I wanna sing a song, that'd be just ours

Нил только успел распахнуть полы рубашки, обнажая вспотевшую кожу, как за спиной раздался голос. Низкий, бархатистый, но натянутый до предела, как струна. Каждое слово — укол ледяной иглой прямо в основание черепа: — Утешаешься после столь… глубокого погружения в образ? Нил резко обернулся. Эндрю стоял в дверном проеме, не входя и не уходя. Он опирался одним плечом о косяк, заняв стратегическую позицию на границе личного пространства Нила и общего коридора. Его пальцы впились в папку с бумагами так, что костяшки побелели. В глазах бушевала та же ярость, что и в момент поцелуя, но теперь приправленная ядом сарказма. — Ты подслушивал? — выпалил Нил, инстинктивно скрещивая руки на груди, пытаясь казаться тверже, чем чувствовал. — Сколько ты там простоял? — Достаточно, — Эндрю оттолкнулся от косяка, сделав один точный шаг внутрь гримерки. Теперь он полностью перекрывал дверь. — Чтобы услышать, как она называет тебя алмазом и сулит альбомы. И чтобы понять окончательно: ты всего лишь реквизит в её шоу. Хочет — наряжает, хочет — раздевает на потеху зрителя, хочет — целует… — Последнее слово он выплюнул с таким концентрированным презрением, что Нилу физически стало жарко. Ревнует. Мысль ударила молнией, яркой, нелепой и невероятно сладкой. Он ревнует. По-настоящему. Вместо страха или стыда Нила захлестнула волна дикого, дерзкого возбуждения. Он нарочито медленно, не отрывая взгляда от Эндрю, поднес тыльную сторону ладони к губам и провел ею, стирая невидимые следы. Уголки его губ дрогнули в вызывающей полуулыбке. — Ой, да ладно тебе, Миньярд, — голос Нила звучал нарочито легко, хотя сердце колотилось как бешеное. — Неужто… ревнуешь? Тишина повисла на долю секунды, густая, звенящая. Грохот смены декораций на сцене казался далеким гулом. Потом Эндрю двинулся. Одно плавное, хищное движение — и он был так близко, что Нил почувствовал тепло, исходящее от его тела, вдохнул резкий, чистый запах его кожи — дорогой одеколон с нотами сандала и чего-то неуловимого, холодного и металлического. Он увидел мельчайшие прожилки в радужке Эндрю, зацепился за тень ресниц, падающую на скулу. Голос Эндрю упал до опасного шепота, который резал слух громче крика: — Да. — Одно слово. Четкое. Произнесенное с убийственной мягкостью. — Я ревную. — Пауза. Его взгляд, тяжелый и неотвратимый, скользнул по губам Нила, заставив мурашки побежать по спине. — Никто не имеет права так прикасаться к тебе. Никто. Особенно так… нагло и без твоего разрешения. Он сказал это. Вслух. Мысли Нила пронеслись вихрем, смешав неверие с триумфом. Он признал… все. Голос Нила сорвался на хриплый шепот, когда он, не отрываясь от этого пылающего взгляда, протараторил: — Особенно? — Нил приподнял бровь, ухмылка стала шире, наглее, обнажая клыки. Он наклонился на сантиметр ближе, чувствуя, как Эндрю замер. — А если… я разрешу? Прямо сейчас? Если… попрошу? Они оба замерли, будто каждому требовалось время, чтобы понять смысл сказанных слов. Дыхание Эндрю коснулось его кожи — горячее и прерывистое. Тело Нила, будто помимо воли, потянулось вперед, навстречу. Он видел, как зрачки Эндрю резко расширились, поглощая радужку, как черные дыры. Нил наклонился еще чуть-чуть… Эндрю резко, почти грубо, отпрянул, как от прикосновения раскаленного металла. Дистанция снова стала безопасной, но напряжение не спало. — Не сейчас, — его голос снова обрел ледяную твердость, но в нем отчетливо слышалась хрипотца, предательская дрожь под контролем. — Не с ее помадой на твоих губах. — Он брезгливо сморщился, словно почувствовал вкус этой помады на языке. Облегчение, смешанное с острым разочарованием и дикой, пьянящей радостью, хлынуло в Нила. Он рассмеялся — коротко, нервно, но искренне. — О-о-о… — протянул он, чувствуя, как напряжение сменяется почти эйфорией. — Значит, первый поцелуй у нас всё же будет? И когда же я удостоюсь чести, мистер Миньярд? Когда ждать этого исторического момента? Через час? После шоу? Завтра? — Он уже отступал к стойке с костюмом для сольного номера — струящимся черным топом и брюкам. Эндрю медленно, томно провел кончиком языка по внутренней стороне нижней губы. — Зависит от тебя, Джостен. — Его взгляд скользнул по Нилу с ног до головы — оценивающий, властный, обещающий. В нем не было ни ледяной маски наставника, ни ярости. Было… признание поражения. И вызов. — Докажи мне, что я не зря… допустил эту слабость. Что мой интерес… оправдан. — На сцене? — Нил уже схватил топ, чувствуя, как новая, бешеная уверенность заливает каждую клетку, вытесняя усталость. Он верит. Он ждет. Эндрю лишь едва заметно усмехнулся, уголок губ дрогнул вверх. Он поправил безупречный манжет рубашки, мелкий жест, выдававший напряжение. — Ты ведь обожаешь вызовы, — сказал он просто. — Или я ошибаюсь? Где-то в коридоре, прямо за спиной Эндрю, прогремел голос ассистента: «Джостен! Срочно! Визажист рвет и мечет! Две минуты!» — Извини, мне нужно переодеться! — Нил резко стянул рубашку, бросив ее на стул. Он не сводил глаз с Эндрю, его лицо озарила дерзкая, счастливая улыбка. Он натянул черный топ, ткань мягко обтянула торс. — Нарываешься, — фыркнул Эндрю, но не отвернулся. Напротив, он оценивающе скользнул по обнажающимся линиям тела Нила, а затем сдвинулся в проеме, разворачиваясь спиной к коридору, неосознанно загораживая Нила от возможных случайных взглядов проходящих за его спиной людей. — Очевидно, — бросил Нил, расстегивая брюки и спуская их по бедрам, чтобы надеть сценические. — Вызов принят. А теперь — уходи. Ты не должен видеть мой финальный образ до выхода. Это же правило. — Чушь собачья, — отозвался Эндрю. — Такие правила — для жениха и невесты перед… — Нам подходит! — весело парировал Нил. — А теперь кыш! Исчезай, разрушитель моей концентрации! Эндрю задержался на долю секунды, скользнув взглядом по Нилу в новом, провокационном образе. Потом он резко развернулся и вышел в коридор, растворяясь в суматохе. И Нил успел заметить — он улыбался. Едва уловимо, уголками губ, но улыбался. Черт возьми. Нил глубже вдохнул и бросился к двери, к визажисту, к сцене. Он планировал разорвать вселенную Миньярда в клочья.

***

Тишина. Глубокая, звенящая тишина упала на зал после объявления ведущей: «И сейчас, свой финальный сольный номер исполнит… Нил Джостен!» Последние огни погасли, погрузив пространство в почти абсолютный мрак. Только смутное дыхание тысяч зрителей нарушало эту напряженную паузу. И тогда — вспышка! Единственный мощный луч света ударил точно в центр сцены, где за черным роялем сидел Нил. Его образ был смелым, но для него — уже почти привычным в рамках проекта. Черные, идеально скроенные широкие брюки из мягкой, струящейся ткани. Простой черный топ, облегающий торс и дерзко открывающий плоский живот и линию бедер. Но лицо… Лицо было преображено. Рыжеватые кудри, обычно падающие на лоб, были убраны назад, собраны в небрежный, но элегантный узел у затылка, открывая высокий лоб, резкие скулы, все шрамы. Гримеры добавили сияющий хайлайтер на скулы и переносицу, отчего его черты казались одновременно хрупкими и неземными. И поверх всего этого — сияющая вуаль. Нежная, полупрозрачная паутина из тысяч мерцающих серебристых нитей, наброшенная на голову и плечи. По краю сцены, в стороне от рояля, вспыхнуло низкое, трепещущее пламя. Ровная линия живого огня отбрасывала дрожащие тени на сцену, контрастируя с холодным светом, выхватывающим Нила. Первые аккорды «Another Love» прозвучали нежно, почти робко. Его голос, чистый и пронзительный, заполнил пространство, наполняя тишину обнаженной тоской: I wanna take you somewhere so you know I care… Он пел о неспособности любить, о разбитом сердце, о попытках отдать то, чего уже нет. Голос нарастал, наполняясь болью и горечью, идеально ложась на пульсирующий ритм. Вуаль колыхалась при каждом движении его головы, отбрасывая блики на сцену. Камера ловила лица наставников. Элисон закусила губу, ее глаза блестели. Рене внимательно слушала, слегка покачивая головой. Кевин Дэй сохранял привычную скептическую маску, но пальцы нервно стучали по подлокотнику. А Эндрю… Эндрю сидел, откинувшись в кресле, но его поза была неестественно замершей. Он не моргал, его взгляд был прикован к сияющей фигуре за роялем с такой интенсивностью, будто пытался сжечь вуаль силой мысли. Его челюсти были сжаты. Музыка подводила к болезненной исповеди. Пальцы Нила плавно бежали по клавишам. And I wanna kiss you, make you feel alright… — вырвалось у него с такой искренней, обнаженной тоской, что по залу прокатился вздох. И в этот момент, резким, почти яростным движением, он сорвал с головы сияющую вуаль. Мерцающие нити скользнули по его лицу, плечам и упали на сцену, как рассыпавшиеся звезды. Он был полностью открыт — лицо со шрамами, сияющее от хайлайтера, взгляд, ищущий в первом ряду один-единственный. Его пальцы не остановились, продолжая извлекать из рояля чистые, печальные звуки. Камера врезалась в лицо Эндрю Миньярда. Он резко вдохнул, будто получил удар. Он действительно перестал моргать. В его глазах читалось что-то невероятное — шок, признание, ярость, восхищение? Все сразу. Это длилось мгновение, но для Нила — вечность. Музыка набрала силу, подходя к припеву. Нил наклонился к микрофону, голос зазвучал громче: I'm just so tired of sharing my nights… On another love… И в этот самый миг, как по мановению волшебной палочки, крышка черного рояля перед Нилом вспыхнула настоящим, ярким пламенем! Огонь забил вверх коротким, но ослепительным факелом, осветив лицо Нила снизу золотисто-красным светом, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на задник сцены. Зал ахнул единым, оглушительным вздохом. Пламя горело несколько секунд — символ его боли, его невозможной любви, его сгорающей души — и так же резко погасло, оставив лишь струйку дыма и запах гари. And if somebody hurts you, I wanna fight… На этих словах Нил решительно встал. Он отбросил микрофонный держатель, оставив в руке только микрофон. Он сделал твердый шаг вперед, к самому краю сцены, туда, где начиналась пропасть зала, в сторону трепещущей линии огня. Он выпрямился во весь рост, подбородок дерзко задран. Его горящий взгляд, неукротимый и полный вызова, был направлен прямо на Эндрю. Это был не вопрос. Это было заявление. Обещание. Зал взорвался. Люди вскочили с мест, аплодисменты, крики, свист слились в единый гул. Световые лучи били вверх, окрашивая потолок в цвета победного салюта. Нил стоял на краю, в эпицентре бури, которую сам создал. Он видел, как Эндрю медленно, словно против собственной воли, поднялся с кресла. Не аплодируя. Просто стоя. Смотря. Их взгляды встретились сквозь шум и световое безумие. И в этом взгляде Эндрю — в этой немой, напряженной реакции, в этой неспособности отвести глаза — Нил прочитал все, что ему было нужно. Признание. Понимание. То, ради чего он пел, рисковал, выворачивал душу наизнанку. Он улыбнулся. Широко, искренне, счастливо. Улыбнулся Эндрю Миньярду. Победа была уже здесь, на этой сцене, в этом немом диалоге.

***

Победа, несмотря на огненную дерзость Нила, слепую веру Дэн и даже вопреки скандальному поцелую Элисон, уплыла из его рук. Ее унесла юная участница из команды Кевина Дэя — Айко Танака. Хрупкая девушка с лицом фарфоровой куклы и невероятно мощным, чистым сопрано. Ее финальная песня — классическая оперная ария, исполненная с безупречной техникой и трогательной искренностью, — растрогала до слез и зал, и судей. Это был безопасный, безупречный выбор. Публика обожала ее историю «скромной девушки с божественным даром». Кевин Дэй, наконец-то, ликовал, обнимая свою чемпионку, чьи счастливые слезы оставляли мокрые пятна на его дорогом пиджаке. Айко, дрожа, сжимала трофей, казавшийся ей огромным и нереальным. Нил Джостен занял второе место. Когда его имя объявили, он не почувствовал ни капли горечи или разочарования. Только облегчение и странное, светлое спокойствие. Он стоял на ослепительной сцене рядом с рыдающей от счастья Айко, слушал овации в ее честь… и улыбался. Как идиот. Широко и беззаботно. Как будто второе место было не поражением, а освобождением от невероятно тяжелой ноши. Его глаза снова искали и находили в первом ряду Эндрю. Тот стоял чуть в стороне от ликующего Кевина и сияющей Элисон, островок абсолютной, ледяной тишины в море восторга. Его лицо — все та же непроницаемая маска. Но когда их взгляды скрестились — через толпу, свет, слезы Айко и все ненужное теперь — Нил увидел. Увидел не разочарование. Было что-то другое. Глубокое. Значимое. Как печать на невидимом договоре, заключенном под звуки «Another Love» и мерцание сорванной вуали. Тот самый молчаливый ответ на его вызов. И в этой битве Нил знал — он победил. Ведущая объявила окончание шоу. Свет померк, камеры стали отъезжать. Зрители начали вставать, шум нарастал. Нил, все еще улыбаясь, повернулся, чтобы сойти со сцены за кулисы. Его взгляд скользнул по первым рядам, где сидели Дэн и Мэтт. Дэн прыгала на месте, размахивая огромной светящейся табличкой «НЕИСТОВЫЙ НИЛ!», ее лицо было мокрым от слез восторга, даже несмотря на второе место. Мэтт стоял рядом, улыбаясь своей спокойной улыбкой и аплодируя. Когда их взгляды встретились, Нил послал им быстрый, извиняющийся взгляд — «Простите, я не могу сейчас!» — и буквально пролетел мимо, не останавливаясь на объятия, которые Дэн уже раскрывала. Она фыркнула, но тут же закричала ему вдогонку: «ТЫ — КОРОЛЬ, МАЛЫШ!». Мэтт только покачал головой, смеясь, и потянул ее за руку, чтобы не потерять в толпе. Нил нырнул за кулисы, его ноги несли его в одну точку сквозь суету ассистентов и поздравления участников. Там, где в тени тяжелого бархатного занавеса, уже разворачивался, чтобы уйти, черный силуэт. Эндрю. Нил ускорил шаг, сердце колотилось не от страха, а от невероятной, чистой уверенности. Он догнал его у самого выхода в глухой, почти безлюдный служебный коридор, где царила полутьма и гул отдаленного эха зала. — Миньярд, — выдохнул Нил, перекрывая ему путь. Эндрю остановился. Медленно обернулся. Его лицо в полумраке было нечитаемым, но в глазах все еще тлел отблеск того самого признания, что он дал ему со сцены. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Ждал. Нил не думал. Он действовал на чистом инстинкте, на той волне освобождения и победы, что несла его с момента финального аккорда. Он шагнул вплотную, нарушая привычную дистанцию. Его рука дрогнула, но он поднял ее, не до конца понимая, что хочет сделать — коснуться? Удержать? Но Эндрю двинулся первым. Быстро, почти порывисто. Его рука обхватила Нила за затылок. Не грубо, но властно. Другой рукой Эндрю приподнял его подбородок. И прежде чем Нил успел осознать происходящее, Эндрю поцеловал его. Это не был страстный поцелуй Элисон. Это было нечто иное. Жесткое. Краткое. Почти исследующее. Губы Эндрю прижались к его губам с такой же безжалостной точностью, с какой он когда-то указывал на фальшивую ноту. Поцелуй длился мгновение — секунду, не больше. В нем не было нежности. Только жажда. Необходимость. Эндрю отстранился так же резко, как и начал. Его пальцы на миг сжали подбородок Нила — последний, короткий акцент. В его глазах не было смущения или сдержанности. Теперь в них горел огонь решимости. — Пойдем, — произнес он низко, его голос был хриплым, как после долгого молчания, но в нем звучала неоспоримая команда. Не предложение. Приказ. И прежде чем Нил успел ответить, или даже просто обработать услышанное, сильная рука Эндрю легла ему на спину, чуть ниже лопаток, не обнимая, а направляя, властно толкая вперед, вглубь темного коридора, прочь от света, шума и зрителей. Эндрю не просто уходил. Он уводил Нила с собой. Нил не сопротивлялся. Воздух вырывался из его легких короткими, прерывистыми толчками. В ушах стоял звон — громче любых оваций, громче всего. Эндрю сказал «Пойдем». И он шел. Куда угодно. Все только начиналось.