— 5 —
18 июля 2025 г., 16:39
Студия Элисон напоминала поле боя после фейерверка — пахло сгоревшим усилителем, цветочными духами хозяйки и адреналином. На стене красовался плакат с ее цитатой: «Музыка — это взрыв, а мы все поджигатели». Нил впервые зашёл сюда спустя два дня после перехода, всё ещё чувствуя на плечах холодок взгляда Эндрю.
— Ты не на похоронах, ангел мой, оживись! — Элисон щелкнула пальцами перед самым его носом, заставив вздрогнуть. Она кружила вокруг него, как торнадо в бархатных ботфортах и с розовой лентой в волосах. — Эндрю учил тебя хоронить эмоции? Мы их откопаем. Сожжем дотла! Устроим адский карнавал!
Она сунула ему лист с аккордами, но вместо нот — безумные каракули красным маркером: «ЯРОСТЬ ЗДЕСЬ!», «СТРАСТЬ РВЕТСЯ НАРУЖУ!», «ЗАДЫХАЙСЯ НА ЭТОМ ТАКТЕ!».
— Я не… Эндрю говорил… — Нил попытался ухватиться за знакомые правила, как за спасательный круг, но Элисон резко остановилась. Ее палец прижался к его губам, заставив замолчать.
— Тсс-с-с! Я слышу его. Он сидит тут, — она ткнула пальцем в висок Нила, потом — в его грудь, прямо над сердцем. — Он заполучил бриллиант чистой воды, но не знал, что с тобой делать, ангел. Как заставить сиять по-настоящему. А я… — Она отдернула палец, ее губы растянулись в хищной улыбке. — Я научу тебя не просто сиять. Я научу тебя жечь. Танцевать на собственном пепелище так, чтобы ослеплял даже его ледяной взор. И поверь, дорогуша, он будет смотреть. И он будет гореть.
Нил готов был провалиться сквозь землю или рвануть к выходу, на ходу набирая номер Дэн. Короткое: «Гостевая комната свободна? Я сейчас!» — и он сгинет, оставив все это безумие позади. Но его ноги, будто вросли в пол. Ни один мускул не дрогнул. Потому что под слоем стыда, раздражения и страха перед ее методами, глубже ребер, глубже диафрагмы, в самом темном и постыдном уголке души, — тлел голод. Голод по тому тяжелому, сканирующему взгляду. Даже если этот взгляд ничего не обещал, даже если этот человек был невыносим — он был наркотиком. И Нил, черт возьми, жаждал следующей дозы. Даже здесь, в пекле студии Элисон, танцуя под ее дудку.
Нил Джостен находился в полной жопе.
***
Ничто в этом мире не могло подготовить Нила к тому, что его ожидало в команде Элисон Рейнольдс. Репетиции проходили не в студии — они происходили в аду, перекрашенном в гламурные тона дорогим дизайнером. В один из вечеров студию преобразили в нечто среднее между богемным будуаром и склепом: плюшевые ковры глушили шаги, свет тонул в дыму десятка дорогих свечей (пахло сандалом и чем-то приторно-сладким, как разлагающиеся розы), а в центре стояло огромное старинное зеркало в золоченой, слегка потертой раме. Элисон, в кроваво-красной атласной пижаме от Versace, раздавала команде шелковые комплекты и роскошные венецианские полумаски. — Дорогие мои, — ее голос струился, — сегодня маска скроет ваш стыд, но обнажит душу. Пойте свою песню так, будто шепчете самый постыдный секрет… тому, кого никогда не встретите вновь. — Она указала на зеркало. — Ему. Нил, затянутый в нелепо-роскошную черную пижаму, чувствовал себя идиотом. Маска с позолотой давила на переносицу. Собственное отражение в зеркале казалось чужим, искаженным. Его голос, обращенный к этому двойнику, звучал пресно. Элисон материализовалась рядом, холодным пальцем поправив угол его маски. — Твоя песня кричит: «Спрячьте меня!». А мне нужно «Возьми меня!». — Ее шепот обжег ухо. — Представь, что это он в зеркале. Соблазни его. Заставь захотеть услышать следующий звук. Безумие не стихало. Оно меняло маски. На следующий день гигантский экран занял стену просторной комнаты отдыха. Элисон, в облегающем комбинезоне с кристаллами Swarovski, восседала на бархатном пуфике с планшетом. — Время цифрового катарсиса, котята! — объявила она, запуская случайную ленту TikTok. — Что бы ни выпало — ваша истина на ближайшие три минуты. Исполните это как последний акт своей жизни. С артистизмом, конечно. Нилу выпал ролик: парень в костюме гигантского тако бешено крутил попой под оглушительный техно-ремейк детской песенки. Он остолбенел. — Старт, падший ангел! — взвизгнула Элисон. — Хаос зовет! Преврати этот бред в нечто незабываемое! Нил дернулся, как марионетка, движения угловатые, голос сорванный. — Слабо! Стань этим тако! — Она вскочила, кружа вокруг него. — Громче! Грязнее! Едва он захрипел что-то невразумительное, экран сменился: девушка рыдала в объектив под жалобные аккорды, слизывая с губ синюю помаду. Элисон тут же сунула ему микрофон: — Смена декораций! Вывернись наизнанку, как она! Но помни — даже страдание должно быть фотогеничными, дорогуша. Ты же артист, а не плакса в подворотне! Нил никогда в жизни не думал, что пение может быть таким. Элисон не переставала удивлять — или шокировать, тут как посмотреть, своей фантазией. Апофеозом стал «Салон Грехов». Студия потемнела, тяжелые бархатные портьеры поглотили стены. Посредине — длинный стол, уставленный бокалами и пустыми бутылками дорогого вина. И огромная хрустальная люстра, бросающая блики на лица. Элисон в вечернем платье цвета крови диктовала правила, попивая шампанское. — Добро пожаловать в салон наших мелких музыкальных прегрешений, — улыбнулась она, окидывая взглядом команду. — Выбирайте грех: Гордыня (блистайте, будто других певцов не существует), Зависть (спойте песню соперника так, чтобы он плакал от досады), Похоть (добавьте голосу стонов, от которых покраснеет святой), Гнев (разорвите мелодию в клочья). А потом… признайтесь самим себе — и нам, разумеется, что двигало вами в этом выборе. Нил выбрал Гнев. Он зарычал в микрофон, пытаясь выжать ярость. Элисон резко вскочила. — Стоп! Твой гнев — как чихуахуа в стразах! Где клыки?! Где яд?! — Она подошла вплотную. — Сними эту жалкую тряпку! — Она рванула ворот его футболки, ткань с треском разошлась. — Рви! Кричи! Ползи по полу, если надо! Покажи им зверя! Того, что прячешь внутри! Позже, во время «исповеди», Элисон устроилась напротив, наблюдая, как он с трудом пытается восстановить сбитое дыхание: — Ну, милый грешник гнева, что подтолкнуло твой выбор? Боль? Страх? — Она наклонилась, ее глаза сверкнули холодным любопытством. — Или… он? Желание разбить его ледяное спокойствие вдребезги? — Пауза. Ее губы изогнулись. — А может… желание, чтобы он увидел этого зверя в тебе? Чтобы испугался? Или… чтобы захотел его приручить? Нил сглотнул ком. Его язык прилип к нёбу. Вопрос висел в воздухе, острый и невыносимый. Какого черта эта поверхностная на вид блондинка так точно била по его болевым точкам? Неужели у него и правда все на лице написано? Отстойно. — Пой же! Выплесни эту злость. Неужели тебе не обидно, что он променял тебя на ту девчонку? — Элисон явно провоцировала его и, к сожалению, он велся. Так глупо. — Я не… — выдохнул он хрипло. — Врешь! — Она взлетела на крышку рояля. Дерево скрипнуло под каблуками. — Я видела ваши переглядки. Да вся чертова страна видела! Ты хочешь, чтобы он услышал? Чтобы аж скулы свело от зависти? Так разорвись! Стань землетрясением, которое снесет его проклятую башню в пыль! И тогда в Ниле что-то лопнуло. Он не запел — вырвал из гортани вопль. Зарычал. Элисон остолбенела. Медленно сползла с рояля. И вдруг вцепилась в него, обвивая руками, смеясь и рыдая одновременно: — Вот он! Настоящий! Дикий! Миньярд никогда не видел этого! Нил, дрожа всем телом, уронил голову ей на плечо. В огромном зеркале студии их отражения сплелись в странный дуэт: она — ослепительный фейерверк из блесток и дерзости; он — потрепанный, исцарапанный жизнью и собственными демонами, но живой. Яростно живой. — Зачем? — выдохнул он позже, когда они пили горький кофе из треснутых кружек. — Зачем вы меня спасли? Элисон провела кончиком пальца по старому шраму на его запястье. Ее прикосновение было неожиданно нежным. — Потому что Эндрю Миньярд, — она улыбнулась загадочно, глядя куда-то в темноту за окном, где мерцал ночной Лос-Анджелес, — прямо сейчас не спит. Он смотрит в потолок своей безупречно белой, пустой спальни. И я знаю – он видит тебя. А я, милый, обожаю красть кошмары у гениев. Особенно когда эти кошмары такие… восхитительно-опасные. Как ты. Нилу нечего было на это ответить.***
Нокауты настигли Нила как лавина. Его тройка — он, хрупкая девушка с флейтой и парень в стиле кантри — казалась странной. Но Нил знал: нужно не просто спеть, нужно выжить. Он выбрал «Take Me to Church». Не как молитву. Как проклятие. Как вызов тому, кто сидел в первом ряду с каменным лицом. Забавно, что сама студия прямо сейчас напоминала ему храм в час моления. Сотни глаз, обращенных к сцене, мерцали в полумраке, как свечи перед алтарем. Нил стоял за кулисами, сжимая микрофон так крепко, что пальцы побелели. Его свитер с высоким воротником, надетый вопреки советам стилистов, натирал шею, но он не мог позволить себе иного — сегодня он пел только для одного зрителя. «Take Me to Church»… Тогда, неделю назад, выбор песни показался Нилу странным, но сейчас он думал иначе. Каждую ночь Нил просыпался в поту, повторяя строчки, будто заклинание. Голос Элисон звучал в голове даже сейчас: «Ты просишь не бога — того, кто стоит в первом ряду». — Готов? — Лора, его бывшая соперница по поединкам, толкнула его в бок. — Не облажайся, а то мне за тебя краснеть. Он кивнул, не слыша. В первом ряду, в одном из четырех кресел наставников, сидел Эндрю. Его пальцы барабанили по колену, нарушая привычную статичность. Он здесь. Не смотрит на сцену. Фанфары взорвали тишину. Нил шагнул в свет. Первые ноты зазвучали глухо, будто подземный гул. Он начал без аккомпанемента, голос — раскалённое железо на наковальне: «My lover's got humor…» (У моей любимой есть чувство юмора) Зал замер. Элисон прикрыла рот ладонью. Эндрю сидел неподвижно, но его глаза горели, как угли. «She's the giggle at a funeral…» (Она — как смех на похоронах.) Нил прошёлся по краю сцены. Он пел о том, о чём молчал годами: о вере, которая обжигает сильнее ада, о любви, которую называют грехом. В его голосе звенели осколки тех ночных репетиций — звон бокалов, смех Элисон, треск рвущейся бумаги. Каждое слово било в цель, будто стрела. «Take me to church…» (Отведи меня в храм) Оркестр вступил внезапно, подхватив его крик. Нил упал на колени, царапая ладонью пол. «I'll tell you my sins and you can sharpen your knife…» (Я расскажу тебе о своих грехах. Ты можешь точить свой нож.) Свет погас, оставив только луч на его спине — шрамы под тонкой тканью свитера казались крыльями опавшего ангела. «Good God, let me give you my life…» (Боже, позволь мне вверить тебе мою жизнь.) Аплодисменты взорвались, когда он, задыхаясь, поднялся. Элисон рыдала, размазывая тушь. Рене аплодировала стоя. Даже Кевин Дэй, вечный скептик, медленно хлопал, будто отбивая такт похоронного марша. Но Нил смотрел только на Эндрю. Тот встал, поправил манжеты и вышел, не дожидаясь голосования. — Вы… вы прошли в следующий этап! — Бетси Добсон вцепилась ему в руку, таща к камерам. — Что вы чувствуете? Он что-то пробормотал о благодарности, о команде. Но внутри пела кровь: «Он видел. Он понял». Мысли были в коридоре, где шаги Эндрю эхом отдавались в такт его сердцу.***
Гримёрка пахла едкой смесью лака для волос, пудрой и потом. Нил сорвал с себя промокший свитер и швырнул на пол, оставшись в одних черных брюках. Шрамы на спине пульсировали, будто прося свободы. Мысли вновь закрутились в сторону побега, как… Дверь распахнулась сама. — Ты… — Эндрю замер на пороге. Его взгляд — быстрый, цепкий — скользнул по оголенной спине, задержался на шрамах у лопатки, потом впился в лицо Нила. Челюсть сжалась, резко обозначив скулы. — Играл с огнём. Нил обернулся медленно, как в замедленной съемке или тех эпичных моментах в фильме, когда наконец происходит та самая встреча главных героев. Расстояние между ними — три шага. Дистанция приличия. Дистанция наставника и ученика. Дистанция, которую Эндрю сам нарушил, сделав два резких шага внутрь и захлопнув дверь с таким грохотом, что задрожали флаконы на столе. Его запах — мята, сигареты и что-то металлическое — накрыл Нила волной. — Это то, чего ты хотел?! — Нил сделал шаг навстречу. Босые ступни почти коснулись грубых армейских ботинок. Глаза Нила горели — обидой, вызовом, чем-то еще более опасным. — Чтобы я разорвал себя на части в другой команде? Эндрю не ответил, отвернувшись. Его пальцы впились в спинку гримёрного стула, суставы побелели. В его молчании читалось не просто раздражение — глухое бешенство, направленное и на Нила, и на себя. — Ты знал, — голос Нила дрогнул, как струна перед обрывом. — Знаешь, почему я выбрал тебя тогда. И почему до сих пор здесь, на этой проклятой сцене, даже после того как ты вышвырнул меня. Недостаточно хорош для тебя? Эндрю резко развернулся. Они едва не столкнулись. Дыхание сплелось — сбивчивое и горячее у Нила, и резкое у Эндрю, с горечью никотина и холодом мятных леденцов, которые он грыз, чтобы не курить. — Ты переступил черту, Джостен, — голос Эндрю был хриплым, непривычно срывающимся. — Какую?! — Нил не отступил ни на миллиметр. Его рука поднялась, пальцы дрогнули в сантиметре от щеки Эндрю, ощущая жар, исходящий от его кожи вопреки ледяному тону. — Черту наставника и ученика? Или ту, что ты сам провёл вокруг себя, чтобы спрятаться?! Эндрю схватил его за запястье. Больно. Но Нил не отстранился, лишь стиснул зубы, впиваясь взглядом в потемневшие зрачки Эндрю. — Ту, что между порядком и хаосом. Ты позволил Элисон копаться в твоих страхах, как в помойке, и вывалить это всё на сцене! Это не искусство! Это… дешевый стриптиз для толпы! — Да что ты понимаешь?! — Ты не знаешь, во что играешь! — Эндрю прошипел в ответ. — Знаю! — выдохнул Нил, наклоняясь так, что его губы оказались в сантиметре от уха Эндрю. — Играю в твою игру, Миньярд. Внезапно Эндрю рванул его к себе с нечеловеческой силой. Ладонь Эндрю врезалась в стену над головой Нила с глухим ударом. Они оказались в сантиметрах друг от друга. Взгляды скрестились. В глазах Эндрю бушевало что-то первобытное — ярость, страх, невероятное, запретное влечение. — Ты… — начал Эндрю, но голос предательски сломался. Слово застряло в горле комом. Нилу хватило этого мгновения, чтобы увидеть: зрачки Эндрю расширились до черноты, веки дрогнули, а по лицу, обычно непроницаемому, пробежала тень чего-то похожего на панику. Нил медленно, вызывающе, провёл указательным пальцем по груди Эндрю, чувствуя под тканью бешеный, хаотичный стук. — Боишься? — Прошептал Нил, приближая губы к самой коже Эндрю у виска. — Что я услышу, как оно бьётся? Твоё сердце. Эндрю резко, судорожно вдохнул, как человек, вынырнувший из-под воды. Его губы — тонкие, бледные, всегда сжатые в нить — оказались так близко, что Нилу стало казаться, что он сходит с ума. Безумие. Они замерли. Секунда. Две. Эндрю дёрнулся, как от удара током. Его рука, прижимавшая Нила к стене, дрожала. Он резко отшатнулся, а пальцы лихорадочно задвигались, поправляя идеальные складки пиджака, смятый воротник рубашки — ритуал восстановления контроля. — Выходи завтра на сцену с этим — и ты проиграешь. Он не смотрел на Нила. Смотрел куда-то в пустоту за его спиной, будто собирая по кусочкам свою рассыпавшуюся маску. — Это угроза? — Нил усмехнулся, горько и торжествующе одновременно. — Или… признание? Дверь захлопнулась. Резкий звук отозвался в тишине гримёрки. Нил опустился на стул, трясущимися пальцами нащупывая зажигалку в кармане брюк — давнее напоминание о времени, когда он давился сигаретным дымом и боялся собственной тени. Курить не хотелось. Хотелось просто… смотреть на огонь. Так успокаивающе. Он поднял глаза и встретился со своим отражением в зеркале. Лицо было бледным, глаза — широко раскрытыми, неестественно яркими, почти лихорадочными. В них горело нечто острое — понимание, пробившееся сквозь усталость и адреналин. И тут он понял: Эндрю боится не его. Он боится себя. Боится того хаоса, той неконтролируемой силы желания, что вскипела внутри. Того внезапного, яростного порыва, что заставил его схватить Нила, прижать к стене. Той неконтролируемой вспышки в глазах, которая была сильнее привычного льда. Того глухого, животного рычания в голосе. Боится этой силы, что готова была вырваться наружу и сломать все его правила, его контроль. Эндрю держал себя в железном кулаке, годами строил непробиваемую стену. Шоу было его территорией, строго контролируемой и предсказуемой. Нил оказался нарушителем спокойствия. Человеком, который посмотрел сквозь маску, коснулся чего-то живого и опасного, что Эндрю десятилетиями прятал. И то, что откликнулось внутри Миньярда — этот взрыв ярости, страха и неистового, непризнанного влечения — испугало его самого сильнее любого соперника на сцене. И он отступил. Предпочел избавиться. Потому что Нил пробил броню. Теперь это казалось таким очевидным, что даже смешно.
