохожих, к ветру, разносящему звук. Здесь же всё было иначе. Каждая нота, каждое движение, каждый вздох фиксировались десятками камер, оценивались холодным алгоритмом и беспощадным зрителем, превращались в контент для миллионов невидимых глаз. Первая официальная встреча команды прошла в студии, больше похожей на ангар для самолетов, чем на место для творчества. Высокие потолки, голые стены, акустика, превращавшая шепот в эхо. Двенадцать участников, отобранных из тысяч, теснились у стены, как провинившиеся школьники перед вызовом к доске. Нил прятал дрожащие пальцы в карманы потертых джинсов, избегая взгляда на гигантское зеркало во всю стену напротив. В нем отражались не только его напряженные плечи и сжатые челюсти, но и шрамы — старые, белесые линии на ключице и спине, оголенные глубоким V-образным вырезом свитера, на котором настояла Дэн, назвав его «боевым снаряжением». Теперь Нил чувствовал себя не воином, а выставленным напоказ экспонатом. Дверь в конце зала распахнулась без предупреждения. Эндрю Миньярд вошел стремительно, не поднимая глаз от блокнота в руках. Черный свитер плотно облегал его фигуру, подчеркивая каждую линию накачанного тела. Нил мысленно чертыхнулся, невольно злясь на себя за то, что вообще обратил внимание на наставника… в таком смысле. Эндрю остановился в самом центре зала, и тишина сгустилась до такой степени, что Нил услышал не только щелчок чьей-то гитарной застежки, но и стук собственной крови в ушах. — Вы думаете, что умеете петь, — его голос, низкий и нарочито ровный, разрезал тишину. — Ошибаетесь. Вы умеете копировать. Подражать. Кривляться для дешевых аплодисментов. Здесь вы научитесь чувствовать. Или вылетите с проекта в первую же неделю. Эндрю медленно окинул их взглядом, холодным и сканирующим, как луч прожектора в тюремном дворе. Все участники, включая Нила, невольно сжались. — Утирать сопли никому не собираюсь. Если вы привыкли к восторженным визгам стоит вам открыть рот, то лучше сразу убирайтесь. Сейчас. Добровольцы? Тишина стала гробовой. Никто не смел пошевельнуться. И вдруг, сквозь сжатые челюсти, глухо, но отчетливо прозвучало: — Мы не на чертовых голодных играх, — прорычал Нил, тут же ощутив ледяную волну, хлынувшую по спине. Он не планировал говорить вслух. Это вырвалось само, от нахлынувшей горечи и унижения. Эффект был мгновенным. Эндрю замер. Не шевельнулся. Лишь голова, тяжелая, как у хищника, повернулась в его сторону. Медленно. Целенаправленно. Его взгляд, теперь прицельный и невыносимо тяжелый, впился в Нила. — Ты? Сердце Нила бешено колотилось о ребра. Он заставил горло работать, выдавив хриплое: — Никак нет, сэр. Эндрю не отвечал. Он продолжал смотреть. Секунду. Две. Его взгляд — тяжелый, сканирующий, лишенный тепла — скользнул по Нилу, будто ощупывая его. Зацепился на ключицах, на миг замер на линии открытого ворота, где белел шрам, и медленно поднялся к лицу, задерживаясь на глазах. Неловкость и что-то еще, более опасное, сжало Нилу горло. Он сглотнул, чувствуя, как под этим взглядом нагревается кожа. Он готов был ко всему: к взрыву ярости, к немедленному отчислению. Но Эндрю лишь едва заметно сузил глаза — едва уловимое движение век, похожее на мимолетную вспышку чего-то… оценивающего? Казалось, он записывал эту вспышку неповиновения куда-то в глубину памяти. У такого типа точно должен быть блокнотик с черным списком. Затем, не сказав ни слова, словно Нил внезапно превратился в пустое место, Эндрю резко развернулся к остальным, его голос снова стал гладким и безжалостным: — Пары для следующего этапа. Слушайте внимательно. — И он начал зачитывать имена, холодно и методично, как расстрельный приговор. Слава богу, он избавил Нила от своего сокрушающего внимания, но остаточное напряжение еще висело в воздухе. Нил стоял, стараясь дышать ровно, сжимая ладони в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Игнор оказался хуже крика. Гораздо хуже.

***

Нилу досталась Лора — девушка с угольно-чёрными волосами до пояса и глазами цвета грозового неба. На прослушиваниях она выжгла душу исполнением «House of the Rising Sun», ее надрыв был таким мощным, что Элисон вскочила на кресло, не в силах усидеть. — Запорите номер — отправитесь домой на следующем эфире. Вместе. — бросил Эндрю, вновь встретившись с Нилом взглядом. Лора пожала ему руку, её пальцы дрожали. Ее взгляд, быстрый и любопытный, скользнул по шрамам, и Нила кольнул знакомый стыд. Он уже хотел отвернуться, но Лора неловко улыбнулась: — Ты… в порядке? — спросила она, поправляя гитару на плече. Голос ее был хрипловатым, как после долгого молчания. — Выглядишь бледнее призрака. Нил неожиданно фыркнул — напряжение чуть отпустило: — Переживу. Бывало и хуже. Поверь. Резкий, металлический лязг разорвал тишину — Эндрю рухнул на табурет у рояля, откинув тяжелую крышку одним резким движением. Звук гулко отдался в пустом зале, заставив всех вздрогнуть. — Припев. Сейчас же. — Его голос был ледяной сталью. — Дышите вместе. Рвите глотки в такт. Или — на выход. Пальцы обрушились на клавиши. Первый аккорд — не выстрел, а взрыв в замкнутом пространстве, заставивший Нила физически вздрогнуть всем телом. Нил запел, чувствуя, как голос Лоры обвивается вокруг его собственных нот, холодный и влажный, словно утренний туман. Он пытался бороться, но звук выходил сдавленным, неуверенным. На третьем куплете Эндрю сорвался. — Стоп. — Он подошёл так близко, что Нил различил мельчайшие царапины на серебряном камертоне, висевшем на тонкой цепочке у его ключицы, почувствовал резкий запах кофе и чего-то древесного. — Ты поёшь, как будто извиняешься за само свое существование. Как нищий за кусок хлеба. Это не исповедь. Это битва. Так и пой. Лора фыркнула, лениво потягиваясь, пытаясь вернуть себе каплю уверенности: — Я ж говорила, надо добавить мощи в припеве, а он… — Тише! — Эндрю даже не повернул голову в ее сторону. Лора съежилась, как от удара. — Он боится своей собственной ярости. Ты — своей тишины. Вы оба — трусы. Музыка всегда про риск. Про падение и восхождение. А вы торчите в безопасной зоне. Снова! Нил сглотнул, вспомнив, как неделю назад пел под дождём для одинокой старушки с таксой. Тогда не было страха — только дрожь от холода и радость от чужой улыбки. Здесь же… здесь все было совсем иначе. — С самого начала! — Эндрю ударил по клавишам, задавая новый, еще более жесткий ритм. К концу репетиции Нилу казалось, что горло содрано в кровь. Каждый вдох обжигал. Лора, сминая пустую пластиковую бутылку с водой, швырнула ее в мусорное ведро с такой силой, что звонкий удар эхом отозвался в опустевшем зале, заставив Нила вздрогнуть. — Эй, Зомби, — бросила она на ходу, уже исчезая в дверях. В ее голосе звучала усталость, но и какое-то странное уважение. — С тобой хоть в самый глубокий ад спускаться — не соскучишься, это точно. Нил собрал свою сумку, тело ныло от напряжения. Он уже направился к выходу, когда почувствовал на себе чужой взгляд. Снова! Эндрю стоял у рояля, опершись о крышку, и смотрел. Не на отступающую Лору, а прямо на него. Он не просто склонил голову. Он измерил Нила взглядом. Темные глаза скользнули вниз, по открытой спине свитера, обнажавшего лопатки, позвонки, старые следы. Нил замер, ожидая… Чего? Прикосновения этих холодных пальцев? Еще одного хлесткого замечания? Презрения? Но Эндрю лишь резко, почти шумно вдохнул — звук был грубым, нарушающим гнетущую тишину. — Не прячь шрамы, — произнес Миньярд. Его низкий голос, обычно режущий, сейчас звучал… неожиданно тихо, но от этого не менее властно. Приказ, а не совет. В следующее мгновение он резко развернулся и вышел. Дверь захлопнулась, оставив Нила с бешено колотящимся сердцем и странным ощущением, что сегодня его обследовали. Взвесили. Рассмотрели под увеличительным стеклом. Как вещь. Как инструмент. Это было унизительно. Оскорбительно. Но под волной стыда и гнева тлел иной огонек — тревожный, возбуждающий. Он почувствовал себя замеченным не просто как певец, не как участник проекта… а как мужчина. И часть его, та самая, что сжалась от стыда при взгляде Лоры, одновременно жаждала этого внимания. Хотела, чтобы этот взгляд вернулся. Чтобы он увидел еще. Это противоречие сводило с ума. Он стоял, прислушиваясь к эху шагов, затихающих в коридоре, пытаясь понять: что это было? Начало чего-то опасного и неизведанного? Или просто еще один жестокий урок?

***

Репетиции превратились в изнурительный марафон, где каждый шаг напоминал хождение по лезвию бритвы. Эндрю редко хвалил. Чаще молчал, уставившись в пространство, или бросал короткое «пойдет», которое звучало не как одобрение, а как временная отсрочка приговора. Нил ловил себя на том, что выискивает в этом слове скрытый смысл, малейшую тень одобрения, словно Эндрю говорил на тайном языке, понятном только ему одному. Однажды, во время дуэта на «Wicked Game», когда напряжение достигло пика, Нил сорвал высокую ноту. Звук — резкий, пронзительный, как визг ножа по стеклу — резанул воздух, заставив Лору вздрогнуть и сбиться. Эндрю вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел в сторону и рухнул на пол. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и вышел, хлопнув дверью с глухим ударом, эхом прокатившимся по студии. — Он… взбесился? — Лора закусила губу, сжимая медиатор так, что тонкий пластик треснул. Ее голос дрожал, и Нил вдруг с ужасом понял: она боится не провала песни. Боится его. Что он сорвется, сломается, и потянет ее за собой в бездну. — Не знаю, — пробормотал он, присаживаясь на край рояля. Ладони были мокрыми от пота; он вытер их о грубую ткань джинсов, оставив темные пятна. — Может, я его… раздражаю. Слишком слаб. Слишком… — Он не нашел слов. — Или он просто псих с манией величия! — Лора швырнула обломки медиатора в стену. Глаза ее горели гневом и беспомощностью. — Как вообще работать, если он ничего не объясняет? Просто смотрит свысока, как на подопытных кроликов! Я не могу читать его мысли! Прежде чем Нил нашел, что ответить, дверь распахнулась снова. Эндрю вошел, неся два высоких стакана с водой со льдом. На его лице не было ни гнева, ни раздражения — только привычная, отстраненная сосредоточенность. Он поставил стаканы на полированную крышку рояля рядом с Нилом. — Повторите последний куплет, — сказал он спокойно, будто предыдущего взрыва не было вовсе. Его голос был ровным, почти монотонным. — На этот раз не кричите. Не рвите глотки. Пропустите боль через тишину. Через паузу. Пусть она горит внутри. Лора замерла, недоуменно глядя на него, затем на стаканы с водой. Но Нил кивнул. Он закрыл глаза, оттолкнув страх. Взял стакан. Ледяной холод обжег пальцы, но прояснил мысли. Он представил, как звук поднимается не из горла, а из самой глубины грудной клетки, из темного угла, где копились все невыплаканные слезы, вся невысказанная ярость и тоска. Когда он запел снова, голос не рвался наружу — он вытекал, сдавленный, напряженный стон, полный сдерживаемой силы. Лора подхватила, и ее хриплый голос стал глубже, теплее. Они пели не громко, но каждое слово было наполнено невысказанным чувством. Эндрю не аплодировал. Он стоял неподвижно, прикрыв глаза. Только пальцы его правой руки слегка двигались в такт, будто дирижируя невидимым оркестром в его голове. Когда последняя нота замерла, растворившись в тишине, он открыл глаза. Его взгляд скользнул с Лоры на Нила, задержался на мгновение дольше, чем нужно. Потом он кивнул — один раз, резко, как удар метронома, отмечающий точность. — Лучше, — произнёс он просто, и Лора неожиданно схватила Нила за руку ниже локтя, засмеявшись коротким, счастливым смешком облегчения. Ее пальцы были холодными, но сильными. Нил позволил себе слабую улыбку в ответ. Это крошечное «лучше» звенело в ушах громче любой овации.

***

Поздним вечером Нил сидел на широком подоконнике в своей каморке общежития, прислонившись лбом к холодному стеклу. За окном горели огни незнакомого города. Из соседней комнаты доносилось яростное бренчание гитары и поток крепких выражений — Лора сражалась с порвавшейся струной. Он набрал Дэн, жадно прижимая телефон к уху, как к спасательному кругу. — Он… невыносимый, — прошептал Нил, следя, как дождь рисует струйки на темном стекле. — Деспот. Садист. Кажется, он получает удовольствие, видя, как мы корчимся. Но… черт возьми, Дэн! Кажется, он видит меня насквозь. Понимает то, чего я сам о себе не знаю. — О-о-о-о, — протянула Дэн на другом конце провода, и в ее голосе заплясали знакомые, лукавые искорки. — Детка, да ты не просто в проекте запутался! По моему чуткому носу, ты стремительно… влюбляешься! — Да иди ты! — Нил фыркнул, чувствуя, как предательский жар растекается от шеи к щекам, наливая их румянцем даже в темноте. Но отрицать было бесполезно. Перед сном он снова вспомнил, как Эндрю смотрел на него сегодня. Не на шрамы. Не на костюм. На него. Без жалости, без любопытства. Как на равного. И впервые за долгое время Нил почувствовал: его видят. По-настоящему. Без масок. Это было страшно. И безумно притягательно. Он заснул с образом темных, оценивающих глаз под тяжелыми веками, не зная, ждать ли завтрашнего дня с ужасом или с тайным, запретным предвкушением.