Наказание по всем пунктам

Сон был сладким и совершенно бесстыдным. Феликсу снилось, как он плывёт по коридору факультета — на нём корсет, расшитый мелкими серебряными звёздами, и узкие кожаные шорты, которые едва ли можно назвать одеждой, а декан, пожилой альфа с вечно багровеющим лицом, хватается за сердце и что-то сипит про отчисление, про позор университета, про то, что «в мое время омеги так не ходили». Во сне Феликс лишь улыбнулся ему ангельской улыбкой и поправил ошейник с шипами, отчего декан закатил глаза и медленно сполз по стеночке. Телефон завибрировал где-то под подушкой, разрушая триумф. Феликс разлепил глаза. Комнату заливал солнечный свет — слишком яркий для восьми утра, слишком жизнерадостный для того, кто планировал поспать ещё хотя бы полчаса. Соседняя кровать была пуста: одеяло скомкано, подушка ещё хранила вмятину от головы, но Минхо уже и след простыл. Видимо, задолбался будить друга и ушёл один. Феликс хмыкнул и перевернулся на спину, раскинув руки, как морская звезда, уставился в потолок и прислушался к ощущениям: в комнате всё ещё пахло цитрусом — резковатым шлейфом Минхо, а от него самого, Феликс чувствовал, сейчас волнами расходилась ваниль. Во сне он, кажется, слишком бурно радовался победе над деканом, и феромоны среагировали соответственно — одеяло и простыни теперь провоняли так, что хоть стирай немедленно. Телефон вибрировал снова и снова, настойчиво дёргаясь под подушкой, и Феликс наконец соизволил вытащить его. Пять сообщений от Минхо. Это было на него похоже. Феликс лениво ткнул пальцем в экран, всё ещё борясь с желанием провалиться обратно в сон, и пробежался глазами по строчкам.

Минхо:

«Феликс, вставай»

«Я серьёзно. Вставай, мелкий засранец»

«Я ушёл, кофе на столе. Если проспишь — я тебя убью»

«У нас новый препод по динамике альф и омег. Альфа. Говорят, жутко строгий, только что из военной академии. Опоздаешь — сожрёт с потрохами»

«ВСТАВАЙ»

Феликс фыркнул и отбросил телефон в сторону. Военная академия — подумаешь. Этих строгих альф он видал в гробу, причём в белых тапочках и при полном параде. Его собственная семья была сборищем военных. Дома он с самого детства наблюдал парад выправок, приказов и убеждённости в том, что омега должен быть тихим, послушным и непременно военным врачом. А он вместо этого стал психологом, красил волосы и носил корсеты. Так что одним альфой с военной косточкой его не напугать. Кофе действительно стоял на столе — уже едва тёплый. Феликс выпил его залпом, даже не поморщившись, и направился к шкафу. Он придирчиво перебрал вешалки, напевая что-то себе под нос, и наконец вытянул победителя: узкие чёрные брюки, обтягивающие так, что не оставалось ни малейшего простора для воображения, и тонкий свитер с глубоким вырезом, открывающим ключицы и часть груди. Плечи у Феликса были узкие и изящные, а в таком вырезе это смотрелось почти неприлично. Ошейник?.. Нет, ошейник оставим на потом. Сначала нужно оценить противника. Запах он намеренно не стал приглушать — никаких блокаторов, никаких нейтрализаторов. Пусть гудит по всей аудитории, пусть альфы бесятся, а омеги краснеют. Так он чувствовал себя в своей тарелке, контролировал пространство, и напоминал каждому, кто здесь находится, что Ли Феликс не просто ещё один омега на курсе психологии. Он Ли Феликс, и он делает что хочет. До университета он добежал быстро, благо корпус был в пяти минутах ходьбы, но на лестнице нарочно замедлился, давая себе отдышаться и восстановить свой ленивый, плывущий ритм, с которым он любил появляться перед публикой. Семь минут опоздания, не больше. В самый раз: достаточно, чтобы все заметили, но недостаточно, чтобы декан опять вызвал на ковёр. Дверь в аудиторию была прикрыта неплотно. Феликс толкнул её с грохотом — створка ударилась о стену, и в тишину лекции ворвался он сам, а вместе с ним волна густого, тёплого, сладкого запаха ванили. — Ах, вот и наш бунтарь, — пробормотал кто-то среди альф. Его аромат мгновенно разлился по аудитории, вызывая недовольное ворчание. Омеги потупили взгляды, альфы напряглись, некоторые даже прикусили губы. «Привет-привет», — хотел было сказать он, ослепительно улыбаясь, и уже направился к своему месту, но замер, потому что в этот момент в воздухе прорезался другой запах. Корица. Не сладкая булочка из кондитерской, а тлеющие угли, дорогой табак, что-то почти обжигающее. Этот запах не смешивался с ванилью, но не поглощался ею — он разрезал ванильный шлейф, как лезвие разрезает масло, и заполнял аудиторию поверх, заглушая, перекрывая, устанавливая границы. Феликс моргнул и проследил источник. У кафедры стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с идеальной осанкой — не просто альфа, а альфа, прошедший выучку. Чёрные волосы уложены ровно, без единой выбившейся пряди. Белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, даже на запонках, без единой морщинки. Чёрные брюки, начищенные туфли. В руке — планшет. Лицо как у фарфоровой куклы: красивое, почти до жути, но абсолютно бесстрастное. — Ли Феликс, — произнес он низким, ровным голосом. — Вы опоздали ровно на семь минут. Голос оказался под стать запаху — низкий, спокойный, с металлическим оттенком. Такой голос не повышают, потому что в нём нет нужды: он сам по себе звучит как приговор. Феликс замер на месте. Внутри у него что-то дёрнулось — то ли инстинкт омеги, распознавший доминантного альфу, то ли азарт игрока, увидевшего достойного соперника. Но он быстро взял себя в руки, растянул губы в самой томной, самой ленивой улыбке и, чуть наклонив голову, промурлыкал: — Ой, простите, профессор... Я не слышал будильник. Вам ведь не сложно повторить то, что вы уже рассказали? Лично для меня? Он сделал голос сладким, как патока, и чуть выставил бедро, чтобы брюки обтянули его ещё плотнее. Вся аудитория затаила дыхание. Хван Хёнджин, а это был именно он, новый преподаватель, перевёл взгляд на свой планшет совершенно спокойно. Он даже не соизволил посмотреть на провокационный вырез свитера, хотя тот буквально кричал о себе. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы всем стало ясно: здесь никто не торопится, и никто не нервничает. Затем он поднял глаза и прошёлся по Феликсу взглядом. Но не таким, каким обычно смотрят альфы, когда Феликс входит в комнату (с раздражением пополам с вожделением, с попыткой отвести глаза и одновременно задержать их на теле). Нет. Это был оценивающий, холодный взгляд профессора, который видит перед собой не желанного омегу, а статистическую погрешность. — Для опоздавших я не повторяю, — сказал он и снова уткнулся в планшет. — Садитесь, Ли Феликс. Пока это замечание, но если опоздаете ещё раз — будет отработка. И будьте добры, приглушите запах, вы отвлекаете остальных студентов. Ни крика, ни угроз, ни вспыхнувших глаз. Просто сухая констатация, как будто Феликс был не омегой с вызывающей внешностью и мощным феромонным шлейфом, а надоедливой мухой, которую лениво смахнули с бумаги. В аудитории повисла тишина. Кто-то кашлянул. Феликс почувствовал, как к щекам приливает кровь. Не от смущения — от злости. Он стиснул зубы, прошёл к своему месту, сел и нарочно громко отодвинул стул. Запах корицы даже не дрогнул. Плюхнувшись на стул, Феликс швырнул сумку под стол и выдохнул сквозь зубы, даже не пытаясь понизить голос: — Охренеть. Получилось громче, чем планировалось. Пара студентов спереди обернулась. Феликс проводил их взглядом, который явственно говорил: «отвернулись обратно, пока живы». Минхо, сидевший рядом с видом человека, который уже сто раз пожалел, что вообще проснулся этим утром, прикрыл глаза и страдальчески вздохнул. С другой стороны от него фыркнул Сынмин — бета, их неизменный голос разума и главный специалист по возвращению Ли Феликса с небес на землю. — Вообще-то, — прошептал Сынмин, раскладывая перед собой тетради с идеальной аккуратностью, — Не все в этом мире обязаны тебя хотеть. Особенно преподаватели. Допусти такую мысль на секунду — чисто в порядке эксперимента. — Заткнись, Сынмин, — беззлобно отозвался Феликс, даже не глядя на него. Его взгляд был прикован к кафедре, где Хёнджин невозмутимо листал что-то на планшете, готовясь продолжать лекцию. — Он это специально. — Феликс, — Минхо наклонился к нему вплотную, и в голосе его прозвучали почти умоляющие нотки. — Пожалуйста, я тебя прошу, веди себя прилично. Хотя бы на первой паре. Хотя бы первые десять минут, а? Дай мне шанс получить диплом без инфаркта. Феликс перевёл взгляд на друга. Минхо смотрел с искренней надеждой во взгляде, которая обычно разбивается о реальность в первые же секунды. Цитрусовый запах Минхо сейчас был взволнованным, с горьковатой ноткой беспокойства. Феликс мимолётно ощутил укол совести, но тут же отмахнулся от него. — Ладно, — буркнул он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Посмотрим. «Посмотрим» на языке Феликса всегда означало «сейчас что-то будет». Лекция продолжилась, и с каждой минутой воздух в аудитории сгущался всё сильнее. Хёнджин говорил о динамике доминирования, о биологических основах иерархического поведения у альф и омег, о том, как феромоны могут быть инструментом как коммуникации, так и манипуляции. Его голос был ровным, размеренным, лишённым каких-либо эмоциональных всплесков, но при этом каждое слово падало тяжело, как камень в воду. Феликс ёрзал на стуле, его пальцы нервно барабанили по столу. Он не привык к тому, что его не замечают. Обычно он был центром внимания, провокатором, тем, кого нельзя игнорировать. Но Хёнджин… Хёнджин вел себя так, будто Феликса вообще не существовало. Хорошо, профессор. Давай поиграем. Хёнджин тем временем перешёл к следующему тезису: — ...Важно понимать, что феромонная агрессия — это не всегда проявление силы. Чаще это признак внутренней неуравновешенности. Омега или альфа, которые намеренно усиливают запах в публичном пространстве, как правило, стремятся компенсировать нехватку чего-то иного: внимания, статуса, эмоциональной стабильности... Феликс вскинул голову. Ему показалось, или это был камешек в его огород? Да нет, точно в его. Прямое попадание, даже не замаскированное. А Хёнджин продолжал говорить, не глядя на него, и каждое слово било в цель: — Такое поведение — это форма психологической защиты. Вместо того чтобы выстраивать конструктивный диалог, индивид прибегает к биологическому давлению, надеясь получить эмоциональную реакцию. Однако в зрелой динамике такие манипуляции легко считываются и игнорируются, потому что единственный способ победить манипуляцию — не давать на неё отклика. Ах ты ж… Феликс почувствовал, как внутри закипает ярость. Он не привык, чтобы его игнорировали. Он не привык, чтобы на его провокации отвечали лекциями о незрелых манипуляциях, да ещё и не глядя в его сторону. Он не привык, чтобы какой-то альфа — пусть даже с военной выправкой и запахом, от которого подгибались колени, смотрел сквозь него, как на пустое место. Ну уж нет. — Профессор Хван, — его голос прозвучал громко, томно и абсолютно неуместно, разрезая лекцию, как нож масло. Хёнджин замолчал, а после медленно повернул голову и посмотрел на Феликса. В аудитории стало тихо до звона в ушах. Минхо рядом с ним, кажется, перестал дышать. — Да, Ли Феликс? Феликс облокотился на стол, подпёр подбородок ладонью и посмотрел на профессора снизу вверх — своим фирменным взглядом, от которого плавились альфы на всех курсах и даже один преподаватель со смежной кафедры. — А вы могли бы повторить последний тезис? Мне кажется, я… отвлекся. Он чуть склонил голову к плечу, открывая шею в глубоком вырезе свитера. Где-то сзади кто-то из альф сдавленно кашлянул. Хёнджин не шелохнулся. Он смотрел на Феликса — и снова этот взгляд, оценивающий, холодный, без единой эмоции, как будто перед ним был не омега в вызывающем наряде с феромонами на максимуме, а лабораторный образец под микроскопом. Любопытный, но не стоящий долгого изучения. Пауза затянулась. Феликс уже почти праздновал победу — сейчас сорвётся, сейчас хоть бровь дрогнет, хоть что-то... — Ли Феликс, — произнёс Хёнджин, и голос его был по-прежнему спокоен, только теперь в нём прорезалась сталь. — Возможно, вам стоит пересмотреть свои приоритеты. Феликс почувствовал, как его щеки загораются. Он что, только что назвал меня глупым? — А пока, — продолжил Хёнджин, уже переводя взгляд на планшет и явно теряя к разговору всякий интерес, — Я бы посоветовал вам начать с малого. Например, научиться слушать и не перебивать. Это базовый навык. Справитесь — перейдём к более сложным вещам. И он отвернулся. Просто взял и отвернулся, возвращаясь к лекции, как будто Феликса не существовало вовсе. Как будто его выпад был не более чем жужжанием комара, которого лениво прихлопнули, не прерывая разговора. — Итак, на чём мы остановились... Феликс сидел, стиснув зубы так, что скулы заломило. Кровь прилила к щекам — на этот раз уже не от злости, а от унижения. Его поставили на место. Его — Ли Феликса, который привык сам ставить всех на место — публично, холодно и почти изящно ткнули носом в его же собственную незрелость. Рядом тихо, едва слышно выдохнул Минхо. Не то с облегчением, что пронесло, не то с сочувствием. Сынмин молча придвинул к Феликсу свой конспект — открытую страницу, где аккуратным почерком уже были записаны основные тезисы лекции. Молчаливый жест поддержки от того, кто понимал: слова сейчас не помогут. Феликс не взял конспект. Он сидел неподвижно, глядя перед собой, и впервые за долгое время ощутил, как его собственный запах съёживается, уступая, отступая обратно к телу. Это было поражение. Полное и безоговорочное. И хуже всего — Хёнджину было всё равно. Он не наслаждался победой, не торжествовал. Он просто продолжал лекцию, и его корица оставалась ровной и спокойной, как ни в чём не бывало. Феликс опустил глаза и впервые за пару посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Пальцы дрожали. — Я его ненавижу, — прошептал он одними губами. Минхо, не поворачивая головы, едва заметно кивнул: — Знаю, милый. Знаю.

***

Столовая встретила их привычным гулом: стук подносов, смех, обрывки разговоров, шипение кофемашины за стойкой раздачи. За высокими окнами висело бледное февральское небо — ни солнца, ни снега, только бесконечная серость, от которой хотелось забиться под одеяло и не вылезать до марта. На улице было плюс-минус ноль, что для их города считалось тёплой зимой, но для посиделок на открытой веранде всё равно не годилось. Поэтому вся компания оккупировала угловой столик в глубине зала. Феликс сидел, подперев щёку кулаком, и ковырял вилкой салат, не проявляя к нему ни малейшего интереса. Жевал он механически, даже не чувствуя вкуса, а вокруг него витала аура такой концентрированной злости, что Джисон, усевшийся напротив с подносом, полным еды, на секунду замер и на всякий случай отодвинулся на пару сантиметров. — Что это с ним? — шёпотом спросил Джисон у Минхо, косясь на Феликса. Минхо только многозначительно поднял брови и, не отвечая, приступил к своему супу. — О-о-о, — протянул Чонин, плюхаясь рядом с Джисоном и тут же подхватывая с его подноса кусок хлеба, за что получил по рукам. — Я знаю этот взгляд. Кто-то умер? — Пока нет, — процедил Феликс, не поднимая глаз. — Но список растёт. Чонин присвистнул. Сынмин, устроившийся с краю, размешивал чай и хранил выражение лица, которое их компания называла «я-единственный-вменяемый-человек-здесь». — У нас новый препод, — сообщил он нейтральным тоном, ни к кому конкретно не обращаясь. — По динамике альф и омег. Хван Хёнджин. — И? — Джисон наколол сосиску. — Чем он так плох? — Он ужасен, — проворчал Феликс, хватаясь за чашку Сынмина без разрешения. — О, значит, он действительно тебя зацепил, — усмехнулся Джисон. — Обычно ты так бурно реагируешь только на тех, кто тебя раздражает или возбуждает. Феликс чуть не поперхнулся. — Феликс опоздал на семь минут, — начал Минхо, откладывая ложку и принимая позу рассказчика, — Вошёл, как обычно, со спецэффектами: ваниль на максимум, вырез до пупка, взгляд «я-тут-главный-омега». Вся аудитория, естественно, поплыла. — Естественно, — кивнул Джисон. — А этот, — Минхо сделал драматическую паузу, — Даже бровью не повёл. Сказал: «Садитесь, Ли Феликс, и приглушите запах». И дальше, как будто ничего не случилось. Как будто мимо него не проплыло вот это вот всё. Он неопределённо махнул рукой в сторону Феликса. Джисон присвистнул ещё раз, уже с другим оттенком. Чонин замер с недонесённым до рта куском хлеба. — Серьёзно? — переспросил Чонин. — Вообще никак? — Вообще, — подтвердил Сынмин, наконец забрав свой чай. — А потом Феликс попытался сорвать лекцию — перебил его своим коронным «повторите для меня, я отвлёкся». И знаете, что сделал Хван? — Что? — хором спросили Джисон и Чонин. — Он сказал, что Феликсу стоит научиться контролировать свои импульсы и пересмотреть приоритеты. Назвал его неспособным к концентрации при всей аудитории. Повисла пауза. Джисон медленно отложил вилку, осмысливая услышанное. Чонин приоткрыл рот. — Жёстко, — выдохнул Джисон. — Гениально, — одновременно с ним произнёс Чонин, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. — Я тебя умоляю! — взорвался Феликс, бросая вилку на поднос с таким звоном, что соседний столик обернулся. — Вы что, не понимаете? Это же ненормально! Альфа не может не реагировать на омегу. Это противоречит нашей биологии. Это... это... Он запнулся, подбирая слово. — Подозрительно? — подсказал Минхо. — Противоестественно! — выпалил Феликс. — Любой альфа, каким бы он ни был строгим, обязан среагировать хотя бы запахом. Хотя бы взглядом. Хотя бы чем-то! А этот... статуя. Как будто я для него пустое место. Джисон переглянулся с Минхо. Сынмин отставил чашку, и в воздухе повисло молчание, которое обычно предшествовало коллективному приговору. — Феликс… — Чонин осторожно наклонился вперед. — Ты в курсе, что не все альфы обязаны хотеть тебя, да? Феликс замер. — Конечно, в курсе, — он фыркнул, отводя взгляд. — Просто… он какой-то неправильный альфа. — Или просто умный, — пробормотал Сынмин, но тут же получил от Феликса пинок под столом. Джисон рассмеялся, обнимая Минхо за талию. Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл. Ничего не вышло — слова застряли где-то на полпути. — Я думаю, — спокойно продолжил Сынмин, поправляя очки, хотя они сидели идеально, — Что профессор Хван просто умён. Он сразу понял, что ты делаешь. И он не собирается играть в эту игру. В этом нет ничего противоестественного — это просто взрослая, зрелая позиция. — Он подавляет инстинкты, — упрямо возразил Феликс, но голос его прозвучал уже не так уверенно. — Так нельзя. Альфы так не умеют. — Мой альфа умеет, — заметил Минхо, кивая на Джисона. — Иначе он бы до сих пор не был моим альфой. Джисон на это с достоинством кивнул, хотя тут же слегка покраснел, а Минхо одобрительно потрепал его по плечу, оставляя за собой лёгкий шлейф цитрусового самодовольства. Феликс молча взял вилку и снова уткнулся в салат, но есть не стал — просто крутил её в пальцах. Друзья переглянулись, и по их лицам пробежала одна и та же мысль: дело плохо. Феликс злился — это было привычно. Феликс бунтовал — это было его естественное состояние. Но Феликс, замолкающий посреди спора и признающий чужую правоту — это было что-то новое. — Кажется, этот Хван и правда его зацепил, — прошептал Чонин на ухо Джисону. — Не просто зацепил, — так же тихо ответил тот, покосившись на друга. — Он его переиграл на его же поле. И Феликс не знает, что с этим делать. Минхо молча подвинул к Феликсу нетронутое шоколадное печенье, которое берёг на десерт. Феликс даже не заметил жеста — он смотрел куда-то в пространство, за окно, где падал редкий, ленивый снег. — Ну ничего, — бодро сказал Чонин, нарушая тишину. — Может, он просто по альфам. Джисон подавился соком, Минхо закатил глаза, Сынмин тихо рассмеялся в кулак, а Феликс, против воли, фыркнул. Напряжение чуть разрядилось.

***

В преподавательской было тихо и тепло — совсем не так, как в аудиториях, где вечно гуляли сквозняки и нервное напряжение студентов. Здесь пахло кофе, бумагой и едва уловимым шлейфом чьих-то феромонов. Хёнджин сидел за столом у окна и перебирал бумаги: расписание, списки групп, учебный план. Дверь распахнулась без стука. — Ну что, Хёнджин, как первый день? — Чан, преподаватель психологии общения, альфа тридцати восьми лет, широкоплечий и улыбчивый, ввалился в преподавательскую с кружкой в одной руке и кипой бумаг в другой. Рядом стоял Чанбин, преподаватель математики, с ухмылкой разглядывающий его реакцию. — Как и ожидалось, — Хёнджин хмыкнул, потягиваясь. — Студенты… разные. Чан хмыкнул, переглянулся с Чанбином и плюхнулся в кресло напротив. — О, я уже слышал, — Чанбин скрестил руки на груди, явно довольный собой. — Ли Феликс устроил тебе представление? Хёнджин отложил ручку, сцепил пальцы в замок и на мгновение задумался. Перед его внутренним взором промелькнул образ: глубокий вырез свитера, волна густой ванили, нахальная улыбка и голос, тягучий, как патока, — «повторите для меня, я отвлёкся». — Ли Феликс, — произнёс он вслух, и имя прозвучало странно даже для него самого: не просто фамилия и имя из списка, а что-то, что зацепилось и требовало внимания. — Он опоздал на лекцию и пришел при полном параде. Чан и Чанбин снова переглянулись, но теперь в их взглядах мелькнуло что-то новое — узнавание пополам с весельем. — Ага, — протянул Чан, отпивая из кружки. — Особый случай. Я должен был тебя предупредить. — Особый случай? — Хёнджин приподнял бровь. — Это я уже заметил. — Феликс — отличник, — сказал Чанбин, и в его голосе не было ни осуждения, ни насмешки. — Лучший на курсе. Гордость университета, между прочим. Его работы публикуют в научных журналах, он выступает на конференциях. Если бы не его... э-э-э... эксцентричность, он был бы идеальным студентом. — Эксцентричность, — повторил Хёнджин бесстрастно. — Он что, не в курсе, что здесь есть правила? — О, он в курсе, — Чанбин ухмыльнулся. — Просто ему плевать. — Ты ещё не видел его в корсете, — усмехнулся Чан. — Или в юбке. Хёнджин моргнул. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы переварить услышанное. — В юбке, — повторил он. — Студент пришёл в юбке, и ему это сошло с рук? — Ему всё сходит с рук, — пожал плечами Чанбин. — Администрация закрывает на это глаза из-за его ума. Если бы он одевался как смиренный омега и вёл себя тихо — цены бы ему не было. Но он предпочитает устраивать шоу. — Он провоцирует, — медленно произнёс Хёнджин, и это был не вопрос. — Именно, — кивнул Чан. — Особенно альф. Особенно новых преподавателей. Это его... хобби, я полагаю. Или спорт. Или и то, и другое. Хёнджин откинулся на спинку стула. В голове у него складывалась картина, пока ещё неполная, но уже достаточно ясная. Омега, который намеренно выставляет себя напоказ, усиливает запах, одевается вызывающе и нарывается на конфликт. Не потому что глуп, а потому что умён. Он провоцирует и ждёт реакции. Гнев? Да, наверное. Выходки Феликса явно рассчитаны на то, чтобы вывести альфу из себя, заставить сорваться на крик, увидеть, как тот теряет контроль. Или... Или вожделение. Это второй вариант, не менее вероятный. Феликс явно знает, как действует его запах, как смотрятся его наряды, как звучит его голос, когда он тянет слова, глядя снизу вверх. Он привык, что альфы либо злятся, либо хотят его. И то, и другое — реакция. И то, и другое — эмоциональный отклик, на котором он играет. Но сегодня он не получил ни того, ни другого. Хёнджин вспомнил, как дрогнули ресницы Феликса, когда он понял, что на него не реагируют. Как напряглась его челюсть, когда ледяной ответ достиг цели. Как сузились глаза, когда он осознал поражение. И как он потом всю оставшуюся лекцию сидел тихо, не шевелясь, с побелевшими костяшками пальцев. — Хёнджин? — окликнул его Чан. — Ты в порядке? Хёнджин моргнул и вернулся в реальность. Чанбин смотрел на него с любопытством, а Чан с понимающей полуулыбкой, которая свойственна людям, проработавшим много лет с самыми разными студентами и их самыми разными проблемами. — В полном, — ответил Хёнджин. — Он хочет реакции. — Бинго, — Чан хлопнул его по плечу. — Но, судя по всему, ты ему её не дал. — Пока что, — Хёнджин усмехнулся. Чанбин заинтересованно наклонился. — О, значит, у тебя есть план? — У меня всегда есть план, — Хёнджин встал, поправляя рукава рубашки. — Если он хочет играть в игры, пожалуйста. Но правила теперь мои. — И что ты собираешься делать? — спросил Чан уже серьёзно. Хёнджин поднял на него глаза, и в них мелькнуло что-то, чего коллеги ещё не видели, — холодный, расчётливый азарт. — Ничего, — сказал он просто. — В этом и суть. Он ожидает реакции — я не дам ему ни одной. Он привык быть в центре внимания — я буду смотреть сквозь него. Он думает, что может вывести меня из себя, — я останусь спокоен. В преподавательской повисла тишина. Чан и Чанбин переглянулись. — Удачи, — пробормотал Чанбин. — Она тебе явно понадобится. Хёнджин уже выходил из преподавательской, но на секунду задержался в дверях. — Кстати, — он обернулся. — Он действительно может прийти в юбке? Чанбин рассмеялся. — О, ты даже не представляешь. Хёнджин усмехнулся и вышел.

***

Следующая неделя стала для факультета психологии чем-то вроде реалити-шоу, которое никто не афишировал, но за которым следили все. В понедельник Феликс пришёл в корсете. Поверх корсета была надета рубашка из прозрачного шифона, сквозь которую отчётливо просвечивали и косточки корсета, и бледная кожа, и острые ключицы. Ванильный запах Феликс довёл до такого градуса, что у одного альфы с переднего ряда к середине лекции пошла кровь носом, и его пришлось отправить в медпункт. Хёнджин, войдя в аудиторию, скользнул взглядом по корсету и прозрачной рубашке ровно настолько, насколько требуется, чтобы зафиксировать объект, и начал лекцию. Ни мускул не дрогнул на его лице. Только пальцы, сжимавшие указку, побелели на костяшках, но заметить это мог лишь тот, кто смотрел специально. Феликс смотрел специально. И заметил. Во вторник на смену корсету пришли шорты. Экстремально короткие, кожаные, обтягивающие бёдра так плотно, что казалось, будто они нарисованы. Феликс дополнил их высокими ботинками на шнуровке и всё той же прозрачной рубашкой, на этот раз завязанной узлом под грудью, оставляя полоску голого живота. Ваниль он приглушил, но лишь самую малость, ровно настолько, чтобы запах не кричал, а нашёптывал, заставляя альф наклоняться ближе и вдыхать глубже. Хёнджин не наклонился и не вдохнул, но его взгляд задержался на долю секунды дольше, чем вчера, скользнув по голой полоске живота, прежде чем вернуться к планшету. Феликс торжествовал. Этого было достаточно, чтобы вечером, лёжа в кровати, он смотрел в потолок и улыбался, сам не понимая, чему именно. В среду была юбка, а с ней — гольфы до колена, рубашка, застёгнутая ровно на две пуговицы, и галстук, небрежно болтающийся на шее. Выглядело это до абсурда вызывающе, но Феликс знал, что делает. Хёнджин вошёл, и на мгновение — на одно крошечное, почти неуловимое мгновение — его шаг сбился. Он замер у кафедры, переводя взгляд с гольфов на юбку, с юбки на галстук, и в воздухе вокруг него корица вспыхнула на полтона ярче, прежде чем снова выровняться до привычного холодного шлейфа. Феликс почувствовал это и улыбнулся самой невинной улыбкой, на какую был способен. Лекция прошла как обычно: Хёнджин говорил о подавлении инстинктов, ни разу не взглянув на Феликса, но тот знал, что профессор его видит. И это было слаще любой победы. — Ты совсем спятил, — Минхо схватил его за руку после очередной лекции, затаскивая в пустой коридор. — Ты что, специально пытаешься, чтобы он тебя выгнал? Феликс вырвал руку, насмешливо скрестив руки на груди. — Он не может меня выгнать. Я же не нарушаю правила. — О да, конечно, — Минхо закатил глаза. — Потому что юбки выше колена — это норма для омег в университетском дресс-коде. — В правилах ничего не сказано про длину юбки, — Феликс сладко улыбнулся. — Потому что никто не ожидал, что найдётся настолько безумный омега, чтобы её надеть! Феликс только ухмыльнулся в ответ. В четверг Феликс надел ошейник. Кожаный, с серебряными шипами, плотно обхватывающий горло. Сочетание кожаного ошейника, короткого топа, едва прикрывающего грудь, и низко сидящих джинсов было настолько вопиющим, что даже Сынмин, увидев его утром, не нашёл слов — просто молча покачал головой и отвернулся. Когда Феликс вошёл в аудиторию, наступила тишина — такая густая, что в ней, казалось, можно было утонуть. Ошейник с шипами был заявлением, переходившим все мыслимые границы студенческого дресс-кода, и все это понимали. Хёнджин вошёл минута в минуту, как всегда. Закрыл дверь, повернулся к аудитории и замер. Он смотрел на Феликса. Не полсекунды, не секунду — он смотрел несколько долгих мгновений, в течение которых аудитория, казалось, забыла, как дышать. Корица вспыхнула на целую октаву выше обычного, и так же резко схлопнулась, будто кто-то захлопнул крышку рояля. Лицо Хёнджина осталось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то новое. Феликс узнал этот взгляд. Так смотрят на шахматную доску перед решающим ходом. — Доброе утро, — произнёс Хёнджин, и его голос был обманчиво спокоен. — Прежде чем мы начнём сегодняшнюю лекцию, я хотел бы отметить одну вещь. Он обошёл кафедру и встал перед первым рядом — прямо напротив Феликса. Тот инстинктивно выпрямился, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Ли Феликс, — его голос был тихим, но таким весомым, что в аудитории воцарилась мёртвая тишина. — Как приятно видеть, что вы так… тщательно готовитесь к моим лекциям. По аудитории пробежал смешок — нервный, неуверенный, тут же оборвавшийся. Феликс напрягся. Комплимент? Нет, на комплимент это не было похоже. Слишком много иронии, слишком острый край. Феликс почувствовал, как его сердце ёкнуло. — Всегда рад порадовать, профессор, — он нарочито томно облизнул губу. — Учитывая ваш очевидный интерес к эстетике, — Хёнджин чуть склонил голову набок, — Позвольте мне проявить ответный интерес к вашему интеллекту. Тема сегодняшней лекции — подавление инстинктов у альф в стрессовых ситуациях. Расскажите, пожалуйста, какие нейробиологические механизмы задействованы в этом процессе? Конкретно — роль префронтальной коры и миндалевидного тела в подавлении агрессивных и... иных импульсов. Аудитория затаила дыхание. Это был вопрос не для студента — для дипломированного специалиста. Но Феликс недаром был лучшим на курсе. — Префронтальная кора, — начал он, поднимаясь с места, и голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от азарта, — Отвечает за исполнительные функции: принятие решений, контроль импульсов, планирование. Когда альфа сталкивается с провоцирующим стимулом, например, с омегой в течке или с прямой угрозой, миндалевидное тело активирует реакцию «бей или беги», выбрасывая адреналин и кортизол. Но у тренированного альфы префронтальная кора способна перехватить этот сигнал и запустить механизм торможения через ГАМК-ергические нейроны, подавляя активность миндалины. Это не подавление инстинкта как такового, а скорее его осознанное перенаправление. Он сделал паузу и, не удержавшись, добавил: — Хотя, конечно, для этого нужна развитая префронтальная кора. Не у всех альф она достаточно развита и некоторым проще поддаться импульсу. По аудитории пробежал восхищённый шёпот. Хёнджин не изменился в лице, но уголок его губ дрогнул. — Браво, — произнёс он, и в голосе прозвучало что-то, чего Феликс не ожидал: уважение. — Это был великолепный ответ. Действительно великолепный. Я впечатлён. Феликс почувствовал, как внутри разливается тепло, и возненавидел себя за это. Он не должен был радоваться похвале от этого человека. Не должен был. — Но, — продолжил Хёнджин, и Феликс внутренне подобрался, — Вы упустили один нюанс. Возможно, самый важный. Он шагнул ближе — теперь между ними было не больше метра. Запах корицы окутал Феликса плотным коконом, и ваниль дрогнула, отступая. — Тренированный альфа не просто подавляет инстинкты. Он может переопределить правила игры. Понимаете, о чём я? Омега или любой другой провоцирующий фактор контролирует ситуацию лишь постольку, поскольку альфа ему это позволяет. В ту самую секунду, когда альфа решает, что игра окончена, контроль переходит к нему. Он сделал паузу, и его глаза встретились с глазами Феликса. — Вопрос не в том, может ли альфа среагировать. Вопрос в том, хочет ли он этого. И когда он захочет — никакая префронтальная кора ему не понадобится. Потому что он будет действовать не на инстинктах, а на холодном, осознанном расчёте, что, как мне кажется, гораздо страшнее. В аудитории стояла мёртвая тишина. Все понимали, что происходит что-то, выходящее за рамки обычной лекции, но никто не мог сформулировать, что именно. Феликс стоял, замерев, чувствуя, как румянец ползёт по щекам к кончикам ушей. — Садитесь, Ли Феликс, — мягко произнёс Хёнджин, и в его голосе больше не было ни иронии, ни холода. Только спокойная, уверенная власть. — И, пожалуйста, приглушите запах. Я ценю ваш парфюм, но некоторые студенты здесь пытаются учиться. Феликс, наконец, перевёл дух. Его пальцы дрожали, но он тут же сжал их в кулаки. Чёрт возьми. Он почти заставил его дрогнуть. Минхо наклонился к нему, шепча сквозь зубы: — Ты идиот. Ты видел, как он на тебя смотрел? — Видел, — Феликс прикусил губу. — Он не просто смотрел, он тебя раздевал взглядом. — Тем лучше. — Тем лучше? — Минхо чуть не задохнулся. — Феликс, он не просто так задал тебе вопрос про подавление инстинктов. Он проверял, насколько ты контролируешь ситуацию. Феликс наконец обернулся к нему, его глаза горели. — И? — И ты проиграл. Феликс резко отвернулся, уставившись в учебник, но слова Минхо засели у него в голове, как заноза. Потому что он чувствовал это. Хёнджин не просто игнорировал его провокации. Он ждал своего часа.

***

В понедельник второй недели телефон Феликса завибрировал входящим сообщением. Он лежал на кровати, закинув ноги на стену, и лениво перебирал в голове планы на новую неделю. Корсет? Было. Юбка? Было. Ошейник? Тоже было. Оставалось разве что прийти вообще без одежды, но это, кажется, даже его везучесть не покрыла бы. Телефон пиликнул снова. Феликс вздохнул и поднёс экран к лицу.

Профессор Бан:

«Феликс, добрый день. Зайдите, пожалуйста, в преподавательскую сегодня после обеда. Нужно обсудить вашу поездку на конференцию в Пусан. Это важно»

Феликс сел на кровати, мгновенно забыв про одежду. Пусанская конференция молодых исследователей — событие, которого он ждал последние полгода, ради которого он корпел над докладом ночами и ради которого, если честно, и терпел университет со всеми его правилами и преподавателями. Его доклад приняли, его пригласили выступать, и это был шанс, который нельзя было упустить. Он натянул на себя то, что первым попалось под руку: короткие шорты, в которых был во вторник и свободную рубашку, которую он, не задумываясь, завязал узлом под грудью. Волосы он даже не расчесал — просто собрал в небрежный хвост. Преподавательская встретила его знакомым запахом кофе и бумаг. Феликс толкнул дверь, уже открывая рот, чтобы поздороваться с Чаном, и замер на пороге. За столом, помимо самого Чана, сидел Хван Хёнджин. Он не смотрел на Феликса. Он просматривал какие-то бумаги, и его лицо было всё таким же бесстрастным, как на лекциях, но Феликс, наученный горьким опытом, уже знал, что за этим бесстрастием скрывается. — А, Феликс! — Чан поднял голову и улыбнулся. — Проходи, садись. Феликс шагнул в комнату, нарочно игнорируя Хёнджина так демонстративно, как только мог. Чан окинул взглядом его наряд — шорты, завязанную узлом рубашку, голый живот, растрёпанные волосы, и вздохнул с интонацией, которая ясно говорила: «я слишком стар для этого». — Ты будешь представлять наш университет на международном симпозиуме, — говорил Чан, разбирая стопку бумаг. — Тема твоего выступления — «Динамика отношений альф и омег в современном обществе». Феликс кивнул, стараясь не смотреть в сторону Хёнджина, но кожей чувствовал его взгляд. — И, Феликс… — Чан слегка нахмурился, взглянув на его наряд. — На конференции, пожалуйста, оденься… формальнее. Феликс прищурился. В любой другой день он бы уже начал спорить, но сейчас в нём что-то изменилось. Ему хотелось боя. Ему хотелось доказать, что он всё ещё контролирует ситуацию. И лучший способ доказать это — спровоцировать того, кто сидит за соседним столом и даже не смотрит в его сторону. — Профессор Бан, — произнёс Феликс, растягивая слова, — А что именно вас смущает? Мои шорты? Или, может быть, мой запах? Вы же знаете, я не могу его контролировать. Это всё... омежья природа. В углу комнаты раздался тихий, но отчётливый смешок. Феликс резко повернул голову. Хёнджин всё так же сидел, полуулыбка играла на его губах. — Что-то смешное, профессор? — Феликс вызывающе поднял бровь. Хёнджин медленно развёл руки. — Ничего. Просто забавно наблюдать, как ты пытаешься шокировать людей, которые уже видели всё, что только можно. Феликс почувствовал, как в груди закипает раздражение. — О, значит, я вас не шокирую? Хёнджин наклонился вперед, его корица стала гуще, насыщеннее. — Ты забавляешь меня, Ли Феликс. Как щенок, который лает на зеркало. В преподавательской повисла тишина. Чан, сидевший между ними, переводил взгляд с одного на другого с выражением лица человека, который наблюдает за неотвратимо приближающейся катастрофой. Феликс стиснул зубы. — Может, вам стоит сосредоточиться на своих лекциях, а не на моём стиле? — Может, тебе стоит сосредоточиться на том, чтобы выглядеть как учёный, а не как… — Хёнджин намеренно запнулся, окидывая его взглядом. — Как кто? — Феликс шагнул ближе. Хёнджин улыбнулся. — Догадайся сам. Чан громко кашлянул, прерывая их перепалку. — В общем, Феликс, — он твёрдо положил перед ним папку с материалами. — Конференция через месяц. Будь умницей. Феликс схватил папку, не сводя глаз с Хёнджина. — Не сомневайтесь, профессор. Я всегда умница. Он развернулся и вышел, нарочито медленно переваливаясь с ноги на ногу, заставляя кожаные шорты скрипеть на каждом движении. Чан устало потер переносицу, провожая взглядом удаляющегося Феликса. — Боже, я слишком стар для этого, — пробормотал он, откидываясь на спинку кресла. Хёнджин рассмеялся, перебирая бумаги на столе. — Тебе всего тридцать восемь, Чан. — После таких сцен я чувствую себя на все девяносто, — Чан закатил глаза, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Как у тебя вообще хватает терпения на него? Хёнджин медленно поднял взгляд, его пальцы остановились на краю стола. — Я же работал в военной академии, — его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь. — Там мне приходилось строить других альф. Чан приподнял бровь, заинтересованно наклонившись. — И что, Феликс для тебя просто… очередной трудный курсант? Хёнджин ухмыльнулся, его тёмные глаза сверкнули. — О, он куда интереснее. — Интереснее? — Чан фыркнул. — Он же просто бунтарь омега, который хочет внимания. — Нет, — Хёнджин резко встал. — Он умён. Стратегичен. И он знает, что делает. Чан задумался, наблюдая, как Хёнджин подходит к окну, за которым мелькала фигура Феликса, удаляющегося по аллее кампуса. — Просто… постарайся не сломать его. Хёнджин повернулся, его губы растянулись в медленной, хищной улыбке. — О, Чан. Ты же знаешь меня. — Именно поэтому я прошу, — Чан поднял руки в мнимой защите. Хёнджин рассмеялся и вышел из преподавательской, его шаги были твёрдыми, целенаправленными. Он знал, что Феликс ждёт продолжения. И он не собирался его разочаровывать.

***

Следующие дни Феликс провёл в состоянии, которое Минхо окрестил «стадия активного горения». Он и правда горел изнутри, сжигая запасы самоконтроля один за другим, как спички. Каждое утро он просыпался с мыслью о Хёнджине. Каждую лекцию он проводил, глядя на кафедру и чувствуя, как внутри закручивается тугая пружина, без возможности разжаться. Курить он начал на третий день после сцены в преподавательской. Сигареты появились в его сумке как-то сами собой — пачка тонких ментоловых, которые он купил в автомате у библиотеки, не задумываясь, зачем. Феликс вообще-то не курил. Ну, почти. Так, пару раз в месяц, за компанию с кем-нибудь из знакомых на вечеринке. Но теперь он обнаруживал себя на заднем крыльце факультета по три раза в день — с сигаретой в пальцах, с взглядом, устремлённым в серое небо, и с мыслями, которые неслись по кругу, как бешеные белки. — Ты стал дымить, как паровоз, — заметил Минхо, выходя на крыльцо и кутаясь в шарф. Кончик его носа покраснел от холода. — Я думал, ты бросил эту дрянь ещё в прошлом семестре. — Я не бросал, — ответил Феликс, стряхивая пепел. — Я просто не начинал. — Ну-ну. — Минхо прислонился к перилам и внимательно посмотрел на друга. — Хочешь поговорить об этом? — Не о чем говорить. — О, конечно. Ты просто так стоишь тут, за три недели до самой важной конференции в твоей жизни, и травишь лёгкие, как будто это они написали тебе «приглушите запах». И взгляд у тебя, как у омеги, которого только что публично отчитал его собственный альфа. Ой, подожди, так и было. Феликс затянулся и выдохнул дым в сторону Минхо — не агрессивно, но достаточно выразительно. Минхо даже не поморщился. — Я готовлюсь, — сказал Феликс. — Доклад почти готов. Слайды готовы. Я могу выступить хоть завтра. — Я не о конференции, — мягко сказал Минхо. — Я о Хёнджине. Имя упало в тишину, как камень в пруд. Феликс задрожал, но только сильнее сжал губами сигарету. — Он никто. Просто препод, — произнёс он ровным голосом. — Ну да. Именно поэтому ты каждый день ходишь с таким видом, будто тебя изнутри жрут. Феликс не ответил. Он докурил, затушил сигарету о металлические перила, щелчком отправил окурок в урну и ушёл обратно в корпус, не оглядываясь.

***

Подготовка к Пусанской конференции действительно шла полным ходом. Феликс с головой ушёл в работу: шлифовал текст доклада, перепроверял данные, репетировал выступление перед зеркалом, перед Минхо, перед терпеливым Сынмином, который дважды прослушал одно и то же и оба раза дал конструктивную критику. Работа помогала на какое-то время. Пока он сидел над таблицами и графиками, в голове не оставалось места для корицы. Но стоило отложить ноутбук, и всё возвращалось. За неделю до отъезда он сидел в библиотеке, прогоняя финальную версию презентации, когда телефон завибрировал.

Профессор Бан:

«Феликс, зайдите ко мне, когда будете свободны. Есть важный разговор насчёт поездки»

Феликс нахмурился. Важный разговор? Что могло случиться за неделю до конференции? Он сохранил файл, захлопнул ноутбук и направился в преподавательскую. Всю дорогу его преследовало смутное предчувствие — не то чтобы плохое, но тревожное, как звон колокольчика перед входной дверью, когда никого не ждёшь. Чан встретил его в преподавательской один. Никакого Хёнджина за соседним столом, никакой корицы в воздухе. Феликс выдохнул. — Присаживайся, — Чан указал на стул, и лицо у него было виноватое. Феликс мгновенно напрягся. — У меня плохие новости. Вернее… не плохие, но неудобные. — Вы не едете, — сказал Феликс прежде, чем Чан успел закончить. Чан моргнул, затем кивнул. — Откуда ты знаешь? — У вас на лице написано. — Феликс откинулся на спинку стула. — Что случилось? — Семейные обстоятельства, — коротко ответил Чан. — Ничего страшного, но я не могу уехать на три дня. А конференция важная, и университет должен быть представлен. Я уже договорился о замене. Феликс почувствовал, как внутри что-то обрывается и летит в пропасть. Он ещё не услышал имени, но уже знал. Знал по тому, как Чан отводит глаза. Знал по тому, как сердце забилось в горле. — И… кто же тогда меня сопроводит? — Феликс уже предвидел чужой ответ. Чан вздохнул. — Хван Хёнджин. На несколько секунд в комнате повисла абсолютная тишина. Феликс слышал только стук собственного сердца — быстрый, сбивчивый, неровный. Потом он медленно выдохнул. — Вы серьёзно. — Феликс, послушай… — Вы серьёзно? — повторил он, вскидывая голову. — Три дня в Пусане? С ним? Вдвоём? — Я понимаю, что у вас непростые отношения, — начал Чан, примиряюще поднимая руки, — Но Хёнджин профессионал. Он не позволит личным трениям повлиять на поездку. И ты, я уверен, тоже. Вы оба — взрослые люди. — Взрослые, — эхом повторил Феликс. — Конференция важнее личных симпатий и антипатий, — мягко добавил Чан. — И, Феликс… — его голос стал строже. — Пожалуйста, веди себя прилично. Феликс сладко улыбнулся. — О, профессор, разве я когда-то веду себя неприлично? Чан просто посмотрел на него, и в его взгляде читалось: Мы оба знаем ответ на этот вопрос.

***

Друзья нашли его сидящим на полу перед раскрытым чемоданом, в окружении разбросанной одежды. Феликс перебирал вещи, откладывая одни и безжалостно отбрасывая другие. Минхо, войдя первым, замер в дверях, окинул взглядом разгром и присвистнул. За ним подтянулись Джисон, Сынмин и Чонин — последний держал в руках пакет с чипсами и явно рассчитывал на мирные посиделки, а не на сцену из психологической драмы. — Ты понимаешь, что вы будете одни в другом городе, да? — Минхо вошёл в комнату и сел на кровать рядом с чемоданом. — Ни Бана, ни других преподавателей. — Тем лучше, — Феликс ухмыльнулся. Джисон подошёл ближе, заглянул в чемодан и издал звук, похожий на сдавленный смех. — Кожаная юбка? Корсет с металлическими застёжками? Топ с открытой спиной? — он перевёл взгляд на Феликса и скрестил руки на груди. — Феликс, это... это вообще для научной конференции? — Это для меня, — отрезал Феликс, выхватывая у него из рук топ и отправляя его в чемодан. — И ошейник, — тихо заметил Сынмин, заглядывая в чемодан с другой стороны. — Ты берёшь ошейник на научную конференцию. — Он кожаный, с серебряными шипами, — уточнил Феликс, не поднимая головы. — И да. В комнате повисла пауза. Чонин хрустнул чипсиной. Минхо тяжело вздохнул и опустился на корточки рядом с Феликсом. — Феликс, — Минхо внезапно стал серьёзным. — Ты играешь с огнём. Профессор — не тот, кто будет терпеть твои выходки, если вокруг не будет свидетелей. Феликс медленно повернулся к нему, его глаза горели. — Может, именно этого я и жду? Минхо замер, затем медленно покачал головой. — Ты хочешь, чтобы он тебя наказал? Феликс замер. В руке у него была очередная вещь — какая-то полупрозрачная блузка, которую он до этого намеревался взять, и его пальцы, державшие ткань, дрогнули. — Что за бред, — произнёс Феликс, но его голос прозвучал глухо, без привычной язвительности. — Я серьёзно, — настаивал Минхо. — Ты уже месяц ведёшь себя так, будто пытаешься довести его до ручки. Ты одеваешься так, что даже я, твой лучший друг, иногда хочу тебя придушить. А теперь ты собираешь чемодан, в котором нет ни одной вещи, которую нормальный человек надел бы на научную конференцию. Ты как будто специально провоцируешь его на... что? Крик? Гнев? Феликс молчал. — Или на что-то другое? — тихо добавил Чонин. Джисон, который до этого хранил молчание, вдруг шагнул вперёд и присел рядом с Минхо. — Феликс, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. — Ты умный парень. Самый умный из всех, кого я знаю. Ты точно знаешь, что делаешь. И ты точно знаешь, чего хочешь. Вопрос в том, готов ли ты признаться в этом хотя бы себе. Феликс медленно поднял глаза. Его пальцы, сжимавшие блузку, всё ещё дрожали. Он хотел сказать что-то резкое, что-то едкое, что-то, что заставило бы их всех заткнуться и сменить тему. Но слова не шли. Вместо них в горле стоял ком, а перед глазами, как наваждение, стояло лицо Хёнджина. — Я не знаю, — выдавил он наконец, и это признание прозвучало почти жалобно. — Я правда не знаю. Минхо вздохнул и, подавшись вперёд, обнял его — крепко, по-дружески, без всяких омежьих нежностей. От него пахло цитрусом, тревогой и заботой. — Ладно, — сказал он, отпуская Феликса. — Тогда просто будь осторожен. И, ради всего святого, не делай того, о чём потом пожалеешь. — Или делай, — неожиданно вставил Чонин. — Но потом расскажи нам в подробностях. Джисон пихнул его локтем, Сынмин закатил глаза, а Феликс, против воли, фыркнул. Напряжение чуть разрядилось, но дрожь в пальцах никуда не ушла. Он сложил блузку, убрал её в чемодан и закрыл крышку, стараясь не думать о том, что на дне, под слоем провокационных нарядов, лежит ошейник с шипами. Он знал, чего хочет. Знал с самого начала. Просто не был готов в этом признаться.

***

Феликс готовился к последней перед отъездом лекции так, как не готовился ни к одному занятию в своей жизни: он выбрал наряд, который прежде берёг для особых случаев, — корсет с серебряными звёздами, только теперь не приснившийся, а настоящий, расшитый вручную, с тугой шнуровкой, которая делала талию неестественно узкой. Под корсет — ничего, кроме тончайшего кружевного топа, который ничего не скрывал, а только подчёркивал. Снизу — чёрные брюки, обтягивающие каждое движение, и ботинки, которые добавляли ему пару сантиметров роста. Перед выходом он достал из прикроватной тумбочки маленький флакон без этикетки. Маслянистая жидкость янтарного цвета. Феромонный усилитель. Концентрированная эссенция ванили — вещь дорогая, труднодоступная и почти запрещённая к использованию в общественных местах. Феликс приобрёл её год назад, но ни разу не применял — знал, что эффект будет сокрушительным. Он нанёс каплю на запястья, каплю на шею, каплю за уши. Запах, обычно густой и сладкий, стал почти осязаемым — он струился за Феликсом, как шлейф от королевской мантии, он заполнял коридор прежде, чем сам Феликс входил в него, он бил в нос с такой силой, что встречные студенты замирали, прижимались к стенам и провожали его ошарашенными взглядами. Минхо, шедший рядом, закашлялся. — Ты с ума сошёл, — прошипел он. — Это же... Феликс, это незаконно! — Почти, — отозвался Феликс, не сбавляя шага. — Он тебя убьёт. Реально убьёт. — Или нет. Он вошёл в аудиторию последним, как всегда опаздывая на несколько минут — ровно столько, чтобы эффект был максимальным. Дверь отворилась, и вместе с Феликсом в помещение ворвалась ваниль — такая мощная, что несколько студентов на передних рядах инстинктивно отвернулись, прикрывая носы. Альфа в центре аудитории побледнел и вцепился в край стола. Омега на заднем ряду издал сдавленный стон. Даже Сынмин, сидевший с каменным лицом, на секунду прикрыл глаза, пытаясь справиться с волной запаха. Хёнджин стоял у кафедры. Он замолчал на полуслове. Его рука, державшая маркер, замерла над доской. Наконец он повернулся. Их взгляды встретились, и на одно бесконечное мгновение в аудитории не существовало никого, кроме них двоих. — Ли Феликс. Голос Хёнджина прозвучал резко, прерывая лекцию. Феликс поднял глаза, его губы растянулись в дерзкой ухмылке. — Да, профессор? Хёнджин ничего не сказал. Он просто отложил маркер, вытер пальцы салфеткой, а затем вышел из-за кафедры и подошёл к ряду, где устроился Феликс. Его шаги гулко отдавались в абсолютной тишине аудитории. Феликс сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Его сердце колотилось так сильно, что он чувствовал пульс в висках. Хёнджин остановился прямо перед ним и наклонился. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Феликса. Тот инстинктивно вжался в спинку стула, вцепившись пальцами в край стола. Горячее дыхание коснулось его кожи, и по телу пробежала дрожь — от макушки до кончиков пальцев ног. — Завтра мы едем на конференцию, — его голос был тихим, но таким весомым, что даже Минхо замер. — И я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь. Феликс приподнял бровь. — Что же? Хёнджин наклонился, его губы оказались в сантиметрах от уха Феликса. — Там не будет свидетелей. Феликс сглотнул, в горле пересохло, а в голове билась одна-единственная мысль: «Пожалуйста, не останавливайся». — Это угроза? — сумел выдавить он, и его голос предательски дрогнул, сломавшись на последнем слоге. Хёнджин чуть отстранился — ровно настолько, чтобы Феликс мог видеть его глаза. В них больше не было холода, там горело что-то другое: тёмное, опасное, голодное пламя, которое он больше не считал нужным скрывать. — Нет, Ли Феликс, — произнёс он, и его губы изогнулись в полуулыбке. — Это обещание. Он выпрямился и так же медленно проследовал обратно к кафедре, как будто ничего не случилось. Как будто он не разрушил только что всю вселенную Феликса одним шёпотом. — Продолжим лекцию, — сказал он, беря в руки маркер. — Тема сегодняшнего занятия — феромонная агрессия и способы её нейтрализации. Аудитория молчала. Никто не осмеливался пошевелиться. Феликс сидел, вцепившись в стол, чувствуя, как горят щёки, как дрожат руки, как сердце пытается вырваться из грудной клетки. Страх и желание сплелись в такой тугой узел, что он не мог разделить их, даже если бы захотел. Минхо, сидевший рядом, медленно выдохнул и одними губами, едва шевеля ими, прошептал: — Ты влип. Феликс не ответил. Он знал, что Минхо прав. Знал, что игра, которую он начал месяц назад, только что перешла в новую, смертельно опасную фазу, где ставки стали реальными. Фазу, где его собственное сердце было на кону. И хуже всего — он сам этого хотел.

***

День отъезда выдался холодным и ясным. Над вокзалом висело бледное, почти прозрачное небо, какое бывает только в конце зимы, — ни облачка, ни намёка на тепло. Ветер трепал шарфы и полы пальто, забирался под воротники, заставляя провожающих ёжиться и пританцовывать на месте. Где-то на путях гудел тепловоз, и гул отдавался в груди глухой вибрацией. Феликс стоял на перроне в окружении друзей и чувствовал себя почти нормально. Сегодня он оделся скромно, во всяком случае, по своим меркам. Узкие чёрные джинсы, тёплый свитер оверсайз с высоким горлом, короткая кожаная куртка и ботинки на плоской подошве. Никаких корсетов, никаких прозрачных тканей, никаких ошейников. Волосы он собрал в аккуратный низкий хвост, а от феромонного усилителя, разумеется, отказался ещё вчера — одной выходки на неделю было более чем достаточно. — Ты точно собрал всё? — Минхо скрестил руки на груди, оценивающе оглядывая Феликса. — Да, папочка, — Феликс закатил глаза. — Зубную щётку, трусы, конспекты — всё, как ты велел. — Ты забыл про здравый смысл, — пробормотал Джисон. — Ой, да ладно, — Феликс махнул рукой, но его взгляд скользнул по перрону в поисках кого-то. Сынмин, закутанный в шарф до самых глаз, молча протянул Феликсу термос с чаем — жест, говоривший больше любых слов. Чонин, переминавшийся с ноги на ногу, вдруг шагнул вперёд и сунул Феликсу в карман маленький шоколадный батончик. — На удачу, — сказал он. — И на случай, если проголодаешься. — У меня там целый пакет с едой, — возразил Феликс, но батончик принял. — Это особый. С орехами. — Орехи — к удаче, — подтвердил Джисон с серьёзным видом. — Это научный факт. — Никакой это не научный факт, — автоматически возразил Сынмин. — Тише, Сынмин, не разрушай магию момента. Феликс улыбнулся — впервые за несколько дней по-настоящему. Рядом с ними, в этой привычной суматохе дружеской перепалки, ему было спокойно. Почти хорошо. Настолько хорошо, что он почти забыл. А затем он почувствовал запах. Корица ударила в него прежде, чем он увидел её источник, — резкая, чистая, морозная, она разрезала вокзальную вонь, как лезвие, и заполнила пространство вокруг. Феликс инстинктивно выпрямился, чувствуя, как сердце делает кульбит в грудной клетке. По перрону шёл Хван Хёнджин. Он был в строгом чёрном костюме, который сидел на нём как влитой. Белая рубашка застёгнута на все пуговицы, галстук завязан идеальным виндзорским узлом, начищенные туфли сияли даже в тусклом зимнем свете. В одной руке он держал небольшой кожаный портфель, в другой стакан с кофе. Волосы — безупречно уложены. Лицо — бесстрастная маска, как всегда. — Матерь божья, — прошептал Чонин. — Я понимаю, почему ты так бесишься, — тихо сказал Минхо, наклоняясь к уху Феликса. — Если бы меня игнорировал такой альфа, я бы, наверное, тоже устроил поджог университета. — Заткнись, — беззлобно отозвался Феликс, не сводя глаз с приближающейся фигуры. Хёнджин подошёл к их группе, окинул компанию быстрым, оценивающим взглядом — задержался на Минхо, на Джисоне, на Сынмине с Чонином, и коротко кивнул. — Ли Феликс, — он кивнул, голос ровный, без намёка на эмоции. Феликс почувствовал, как по спине пробежали мурашки, но лишь сладко улыбнулся в ответ. — Профессор. Я уже начал думать, что вы передумали. Хёнджин приподнял бровь. — Я всегда выполняю свои обязательства. — О, это я уже заметил. Друзья обняли его по очереди — Минхо стиснул до хруста в рёбрах, Джисон похлопал по плечу, Сынмин молча кивнул, а Чонин шепнул: «Позвони, если что». Феликс пообещал и, подхватив сумку, направился вслед за Хёнджином к вагону, чувствуя спиной четыре пары глаз. Поезд тронулся плавно. За окном поплыли пригородные пейзажи: серые многоэтажки, голые деревья, пустыри с пожухлой травой. Феликс сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и пытался собраться с мыслями. Хёнджин устроился рядом, достал ноутбук и погрузился в работу — его пальцы забегали по клавиатуре с той же чёткостью, с какой он делал всё в жизни. — Надеюсь, вам нравится вид, — Феликс сладко улыбнулся. — Вид действительно интересный, — профессор бросил взгляд на Феликса, а после отвернулся обратно. Феликс почувствовал лёгкое раздражение. Опять эта холодность. — Так… — он повернулся к Хёнджину, подпирая подбородок ладонью. — Нас ждёт три часа пути. О чём поговорим? Пальцы Хёнджина замерли над клавиатурой. Он поднял глаза, и в них не было ни удивления, ни раздражения — только спокойное, чуть любопытное ожидание. — О твоём выступлении на конференции. — О, это скучно, — Феликс закатил глаза. — Давайте о чём-то другом. — Например? — Ну… — Феликс нарочито медленно провёл пальцем по своему горлу, где обычно был ошейник. — О том, почему вы так упорно игнорируете мои попытки вас разозлить. Хёнджин захлопнул ноутбук и сцепил пальцы в замок. Посмотрел на Феликса долгим, изучающим взглядом, от которого у того по спине побежали мурашки. — Вы действительно думаете, что я игнорирую вас? Феликс почувствовал, как его сердце забилось чаще. — А разве нет? — Я замечаю каждую вашу провокацию, — произнёс Хёнджин, и голос его звучал так же ровно, как всегда, но в нём появилась какая-то новая, обнажённая прямота. — Ваш корсет в первый день. Вашу юбку. Ваш ошейник. Ваш запах, усиленный настолько, что даже у меня — а я, поверьте, умею себя контролировать — начинало звенеть в ушах. Я замечаю каждую деталь. Я просто не даю вам той реакции, которую вы хотите. Феликс открыл рот, но Хёнджин не закончил. — Вы хотите, чтобы я разозлился. Или чтобы я... заинтересовался. И то, и другое — реакция, которую вы можете использовать. В первом случае вы станете жертвой несправедливого профессора, бунтарём, которого притесняют. Во втором — вы получите власть надо мной, потому что альфа, который хочет омегу, предсказуем и управляем. Я прав? Феликс молчал. Его щёки горели. Он чувствовал себя так, будто с него содрали кожу прямо здесь, в купе поезда, под стук колёс и мелькание телеграфных столбов за окном. — Я не собираюсь играть по вашим правилам, — спокойно продолжал Хёнджин. — Потому что правила, которые вы устанавливаете, рассчитаны на то, чтобы вы всегда выигрывали. Вы привыкли контролировать ситуацию через провокацию, через эпатаж, через свой запах. Это ваше поле боя, и вы на нём мастер. Но я не стану выходить на это поле. Вместо этого я предлагаю вам другое. Моё. — И каковы же ваши правила? — Феликс сам не узнал свой голос — он прозвучал хрипло, севше, как после долгого крика. Хёнджин чуть склонил голову набок, и его губы тронула усмешка, но за ней стояло что-то тёмное и опасное, как вода под тонким льдом. — Вы скоро их узнаете, Ли Феликс. Очень скоро. А пока... — он снова взял ноутбук и раскрыл его. — Я бы посоветовал вам отдохнуть. Вечером у вас встреча с организаторами, и я хочу, чтобы вы были в форме. Разговор был окончен. Феликс сидел, прижавшись спиной к спинке кресла, и чувствовал, как внутри у него всё переворачивается. Он получил честный ответ. И от этого стало только страшнее, потому что Хёнджин только что признался: он всё видит, всё замечает. И его правила, какими бы они ни были, не оставят Феликсу той форы, которую давали все предыдущие противники. Остаток пути прошёл в молчании. Феликс то задрёмывал, привалившись к окну, то просыпался и ловил себя на том, что смотрит на Хёнджина. Тот работал, не отрываясь от экрана, и его лицо в мягком свете ноутбука казалось почти красивым — если бы не холодная, неприступная отстранённость, делавшая его похожим на мраморную статую. В Пусан они прибыли после полудня. Город встретил их солёным морским ветром, шумом машин и суетой привокзальной площади. Всё здесь казалось ярче, громче и быстрее, чем в их сонном университетском городке. Феликс, несмотря на усталость, почувствовал прилив энергии: высокие здания, сверкающие витрины, пальмы вдоль набережной — это было место, где хотелось жить и дышать полной грудью. — Такси уже ждёт, — профессор кивнул в сторону выхода, подхватывая свой портфель. Феликс лениво последовал за ним, нарочито замедляя шаг, чтобы заставить альфу обернуться. Но Хёнджин не поддался на провокацию, лишь бросил через плечо: — Если опоздаете, поедете в отель на метро. Феликс скривился, но ускорился. Хёнджин назвал адрес отеля — коротко, сухо, как будто говорил с навигатором, а не с живым человеком. Феликс смотрел в окно, но боковым зрением наблюдал за профессором, и в груди его зрело смутное, тревожное предчувствие. Отель оказался современным, стильным, с холлом из стекла и бетона, подсвеченным тёплым золотым светом. Пока Хёнджин оформлял заселение, Феликс стоял чуть поодаль, разглядывая дизайнерские светильники и думая о том, как хорошо было бы сейчас принять душ и рухнуть в кровать. — Номер триста двенадцать, — сказал Хёнджин, возвращаясь с ключ-картой. — Пойдёмте. Феликс последовал за ним, намеренно задевая плечом при входе в вестибюль. — Так что, профессор, где мой ключ? Хёнджин медленно повернулся, его губы растянулись в едва заметной ухмылке. — Наш ключ. Вы живёте со мной. Феликс замер. — Что? — Организаторы сэкономили на номерах. Студенты и сопровождающие живут вместе, — Хёнджин направился к лифту, не удостоив Феликса дальнейшими объяснениями. Феликс стоял на месте, его мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Они будут жить в одной комнате. Хёнджин знал об этом заранее. И самое главное — он ничего не сказал. Феликс резко выдохнул и бросился за профессором, едва успевая заскочить в лифт перед закрывающимися дверями. — Вы специально не сказали мне об этом! — он в упор уставился на Хёнджина, чувствуя, как по щекам разливается жар. Хёнджин спокойно нажал кнопку их этажа. — А разве это имеет значение? — Конечно! Я бы… — Что? — Хёнджин наконец повернулся к нему, его тёмные глаза сверкнули. — Приготовились? Надели что-то особенное? Феликс сглотнул. — Я просто имею право знать! — Теперь знаете, — лифт остановился, и двери плавно разъехались. Хёнджин вышел, не оглядываясь, а Феликс последовал за ним, сжимая кулаки. Номер оказался просторным, но не слишком: двуспальная кровать (Феликс едва не поперхнулся), рабочий стол, мини-бар и огромное окно с видом на город. — Боже, — Феликс закатил глаза. — Они что, думают, мы пара? — Они думают, что мы коллеги, — Хёнджин поставил портфель на стол и снял пиджак, обнажив плотно облегающую рубашку. Феликс невольно проследил взглядом за движением его плеч, затем резко отвернулся, бросая свой чемодан на кровать. — Ладно, я сплю здесь. Вы можете взять себе пол. Хёнджин рассмеялся — коротко, беззвучно. — Милый, если бы я хотел спать на полу, я бы остался в казарме. Феликс почувствовал, как его уши загорелись. — Тогда я… — Не волнуйтесь, — Хёнджин расстегнул верхние пуговицы рубашки, обнажая ключицы. — Я не кусаюсь. Феликс сглотнул. — Вечером у нас встреча с организаторами конференции, — продолжил Хёнджин, расстёгивая запонки и закатывая рукава рубашки до локтей. Феликс, несмотря на всё своё возмущение, не смог не заметить, какие у него руки — сильные, с чёткими линиями вен под загорелой кожей. — Там будут профессора из Сеульского университета, делегаты из Токио, представители ассоциации. Я хочу, чтобы вы выглядели соответственно. Феликс нахмурился. — Я и так одет нормально. Хёнджин медленно окинул его взглядом — от расстёгнутого ворота до узких джинсов. — Вы выглядите так, будто собрались в клуб, а не на научную конференцию. Феликс стиснул челюсти. Отрицать было бессмысленно. — Я не надену это на встречу с организаторами, — процедил он. — Я не идиот. — Рад это слышать. — Хёнджин достал из своего портфеля какую-то папку и положил на стол. — Поэтому сейчас вы переоденетесь во что-нибудь приличное. У вас есть с собой что-то... консервативное? Феликс задумался. В его чемодане, помимо провокационных нарядов, была пара более-менее нейтральных вещей: тёмные брюки, пиджак, простая белая рубашка. — Есть, — неохотно признал он. — Но я сам решу, что надеть. — Разумеется. — Хёнджин кивнул на дверь ванной. — У вас есть двадцать минут. Если вы не справитесь сами, я... помогу. Последнее слово упало в воздух, как раскалённый камень в воду. Феликс резко вскинул голову, но Хёнджин уже отвернулся, открыл ноутбук и сделал вид, что полностью поглощён работой. — Это угроза? — спросил Феликс, повторяя свой вопрос из аудитории. — Это констатация факта, — ответил Хёнджин, не поднимая глаз. — Двадцать минут, Феликс. Время пошло. Феликс схватил с пола чемодан, выдернул из него первые попавшиеся брюки и рубашку и скрылся в ванной, громко хлопнув дверью. Прислонился к раковине, глядя на своё отражение в зеркале. Щёки пылали, сердце колотилось, а внутри всё кипело от злости, унижения и — он вынужден был признать это, глядя в собственные расширенные зрачки, — возбуждения. Он переоделся медленно, тщательно застёгивая каждую пуговицу, одёргивая рукава, поправляя воротник. Белая рубашка, тёмно-серые брюки, классический пиджак, туфли вместо ботинок. Волосы он распустил, расчесал и оставил свободно спадать на плечи. Минимум макияжа, только капля блеска на губах. Глядя на себя в зеркало, Феликс почти не узнавал того, кто смотрел на него, — приличный, сдержанный, совершенно не похожий на скандального бунтаря с факультета психологии. Но глаза выдавали. В них всё ещё горел огонь, который не могли погасить ни строгие костюмы, ни профессорские ультиматумы. Он вышел из ванной ровно через девятнадцать минут. Хёнджин поднял голову, окинул его взглядом и на секунду в его глазах мелькнуло что-то, чего Феликс раньше не видел. — Приемлемо, — произнёс Хёнджин, и это короткое слово почему-то отозвалось в груди Феликса горячей волной удовольствия. Он прошёл к зеркалу, поправил волосы и, поймав в отражении взгляд Хёнджина, вдруг улыбнулся своей томной улыбкой, которая сводила с ума альф на всех курсах. — Вы думаете, что выиграли этот раунд, профессор? — негромко спросил он. Хёнджин выдержал его взгляд. — Я думаю, что конференция ещё не началась, а номер у нас один на двоих. Я бы на вашем месте не торопился с выводами. И он вышел из номера, оставив Феликса стоять перед зеркалом с бьющимся сердцем и мыслью, которая пульсировала в висках: «Я заставлю тебя снять эту маску. Чего бы мне это ни стоило».

***

Зал для приёмов был обставлен с той особой, чуть старомодной элегантностью, какая бывает только в дорогих отелях, принимающих научные конференции: тяжёлые портьеры цвета бордо, хрустальные люстры, натёртый до зеркального блеска паркет. У дальней стены стоял длинный стол с закусками — канапе, фрукты, крошечные тарталетки, но Феликс даже не взглянул в ту сторону. Он скользнул по залу быстрым, цепким взглядом профессионала, оценивающего поле боя. Организаторы, делегаты, профессора. Альфы, омеги, беты — все смешались в одну густую, гудящую толпу. Где-то в центре зала невысокий седой альфа с бейджиком Сеульского университета что-то втолковывал коллеге, энергично жестикулируя. Двое бет с японскими флажками на бейджах обсуждали что-то у окна. Делегат от ассоциации психологов просматривал программу конференции, задумчиво покусывая дужку очков. Феликс шагнул в этот зал и стал другим человеком. Хёнджин, шедший чуть позади, заметил перемену мгновенно. Плечи Феликса расправились, подбородок чуть приподнялся, походка из вызывающе-ленивой сделалась уверенной и плавной. На лицо легла лёгкая, светская улыбка — тёплая, но сдержанная, располагающая, но не фамильярная. Он был похож на молодого дипломата, который точно знает цену себе и каждому своему слову. — Профессор Ким! — Феликс первым подошёл к седому альфе из Сеульского университета и поклонился с безупречной вежливостью. — Для меня большая честь наконец встретиться с вами лично. Я читал вашу работу о влиянии ранней социализации на динамику альфа-омега-пар — она во многом вдохновила мой собственный доклад. Профессор Ким, явно польщённый, просиял. — Ли Феликс? — переспросил он, сверяясь с бейджиком. — Тот самый Ли Феликс? Ваша статья в «Вестнике психологии» вызвала немалый резонанс. Мы все ждём вашего выступления! — Вы слишком добры. — Феликс скромно опустил глаза, и Хёнджин, наблюдавший за этой сценой со стороны, едва заметно приподнял бровь. Скромность? От Ли Феликса? Это было что-то новое. Следующие полчаса Хёнджин провёл в состоянии, которое можно было бы назвать «тихим потрясением». Феликс порхал по залу, как бабочка, — но не легкомысленная, а та, что знает каждое растение в саду и точно понимает, куда ей нужно сесть. Он поприветствовал японских делегатов на вполне приличном японском, вызвав у тех возгласы восхищения. Он обсудил с делегатом от ассоциации методологию своего исследования и сделал это так профессионально, что омега в сером костюме одобрительно кивал и что-то записывал в блокнот. Он обменялся визитками с профессором с Токийского университета и даже заставил рассмеяться декана факультета психологии из Пусана — сухого, чопорного бету, который, по слухам, вообще никогда не смеялся. — Потрясающий юноша, — сказал Хёнджину один из организаторов, альфа лет пятидесяти с бокалом шампанского в руке. — Ваш университет может им гордиться. Такой молодой и уже такой профессионал! — Да, — медленно ответил Хёнджин, глядя, как Феликс воркует с группой делегатов. — Он полон сюрпризов. Через час, когда официальная часть встречи подошла к концу и гости начали расходиться, Феликс подошёл к Хёнджину. Его улыбка всё ещё была на месте, но в глазах плясали искорки того самого, хорошо знакомого Хёнджину, дерзкого торжества. — Ну как? — спросил Феликс, понижая голос, чтобы их не слышали посторонние. — Я справился? Хёнджин посмотрел на него долгим взглядом. Затем, вместо ответа, кивнул в сторону выхода: — Прогуляемся? Тут душно. Они вышли на террасу отеля. Море плескалось где-то внизу, в темноте, и ветер с солёным привкусом трепал волосы. Огни Пусана мерцали вдоль набережной, как рассыпанное ожерелье. Хёнджин облокотился на перила и повернулся к Феликсу. Его лицо в мягком свете фонарей казалось почти тёплым. — Что это было? — Хёнджин наконец нарушил молчание. Феликс приподнял бровь, делая вид, что не понимает. — Что именно, профессор? — Вы и ваше поведение. — Хёнджин повернулся к нему, его тёмные глаза изучали Феликса с холодной внимательностью. — Вы что, подменили себя? Феликс рассмеялся, мягко, почти искренне. — Я просто знаю, когда можно шутить, а когда — работать. — И сегодня вы решили работать? Феликс помолчал, глядя на море. Где-то вдали, у самого горизонта, мигал маяк — жёлтая точка в чёрном бархате ночи. — А разве не этого вы от меня хотели? — Феликс наклонил голову, его взгляд стал чуть глубже, чуть серьёзнее. Хёнджин повернулся к нему всем корпусом. Его корица, которую ветер до этого уносил в сторону, вдруг окутала Феликса плотным облаком. — Интересная тактика. — Какая? — Сначала вы выводите меня из себя, а потом показываете, каким образцовым можете быть. Вы хотите, чтобы я сомневался. — А у меня получается? — Вы забываете одну вещь, Феликс. — Что же? — Я вижу вас насквозь. Феликс напрягся, но не отвёл взгляд. — Все ваши маски, — продолжал Хёнджин. — Провокации, игры, этот вызов, который вы бросаете каждому встречному альфе. Я вижу всё это. Я вижу, как вы наводите страх на аудиторию и как вы очаровываете делегатов конференции. Я вижу бунтаря, отличника, скандалиста и будущего учёного. Я вижу все ваши слои. Он сделал паузу. Феликс замер, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — И что же вы видите за ними? — спросил он, и его голос дрогнул. — Если все слои снять... что там? Хёнджин смотрел на него — долго, пристально, без тени усмешки или холода. — Тебя, — сказал он просто. У Феликса перехватило дыхание. Он почувствовал, как горячая волна приливает к щекам, и отвернулся, надеясь, что в темноте этого не будет заметно. Но было поздно. Его ваниль дрогнула и потеплела, и Хёнджин, конечно же, это почувствовал. — Пойдёмте внутрь, — сказал он, выпрямляясь. Феликс молча кивнул и последовал за ним, всё ещё не в силах вымолвить ни слова.

***

Ресторан отеля был воплощением элегантности: низкое освещение, белоснежные скатерти, хрустальные бокалы, отражающие пламя свечей. Но Феликс, войдя в зал, выглядел совсем не так, как час назад. Он переоделся. Пока Хёнджин ждал его в лобби, Феликс успел заскочить в номер и сменить строгий костюм на нечто, что иначе как «вызывающим» назвать было нельзя. Узкие кожаные брюки, обтягивающий топ из полупрозрачной ткани, и кроссовки. Он вошёл в ресторан, ловя на себе взгляды, и направился к столику, за которым уже сидел Хёнджин. Хёнджин поднял голову, окинул его взглядом, и на секунду в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и острое. Но он ничего не сказал, только поднялся, отодвинул стул для Феликса и снова сел, как ни в чём не бывало. — Вам идёт, — произнёс он нейтрально, беря в руки меню. — Кожаные брюки в сочетании с вашими ключицами — весьма эффектно. Феликс чуть не поперхнулся воздухом. — Что, простите? — Я сказал, что вам идёт, — повторил Хёнджин, не отрываясь от меню. — Это объективное наблюдение. Не обольщайтесь. Ужин проходил в напряжённой, почти звенящей тишине. Феликс ковырял вилкой рыбу, Хёнджин резал стейк, и между ними висело невысказанное, как густой туман. С каждым глотком, с каждым движением ножа и вилки напряжение сгущалось, пока Хёнджин наконец не отложил приборы и не посмотрел прямо на Феликса. — Вы нервничаете, — сказал он. Это был не вопрос. — Я? — Феликс фальшиво рассмеялся. — Просто расслабляюсь. — Нет. — Хёнджин отложил меню. — Вы пытаетесь вернуть контроль после того, как вели себя примерно. Феликс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Может, мне просто надоело притворяться? — Или… — Хёнджин наклонился чуть ближе. — Вы не знаете, как ещё привлечь моё внимание. Феликс молчал, стиснув зубы. — Я не злюсь, — мягко продолжил Хёнджин. — Я не собираюсь читать вам нотации о дресс-коде. — Да ну? — прошептал Феликс. Хёнджин не ответил. Вместо этого он медленно потянулся через стол, давая Феликсу время отстраниться, и кончиками пальцев поправил цепочку на его шее. Тонкую серебряную цепочку с маленьким кулоном, которую Феликс даже не помнил, как надевал. Прикосновение было лёгким, почти невесомым: подушечки пальцев едва коснулись кожи над ключицей, скользнули по цепочке, поправили кулон, и отстранились. Феликс резко вдохнул. Его кожа под пальцами Хёнджина вспыхнула, как от ожога, и ненавистный румянец пополз от шеи к щекам. — Вам не нужны спектакли, чтобы получить моё внимание, Феликс, — произнёс Хёнджин, и его голос прозвучал низко, интимно, почти как шёпот у уха. — Вы получили его с первой секунды. Остальное — избыточно. Феликс сидел неподвижно, глядя на него расширенными глазами. Внутри у него всё рушилось и перестраивалось заново. Он начал эту игру, он установил правила, он привык быть ведущим, но сейчас, глядя в спокойные тёмные глаза напротив, он впервые осознал с пугающей ясностью: он больше не ведущий. Его игра вышла из-под контроля. Он сам стал объектом охоты. — Я... — начал он, но голос сорвался. — Извините, мне нужно в уборную. Он почти бежал через зал ресторана, чувствуя спиной прожигающий взгляд, и не остановился, пока не добежал до лифта, не поднялся на этаж, не ворвался в номер и не захлопнул за собой дверь ванной. Замок щёлкнул и только тогда Феликс выдохнул.

***

Два часа он прятался. Смешно, если подумать. Весь день он провоцировал Хёнджина — дразнил, бросал вызовы, играл с огнём. А теперь, когда альфа наконец начал отвечать, Феликс заперся в ванной, как испуганный подросток после первого поцелуя. Трус. Феликс сидел около ванны, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Он не включал воду. Он не делал вид, что принимает душ. Он просто сидел и пытался дышать. Он был напуган. Не Хёнджином — нет. Его напугала собственная реакция. То, как сердце зашлось от прикосновения, почти невесомого, почти незначащего. То, как он бежал через весь ресторан, через холл, через коридор, чтобы запереться в ванной, как испуганный подросток. «Что со мной происходит?» — думал он, глядя в одну точку на кафельной стене. Но ответ был очевиден. Просто он не был готов его принять. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Феликс, — голос Хёнджина пробивался сквозь деревянную панель глухо, но отчётливо. — Вы там уже два часа. Откройте дверь. — Я в душе! — крикнул Феликс, и его голос предательски дрогнул. Пауза. — Вода не включена, — сообщил Хёнджин. — Я слышу. И я не слышал её последние два часа. Откройте дверь, Феликс. Это не просьба. Феликс зажмурился, прикусил губу и, после долгого, мучительного колебания, поднялся и отпер замок. Дверь открылась. Хёнджин стоял на пороге — уже без пиджака, в одной рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами, открывавшими шею и ключицы. Рукава были закатаны до локтей. Феликс резко отвёл взгляд. — Что, профессор, скучали? Хёнджин шагнул вперёд. Феликс инстинктивно шагнул назад — и ещё назад, и ещё, пока лопатки не упёрлись в холодную кафельную стену. Бежать было некуда. Хёнджин стоял перед ним, не касаясь, но заполняя собой всё пространство: его плечи, его запах, его тёмные глаза, в которых плясали золотые искры от бра над зеркалом. — Вы боитесь. — Не смейтесь, — Феликс резко поднял голову, но тут же пожалел об этом, потому что Хёнджин был слишком близко, его запах слишком густым, а глаза слишком тёмными. — Я не смеюсь, — Хёнджин сделал шаг вперёд, заставив Феликса отступить назад, прямо к стене. — Вы провели весь день, пытаясь вывести меня из себя. А теперь, когда я реагирую, вы прячетесь в ванной. Феликс стоял, прижавшись к стене, и чувствовал, как дрожат колени. Хёнджин был прав. Он был чертовски, до отвращения прав. И от этого было только хуже. — Вы не знаете, что делать с реакцией, которая не вписывается в вашу картину мира, — продолжал Хёнджин, всё тем же низким, спокойным голосом, от которого по спине бежали мурашки. — Вы добились моего внимания и растерялись. Вы получили то, чего хотели, и теперь стоите здесь, прижавшись к стене, с бешено бьющимся сердцем и запахом ванили, который кричит громче любых слов. Феликс хотел огрызнуться, но в этот момент Хёнджин поднял руку и провёл пальцем по его шее. Омега вздрогнул под чужим касанием, заставив Хвана усмехнуться. — Боитесь? — Хёнджин наклонился ближе, его губы почти касались уха Феликса. Голос был низким, обволакивающим, как тёплый шёлк. — Н-нет... — выдохнул Феликс, но предательская дрожь выдала его с головой. Пальцы Хёнджина скользнули вверх по шее, задержавшись на пульсе, который бешено колотился под тонкой кожей. — Врёте, — альфа усмехнулся, чувствуя, как учащалось сердцебиение омеги под его прикосновениями. — Но это... мило. Феликс судорожно вдохнул и сдался. Он рванулся вперёд, схватил Хёнджина за ворот рубашки и впился в его губы. Хёнджин ответил мгновенно. Его руки легли на талию Феликса и, сжав, притянули ближе. Он оторвал Феликса от стены и впечатал обратно, уже своим телом прижимая его к холодному кафелю. Инициатива, которую Феликс попытался захватить в первые секунды, была отобрана мгновенно, без борьбы одним движением губ и низким, вибрирующим стоном, который Хёнджин даже не попытался сдержать. Альфа оторвался от его губ, но не отпустил. Его тёмные глаза горели, а голос звучал низко, почти хрипло: — Вот видишь, — он провёл большим пальцем по нижней губе Феликса, смахивая каплю слюны. — Тебе не нужны все эти игры. Феликс дрожал, но не от страха — от предвкушения. — А если я хочу играть? — он бросил вызов, но его голос звучал предательски слабо. Хёнджин улыбнулся. — Тогда играем по моим правилам. Губы альфы вновь накрыли Феликса в жарком поцелуе. Они были горячими и требовательными, а его пальцы впились в бёдра Феликса, прижимая его так близко, что между ними не осталось ни капли воздуха. — Твой запах изменился, — прошептал он, отрываясь от губ Феликса и скользя губами по его скуле. Его голос звучал всё так же ровно, но дыхание сбилось. — Ваниль стала мягче. В ней появились... молочные ноты. Это характерно для омег в состоянии сильного возбуждения. Ты знал об этом, Феликс? — Вы... — выдохнул Феликс, — ...вы даже сейчас читаете мне лекцию? — Это не лекция. Это наблюдение. — Тогда заткнитесь и поцелуйте меня ещё раз! Хёнджин усмехнулся и выполнил просьбу. Этот поцелуй был глубже. Корица окутала их обоих, смешиваясь с ванилью в такой густой, пряный коктейль, что у Феликса закружилась голова. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Хватит разбирать меня, как лабораторный образец, — он развернулся и пошёл к кровати, нарочито медленно. Хёнджин наблюдал за ним, его тёмные глаза сверкали в полумраке номера. — А что ты предлагаешь? Феликс остановился у кровати, повернулся и сел на край, развалившись с вызывающей небрежностью. — Может, просто займёшься мной, как нормальный альфа? Хёнджин медленно пошёл к нему, его шаги были бесшумны, как у хищника. — О, Феликс, — он остановился перед ним, нависая над омегой, — Но я же не нормальный альфа. Феликс приподнял подбородок, его губы растянулись в дерзкой ухмылке. — Потому что нормальные альфы уже давно потеряли бы контроль? — Потому что нормальные альфы не знают, как по-настоящему играть. И прежде чем Феликс успевал ответить, Хёнджин наклонился, схватил его за запястья и перевернул его на кровать, прижимая к матрасу всем весом своего тела. Феликс ахнул, но протест застрял у него в горле, когда губы Хёнджина снова нашли его. Они целовались ещё несколько минут — горячо, беспорядочно, с ненасытностью, которая заставила Феликса извиваться под чужими прикосновениями. Его пальцы впились в простыни, когда губы Хёнджина опустились на его шею, оставляя влажные следы, которые тут же испарялись от жара кожи. Рука Хёнджина скользнула ниже и Феликс выгнул спину, закусив губу, чтобы не застонать. А затем всё остановилось. Хёнджин замер. Его рука застыла на бедре Феликса, его дыхание обжигало шею. На несколько долгих секунд в комнате не было слышно ничего, кроме их общего, сбитого дыхания и далёкого шума моря за открытым окном. — Мы не можем, — произнёс Хёнджин, и его голос прозвучал глухо. — Не сегодня. — Что? — Феликс распахнул глаза, не веря своим ушам. Его тело всё ещё горело, всё ещё требовало продолжения, и слова Хёнджина доходили до него с трудом, как сквозь толщу воды. — Почему? Хёнджин приподнялся на локтях, заглядывая ему в лицо. Его глаза всё ещё были тёмными от желания, но в них уже проступала стальная воля, которая позволяла ему контролировать даже самые сильные инстинкты. — Потому что если мы продолжим, я не смогу остановиться, — сказал он просто. — А завтра у вас конференция. Ты полгода готовился к этому выступлению, Феликс. Я не позволю тебе пропустить его из-за того, что ты не сможешь ходить. Феликс открыл рот и закрыл. Возразить было нечего. Хёнджин был прав. Снова. Как всегда. — И поэтому, — Хёнджин медленно, с видимым усилием отстранился и встал с кровати, — Я сейчас пойду в душ, а ты — ложишься спать. — Я вас ненавижу, — прошептал Феликс, глядя в потолок. — Я знаю, — ответил Хёнджин уже от двери ванной. — Спокойной ночи, Феликс. Дверь ванной закрылась. Послышался шум воды. — Чёрт возьми! — Феликс швырнул подушку в закрывающуюся дверь, но его гнев тут же сменился разочарованием. Из ванной не донеслось ответа — только шум воды. Феликс снова рухнул на кровать, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок, слушая, как стучит в груди сердце. Глаза начали слипаться почти сразу — эмоциональное истощение брало своё. Он не заметил, как заснул. Через полчаса дверь ванной открылась. Хёнджин вышел — в одних домашних брюках, с полотенцем на плечах, всё ещё немного взъерошенный после холодного душа. Он остановился у кровати и посмотрел на спящего Феликса. Тот лежал, свернувшись калачиком, зарывшись лицом в подушку. Одеяло сползло, открывая острые плечи и босые ступни. Во сне его лицо было мягче без привычной маски дерзости и вызова. Хёнджин наклонился, осторожно поправил одеяло и накрыл Феликса до плеч. Тот что-то пробормотал во сне, но не проснулся. — Упрямый котёнок, — пробормотал он, накрывая Феликса одеялом. Перед тем как лечь, Хёнджин ещё раз провёл пальцем по его щеке, едва касаясь. — Завтра, — прошептал он. — Я не буду так милосерден. И выключил свет.

***

Хёнджин сидел в пятом ряду, у прохода, и сжимал в руке картонный стаканчик с уже остывшим кофе. Он пришёл за полчаса до начала, занял стратегически выгодное место — достаточно близко, чтобы видеть каждое выражение лица докладчика, но достаточно далеко, чтобы не бросаться в глаза, и теперь ждал. Его лицо, как всегда, было бесстрастной маской, но пальцы, сжимавшие стаканчик, побелели на костяшках. На сцену вышел Феликс. Хёнджин едва не выронил кофе. Это был не тот Феликс, который вчера прятался в ванной два часа. Не тот Феликс, который на ужине щеголял в кожаных брюках. И уж точно не тот Феликс, который месяц терроризировал его аудиторию корсетами, ошейниками и ванилью на максимуме. На сцену вышел молодой учёный. Тёмно-синий костюм сидел на нём идеально, подчёркивая узкую талию и изящные плечи. Белая рубашка застёгнута на все пуговицы, а волосы убраны в аккуратный низкий пучок, открывающий точеную линию челюсти. Никаких украшений, кроме тонких серебряных запонок и едва заметного блеска на губах. «Динамика отношений альф и омег в условиях современного социума», — название его доклада высвечивалось на экране. — Уважаемые коллеги, — начал Феликс, и его голос, усиленный микрофоном, зазвучал по залу. — Тема моего доклада: «Динамика отношений альф и омег в условиях современного социума». Феликс начал говорить. Его ровный голос заполнил зал. Он цитировал исследования, приводил статистику, анализировал кейсы. Время от времени его взгляд скользил по аудитории, намеренно избегая пятого ряда, где сидел Хёнджин. Профессор не шевелился. Его пальцы были сложены перед губами, темные глаза были неподвижны. Но Феликс чувствовал его внимание. Когда доклад закончился и начались вопросы, Хёнджин поймал себя на том, что не дышит. Первым поднялся профессор Ким из Сеульского университета — тот седой альфа, с которым Феликс беседовал накануне. — Ваше исследование предполагает пересмотр традиционной иерархии, — сказал он. — Но как вы объясните биологические предпосылки доминирования альф? Феликс улыбнулся — вежливо, академично. — Если говорить о физиологии, профессор, то современные данные показывают: инстинкты можно перепрограммировать, — он сделал небольшую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Как, впрочем, и социальные роли. Профессор Ким одобрительно кивнул и сел. Вопросы сыпались один за другим. Феликс отвечал на каждый. Он не боялся признавать ограничения своего исследования, но делал это так, что эти ограничения выглядели не слабостями, а продуманными шагами на пути к более масштабной работе. Он парировал каверзные вопросы с грацией фехтовальщика. Он даже заставил рассмеяться зал удачной шуткой о «профессиональной деформации психологов, которые видят защитные механизмы даже в собственном завтраке». Хёнджин все так же был неподвижен, но когда Феликс случайно опустил взгляд на свои записи, он заметил: кофе в чашке профессора слегка колыхалось. Будто чьи-то пальцы сжимали стакан слишком сильно. Когда доклад закончился и зал взорвался аплодисментами, Феликс поклонился и сошёл со сцены. На кофейном перерыве его окружили коллеги. Омега принимал поздравления с той же элегантностью, с какой делал всё сегодня: улыбался, благодарил, обменивался визитками, обещал выслать материалы. — Ваш анализ феромонного влияния был потрясающим, — восторгался ассистент. Феликс поблагодарил, но его внимание было приковано к отражению в стеклянной стене: Хёнджин стоял в десяти шагах, разговаривая с группой профессоров, но его плечо было развернуто в сторону Феликса. — Мистер Ли, — вдруг раздался голос за спиной. Феликс обернулся. Перед ним оказался седовласый профессор Чо из министерства образования. — Ваши идеи могут изменить учебные программы, — сказал он, пожимая руку Феликсу. — Я бы хотел обсудить... — Ли Феликс сегодня действительно превзошел себя, — раздался знакомый низкий голос. Хёнджин подошел так близко, что его корица перекрыла все другие запахи. Феликс сделал шаг назад. — Спасибо, профессор, — его голос был ледяным. Затем он повернулся к профессору Чо. — Простите, вы хотели обсудить сотрудничество? Он увел старика в сторону, оставляя Хёнджина стоять с чуть приподнятой бровью. Но когда Феликс через час вышел в холл, он наткнулся на подарок: на подносе у регистрации стоял его забытый блокнот, открытый на странице с пометкой «Х.Х» — инициалами Хван Хёнджина. Рядом с ними — свежий отпечаток пальцев на бумаге. Будто кто-то крепко сжимал страницу. Феликс прикрыл блокнот и улыбнулся. Игра продолжалась.

***

Следующие два часа Феликс сидел в зале, спокойный внешне, но внутри — натянутая струна. Он слушал выступления других студентов, делал вид, что записывает важные моменты, но его мысли были далеко. Он чувствовал его отсутствие. Хёнджин исчез во время перерыва, так и не вернувшись. Феликс не стал оборачиваться, но кожей ощутил, как тот уходит, как воздух вокруг внезапно стал пустым, лишённым его пряного, доминантного запаха. Сбежал? Мысль забавляла его, но тут же раздражала. Нет, Хёнджин не из тех, кто бежит. Он просто... отступил на время. Чтобы дать Феликсу насладиться триумфом? Или чтобы самому перевести дух? Феликс не решился повернуть голову, но краем глаза заметил, что место Хёнджина в пятом ряду всё ещё было пусто.

***

Церемония награждения проходила в том же зале, но теперь атмосфера была менее формальной. Свет стал мягче, на сцене поставили подиум для наград. Феликс сидел в первом ряду, зажатый между профессором Кимом и делегатом от ассоциации, и чувствовал, как внутри у него всё дрожит, но не от волнения, а от какого-то странного, пьянящего предвкушения. Он знал, что Хёнджин где-то в зале. Он чувствовал его запах — слабый, почти неразличимый в густом коктейле чужих парфюмов, но всё же присутствующий. Он нарочно не оборачивался. Пусть помучается. Пусть смотрит на него со сцены — так же, как он смотрел сегодня во время выступления. И вот его имя объявили. — За выдающийся вклад в исследование динамики отношений альф и омег — Ли Феликс! Зал взорвался аплодисментами. Феликс поднялся на сцену всё с той же элегантной, сдержанной улыбкой, когда заметил Хёнджина. Он стоял в проходе, заложив руки за спину, его тёмный костюм сливался с тенью, но глаза горели, как угли. Феликс, принимая грамоту из рук декана, почувствовал этот взгляд на своей коже — горячий и голодный. — Поздравляю, мистер Ли, — сказал декан, пожимая ему руку. — Ваше исследование действительно впечатляет. — Спасибо, — Феликс улыбнулся, но его голос слегка дрожал, когда он поймал лёгкий, едва уловимый аромат корицы, доносившийся со стороны Хёнджина. Церемония закончилась. Феликс снова оказался в окружении людей — теперь уже с наградой в руках, что делало его ещё более желанным объектом для поздравлений и предложений. Но он слушал их вполуха. Он ждал. И Хёнджин подошёл. Толпа расступилась перед ним, как море перед форштевнем корабля, — то ли из-за его ауры, то ли из-за того, как он двигался. Он подошёл вплотную так близко, что Феликс почувствовал тепло его тела и, наклонившись к самому уху, прошептал: — Ты выглядел потрясающе. Голос Хёнджина был низким, тёплым, и от него по спине Феликса пробежали мурашки. Он не обернулся, делая вид, что занят. — Спасибо, профессор. Хотя я думал, вам не нравятся мои спектакли. — Это не спектакль, — пальцы Хёнджина скользнули по краю трибуны, почти касаясь руки Феликса. — Это твоя настоящая суть. Феликс наконец поднял глаза. — И какая же она, по-вашему? — Блестящая. Он выпрямился и, уже громче, добавил: — Мы возвращаемся в отель. Сейчас. И пошёл к выходу, не оборачиваясь, не сомневаясь, что Феликс последует за ним. Феликс последовал. Он почти бежал, нагоняя широкий шаг Хёнджина, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В лифте они стояли по разные стороны кабины, не касаясь друг друга, не говоря ни слова, но напряжение между ними было таким плотным, что воздух, казалось, вибрировал. Коридор. Ковровая дорожка. Дверь номера. Хёнджин приложил карту к замку, и едва дверь открылась, как Феликс втолкнул его внутрь и захлопнул дверь за собой. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Вы, — прошипел Феликс, прижимая Хёнджина спиной к двери, — Сбежали вчера. Вы оставили меня одного в постели. После того, как... — Я дал вам насладиться вашей победой, — перебил его Хёнджин, и его губы изогнулись в усмешке. — Разве это не то, чего вы хотели? — Я хотел вас! — выкрикнул Феликс и осёкся, понимая, что только что сказал. В номере повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как ветер шумит за окном и как бьются их сердца. Хёнджин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором больше не было ни холода, ни иронии, ни профессорской маски. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, чего ты хотел. Ты хотел, чтобы я сорвался и потерял контроль. Ты хотел, чтобы я взял тебя — прямо там, в аудитории, на глазах у всех, — и доказал, что ты можешь сломать даже самого стойкого альфу. Он шагнул вперёд, и теперь уже Феликс отступал — шаг за шагом, пока спина его не уперлась в стену. — Но я не сломаюсь, Феликс, — продолжил Хёнджин, нависая над ним, упираясь руками в стену по обе стороны от его головы. — Я не потеряю контроль. Я не дам тебе той реакции, которой ты добиваешься своими спектаклями. Вместо этого я дам тебе кое-что другое. — Что? — прошептал Феликс, глядя на него расширенными глазами. — Себя, — ответил Хёнджин. — Настоящего. Ты хотел увидеть меня настоящего, так смотри. И он поцеловал его. Этот поцелуй не был похож на вчерашний. Он был медленным, глубоким, выверенным, как всё, что делал Хёнджин. Его губы двигались неторопливо, изучающе, будто он пробовал Феликса на вкус, и вкус ему нравился. Его руки легли на талию Феликса, сжали, притянули ближе, и в этом прикосновении не было грубости. Феликс застонал в поцелуй, и его руки сами собой взлетели вверх, обвивая шею Хёнджина, зарываясь пальцами в его волосы — наконец-то растрёпанные, наконец-то не идеальные. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Хёнджин прижался лбом ко лбу Феликса, и его дыхание обжигало губы. — Ты уверен? — спросил он, и в его голосе, обычно таком ровном, прозвучала хрипотца. — Я даю последний шанс остановиться. Потому что если мы продолжим, я не остановлюсь. И завтра ты будешь помнить эту ночь по каждому движению. Феликс закатил глаза и, схватив Хёнджина за галстук, рванул на себя. — Я провоцировал вас именно для этого, — выдохнул он ему в губы. — Так что хватит разговоров, профессор. Займитесь мной. По-настоящему. Хёнджин замер на мгновение, изучая его лицо, будто ища следы сомнения. Но увидел только вызов и желание. — Как скажешь, — его губы растянулись в опасной ухмылке, прежде чем он снова наклонился, на этот раз уже не оставляя места для отступления. Его зубы слегка задели шею Феликса, заставляя того выгнуться в дугу. — Но помни — ты сам этого хотел, — прошептал Хёнджин горячим дыханием в самое ухо, прежде чем начать срывать с омеги все слои защиты, как физические, так и эмоциональные. Феликс лишь глубже впился пальцами в его спину, его ответом был сдавленный стон, когда губы Хёнджина нашли особенно чувствительное место под челюстью. Альфа медленно, с намеренной театральностью, начал освобождать Феликса от одежды. Каждое движение его пальцев было точным, будто он проводил очередную лекцию по анатомии. — Интересно, — его губы скользнули по обнажённому плечу Феликса. — Как быстро у омег учащается пульс при тактильном контакте. Ты уже на отметке 120 ударов в минуту. Феликс закатил глаза и резко шлёпнул его по плечу. — Боже, заткнитесь уже со своей физиологией! Хёнджин лишь усмехнулся и продолжил свой путь вниз, оставляя влажные следы по коже Феликса. — А вот здесь, — его язык обвёл сосок. — Особенно чувствительные рецепторы. Ты вздрагиваешь, как будто тебя ударило током. — Хёнджин! — Феликс вцепился ему в волосы, не зная, то ли притянуть ближе, то ли оттолкнуть. Но альфа был неумолим. Его пальцы скользнули по животу Феликса, остановившись чуть выше пояса брюк. — И самое главное, — голос Хёнджина звучал размеренно, словно он зачитывал лекцию в университетской аудитории, а не лежал в постели. — Реакция зрачков при возбуждении. Они расширяются ровно на... Феликс резко сел и перевернул их местами. Теперь он сидел верхом, его колени упирались в бока альфы, а ладонь зажала Хёнджину рот, обрывая учёную тираду на полуслове. — Если ты не прекратишь эти научные комментарии, я заткну тебя чем-нибудь поинтереснее, — прошипел Феликс, склоняясь ниже. В глазах Хёнджина вспыхнул азарт. Ресницы Феликса дрогнули, когда он уловил эту перемену. Вместо того чтобы оттолкнуть его руку или освободиться, альфа едва ощутимо повернул голову, и кончик его языка скользнул по внутренней стороне ладони Феликса. Омега вздрогнул так, будто его ударило током, и инстинктивно одернул руку, прижимая её к груди. Кожа горела в том месте, где её коснулся язык альфы. — Ну что ж, — голос альфы звучал хрипло. — Докажи, что у тебя есть чем меня заткнуть. Феликс на мгновение замер, переваривая брошенный вызов, а затем с вызовом наклонился. Его приоткрытые губы почти коснулись уха Хёнджина: — С удовольствием, профессор. Хёнджин не спешил возвращать контроль, наслаждаясь тем, как Феликс сверху расстёгивал его пуговицы его рубашки. Он расстегивал их медленно, одну за другой, обнажая сантиметр за сантиметром бледную, покрытую напряженными мышцами грудь. Его пальцы скользнули вниз, очерчивая рельефные линии пресса, и в этот момент его собственное тело предало его. Бёдра омеги непроизвольно дернулись вперед, и сквозь тонкую ткань брюк он явственно потерся о твердый, горячий бугор под ширинкой Хёнджина. — Ох, — вырвалось у Феликса, его веки дрогнули, а пальцы впились в обнажённые плечи Хёнджина, оставляя на гладкой коже красноватые отметины. Альфа лишь приподнял бровь. Его большие ладони скользнули вниз по телу омеги и замерли на поясе его узких брюк, пальцы проникли под резинку, но дальше не двигались. — Какая... интересная физиологическая особенность, — его голос стал тише, когда пальцы наткнулись на влажную теплоту между ягодиц омеги. — Ты уже готов настолько? Феликс укусил губу, а его ногти оставили красные полумесяцы на коже Хёнджина. — Заткнись и... ах! — его тело выгнулось, когда два пальца альфы без предупреждения вошли в него, легко скользя благодаря естественной смазке. Хёнджин приподнялся на локте, его дыхание сбилось, став прерывистым и шумным. Омега беспомощно запрокинул голову, открывая изящную шею, а его бедра дрожали в нерешительности, насаживаясь на пальцы. — Такой нетерпеливый, — он медленно шевелил пальцами, заставляя Феликса заскулить. — И такой... влажный. Ты же сам этого добивался, да? Феликс ничего не ответил — он был слишком занят тем, чтобы не развалиться на части от каждого движения этих проклятых пальцев. Его собственные руки судорожно сжимались, когда Хёнджин внезапно добавил третий. — Расслабься, — влажные губы альфы прижались к пульсирующей на шее венке Феликса. — Я ведь только начал. Хёнджин продолжал свою чувственную пытку, пальцы скользили внутри с отточенной ловкостью, и каждый раз, когда кончики пальцев задевали чувствительный бугорок, Феликс вздрагивал всем телом, как от удара током. — Ты... чёртов... садист... — выдохнул Феликс, когда Хёнджин снова нажал на простату, заставляя его выгнуться. Альфа лишь усмехнулся уголком губ, наблюдая, как дрожали веки Феликса, а его губы приоткрывались в немом стоне. — Ты хотел доказательств? — Хёнджин наклонился, почти касаясь чужих губ. — Получай. Альфа медленно вытащил пальцы, вызывая у Феликса тихий стон разочарования. Его влажная дырочка пульсировала от пустоты, но Хёнджин не дал ему опомниться — в следующее мгновение он уже стащил с омеги узкие брюки, обнажая дрожащие бёдра. Феликс не успел возмутиться, как сильные руки Хёнджина перевернули его с поразительной лёгкостью. В следующий миг он уже сидел верхом на лице альфы, чувствуя, как горячее дыхание обжигало его самую уязвимую часть. — Хёнджин, ты... — Феликс не успел договорить, потому что горячий язык альфы прошелся широкой полосой по всей его промежности, от яичек до самого входа, и Феликс вскрикнул, зажимая себе рот ладонью. Хёнджин не торопился. Он вылизывал Феликса медленно, словно изучая каждый сантиметр. Его язык то описывал круги вокруг сжатого колечка мышц, то проникал внутрь, имитируя толчки, то просто скользил по влажной, чувствительной плоти. Его руки крепко держали бёдра омеги, не давая тому вырваться, когда язык проникал глубже, заставляя Феликса содрогаться. — А-а... стой... — Феликс попытался отодвинуться, но Хёнджин лишь сильнее прижал его к себе, продолжая свою работу. — Ты же хотел этого, — его голос прозвучал приглушенно, вибрируя где-то внутри самого Феликса. Губы и подбородок альфы были влажными от слюны и обильной смазки омеги. — Так получай. И снова припал к пульсирующему входу, теперь уже полностью поглощая омегу ртом, заставляя того закинуть голову назад с громким стоном. Феликс потерял контроль. Его ногти впились в собственные ладони, бёдра дрожали и сжимали голову Хёнджина, но альфа не отпускал, продолжая вылизывать его с такой настойчивостью, что скоро Феликс уже не мог думать ни о чём, кроме этого невыносимого, сладкого давления. — Я... сейчас... — он задыхался, чувствуя, как внутри стремительно закручивается тугая пружина, но Хёнджин не останавливался. Напротив, он усилил напор, пока Феликс не сжал его бёдрами и не кончил с громким, сдавленным криком, пачкая спермой себя и чужую грудь. Хёнджин не торопился отпускать его, вылизывая последние капли, прежде чем наконец позволить Феликсу рухнуть на кровать. — Ну что, — Хёнджин приподнялся, его губы блестели, а в глазах была торжествующая усмешка. — Доволен? Феликс, всё ещё не способный вымолвить ни слова, лишь слабо ударил его по плечу, но в его глазах читалось одно: Это ещё не конец. Хёнджин провёл пальцем по вздрагивающему животу омеги, собирая капли спермы. Поднося палец к губам, он насмешливо приподнял бровь: — Кажется, кто-то уже исчерпал свой лимит на сегодня. Феликс резко приподнялся на локтях. Усталость как рукой сняло, а его глаза вспыхнули новым, опасным вызовом. — Ты... — его голос дрожал от возмущения, — Ты серьёзно думаешь, что этим всё закончилось? Хёнджин лишь усмехнулся, медленно облизывая палец, на котором только что была сперма. — Физиологически омеги обычно... — Заткнись уже со своей физиологией! — Феликс внезапно перевернул альфу, вцепляясь в его запястья. Его дыхание всё ещё было неровным, но в глазах горел непокорный огонь. — Я покажу тебе, на что способен. Хёнджин позволил прижать себя к постели, и его улыбка стала шире, когда он почувствовал, как дрожали пальцы Феликса на его коже. — О? — он намеренно растянул слово, — Кажется, наш бунтарь ещё не сдаётся. Феликс наклонился, его губы почти касались уха альфы: — Ты даже не представляешь насколько. И прежде чем Хёнджин успел ответить, Феликс начал свой путь вниз, оставляя цепочку влажных поцелуев на его шее, ключицах и груди. Он скользнул между разведенных бедер Хёнджина и, не сводя с него полного вызова взгляда, резко опустился, беря инициативу в свои руки. Ну, или, точнее, в свой рот. Альфа неожиданно закинул голову, а его смех превратился в стон, когда горячий язык омеги обвился вокруг его возбуждённого члена. — Ну что, профессор, — Феликс на мгновение оторвался, а его губы уже блестели. — Всё ещё думаешь, что я исчерпал лимит? Хёнджин сглотнул. Его обычно безупречный контроль трещал по швам, дыхание стало тяжелым и прерывистым. — Продолжай в том же духе, — его голос прозвучал непривычно хрипло. — И мы это проверим. Феликс лишь усмехнулся и снова опустил голову, намеренно медленно, заставляя альфу выгнуться в немом стоне. Хёнджин чувствовал, как волна удовольствия нарастала где-то внизу живота, его пальцы непроизвольно впивались в шелковистые волосы Феликса. Губы омеги были обжигающе горячими, а язык — проворным и настойчивым, каждым движением доводя альфу до грани. — Феликс... — его голос звучал непривычно хрипло, когда он с усилием оторвал омегу от себя. Феликс поднял на него взгляд исподлобья. Его губы блестели от слюны и предэякулята, на щеках горел яркий, болезненный румянец. — Что, профессор? Уже не выдерживаешь? — он сладко улыбнулся, намеренно облизывая губы. Это стало последней каплей. Хёнджин резко перевернул его, прижимая к матрасу всем весом своего тела. Его дыхание было прерывистым, а в глазах горел тёмный огонь. — Довольно, — его голос звучал хрипло, но твёрдо. — Сегодня я кончу не в твой прелестный ротик. Феликс, с подбородком, блестящим от слюны, приподнял взгляд, его глаза блестели от вызова: — А куда же тогда, профессор? Ладони Хвана скользнули по внутренней стороне бедер Феликса, раздвигая их шире и приподнимая вверх, открывая доступ к все еще влажному, припухшему входу. — Ты же умный мальчик, — он наклонился ниже. — Догадайся. Феликс чувствовал, как его сердце колотится где-то у самого горла, когда Хёнджин раздвинул его ноги еще шире. Горячий, тяжелый член альфы скользнул между ягодиц Феликса, и омега непроизвольно содрогнулся, издав тихий стон. — Ты... — Феликс пытался повернуться, но Хёнджин крепко держал его за бедра. — Ты же не... — Я же предупреждал, — Хёнджин провёл кончиком пальца по его влажной, чувствительной дырочке, — Что если продолжишь провоцировать... Феликс закусил губу, сдерживая рвущийся наружу крик, когда толстый член альфы медленно, но неумолимо вошёл в него, заполняя до предела. Его пальцы впились в простыни, а спина выгнулась от смеси боли и удовольствия. — Расслабься, — Хёнджин наклонился и поцеловал его напряженную шею, давая ему время привыкнуть к новым ощущениям, — Ты же хотел этого. Феликс не отвечал — он был слишком занят тем, чтобы не закричать, когда Хёнджин начал двигаться. Сначала медленно, давая прочувствовать каждый сантиметр, каждое скольжение внутри тугих, горячих стенок. Затем темп начал нарастать, движения становились глубже и резче. Их тела слились в едином ритме, а в воздухе витал густой, сладкий аромат их смешавшихся запахов. — Вот видишь, — прохрипел Хёнджин ему на ухо, делая особенно глубокий и резкий толчок, — Ты можешь быть послушным. Феликс лишь застонал в ответ, а его сознание затуманилось от нарастающего удовольствия. Он чувствовал приближение нового пика. Хёнджин двигался все быстрее, его дыхание срывалось на рык, и Феликс внезапно понял с ослепительной ясностью — он тоже близок. — Хёнджин, я... — его голос сорвался, когда волна удовольствия накрыла его, заставляя кончить без единого прикосновения к его члену. Пару мгновений Хёнджин ещё продолжал двигаться, его бёдра судорожно толкались вперёд, словно не в силах остановиться. Феликс чувствовал, как горячее тело альфы напряглось над ним до предела, слышал его рваное, прерывистое дыхание у своего уха. Но в самый последний момент Хёнджин с низким, гортанным стоном резко вышел из него. Горячая, липкая жидкость толчками разлилась по животу Феликса, смешиваясь с его собственной спермой и оставляя блестящие, белые полосы на покрасневшей коже. Альфа тяжело дышал, прежде чем, обессиленный, упасть рядом, на спину. Его рука тут же, словно по привычке, потянулась к омеге, притягивая его к себе на грудь. — Ну что... — Феликс вытер ладонью липкий, испачканный живот и слабо, почти сонно усмехнулся. — Неужели великий профессор Хван потерял контроль? Хёнджин повернул голову. Его темные глаза все еще были затуманены дымкой удовольствия, но в них уже просыпался привычный разум. — Беременный омега мне пока не нужен, — он провёл пальцем по липкому животу Феликса, размазывая сперму. — Хотя... — его губы растянулись в ухмылке, — Ты выглядишь чертовски сексуально вот так, весь в моей сперме. Феликс фыркнул, но не оттолкнул его руку. — Ты ужасен. — А ты об этом знал с самого начала, — Хёнджин наклонился, облизывая каплю пота с его шеи. — И всё равно провоцировал. Феликс закрыл глаза, чувствуя, как усталость наконец накрыла его. — Нам нужно помыться, — голос альфы звучал хрипло. Феликс лишь недовольно крякнул, зарываясь лицом в подушку. — Отстань. Хёнджин усмехнулся. Вместо ответа он без предупреждения и лишних слов легко, словно пушинку, подхватил сонного Феликса на руки. Омега вскрикнул от неожиданности, инстинктивно обхватывая его шею руками. — Эй! — Тише, — Хёнджин поцеловал его в макушку, шагая в сторону ванной. — Или ты хочешь, чтобы весь отель знал, чем мы занимались? Феликс скрестил руки на голой груди, всем своим видом выражая недовольство, но не сопротивлялся, когда Хёнджин поставил его под теплые, ласковые струи воды. — Ты невыносим, — пробурчал он, но тут же закрыл глаза, наслаждаясь тем, как вода смывала с него пот и следы их страсти. Хёнджин взял гель для душа, нанес на ладонь и начал медленно мыть спину Феликса. — Интересно, — его голос звучал задумчиво, — Как быстро восстанавливаются омеги после сексуальной активности. Физиологически... — Боже, — Феликс закатил глаза, — Ты специально это делаешь? Хёнджин засмеялся, его пальцы скользнули ниже, заставляя Феликса вздрогнуть. — Конечно. Это же тебя будит. — Меня будит твоё болтливое эго, — Феликс повернулся и выхватил у него гель. Но Хёнджин не сопротивлялся, наблюдая, как Феликс намыливал себя, его движения были резкими, раздражёнными, но в глазах всё ещё горел огонь, который и привлёк альфу с самого начала. — Ты прекрасен, — неожиданно сказал Хёнджин, его голос становился мягче. Феликс замер, а затем фыркнул: — Спасибо, профессор. Теперь можешь продолжать свою лекцию. Но его щёки слегка порозовели, и Хёнджин решил не комментировать это. Он просто взял душ и направил струю воды на Феликса, смывая остатки пены. — Всё, хватит, — Феликс вытер лицо, — Я чист. Хёнджин кивнул и выключил воду, заворачивая омегу в большое пушистое полотенце. — Теперь спать. — Я не ребёнок, — Феликс бурчал, но позволил альфе вытереть себя и отвести обратно в кровать. Как только его голова коснулась подушки, усталость накрыла его с новой силой. Глаза сами собой закрылись, дыхание выровнялось. Хёнджин лёг рядом, натянул одеяло и притянул Феликса к себе. — Сладких снов, бунтарь. Феликс что-то неразборчиво пробормотал в ответ, его тело расслабилось, а ваниль в воздухе становилась мягкой, умиротворённой. Хёнджин смотрел на него, пока его пальцы слегка перебирали светлые пряди волос. Сегодня они оба заслужили отдых. Он закрыл глаза и заснул под мерное дыхание Феликса.

***

Первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, окрашивая комнату в теплые золотистые тона. Феликс проснулся от того, что кто-то лениво водил пальцами по его плечам, рисуя невидимые узоры на коже. Он приоткрыл один глаз и тут же наткнулся на пристальный взгляд Хёнджина. Альфа уже был начеку, его тёмные глаза изучали Феликса с непривычной мягкостью. — Доброе утро, — голос Хёнджина был низким, слегка хриплым после сна. Феликс потянулся, чувствуя, как ноют мышцы, и тут же скривился. — Если бы не ты, оно было бы добрее. Хёнджин усмехнулся, его пальцы скользнули ниже, к пояснице, и начали разминать напряженные мышцы. — Жалуешься? Феликс застонал, не в силах сдержаться, когда сильные пальцы альфы разгладили узлы напряжения. — Нет... но и спасибо не жди. Хёнджин рассмеялся и внезапно перевернул Феликса на спину, заставляя того встретиться с ним глазами. — Тогда ответь мне на один вопрос. Феликс нахмурился, но не отводил взгляда. — Какой? — В какой момент я начал интересовать тебя не просто как альфа, которого можно вывести из себя? Феликс замер. Он не ожидал такой прямоты. Его пальцы непроизвольно сжали простыню, а взгляд на секунду дрогнул. — Я... — он закашлялся, отводя глаза. — Не знаю, о чем ты. Хёнджин приподнял бровь, а его губы растянулись в ухмылке. — Врёшь. Феликс фыркнул и попытался отодвинуться, но Хёнджин легко притянул его обратно. — Ладно, — он сдался, скрестив руки на груди. — Может, когда ты впервые проигнорировал мою провокацию. Или когда назвал мою работу «блестящей», — Феликс пожал плечами, стараясь звучать небрежно. — Неважно. — Очень даже важно, — Хёнджин наклонился ближе, его корица смешивалась с утренней ванилью Феликса. — Потому что я хочу знать, когда именно ты понял, что хочешь меня. Феликс покраснел до корней волос. — Ты ужасен! — И всё же ты здесь. Феликс закусил губу, но потом вдруг ухмыльнулся. — Ну а ты? — он провёл пальцем по груди Хёнджина. — Раз мы переспали, значит, ты тоже заинтересован. Хёнджин не моргнул. — Я никогда этого не скрывал. — Что? — Феликс приподнялся на локтях. — Ты слышал. — Хёнджин поймал его руку и прижал к губам. — Я заинтересован с самого начала. Феликс открыл рот, затем закрыл. Он точно не ожидал такого признания. — Но... ты же игнорировал меня! — Я изучал тебя, — Хёнджин улыбнулся. — И теперь, когда я знаю, на что ты способен... — его голос стал тише, — ...я не собираюсь останавливаться. Феликс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Это... угроза? — Обещание. И прежде чем Феликс успел что-то ответить, Хёнджин наклонился и захватил его губы в глубоком, влажном поцелуе. Утро только начиналось.