Наказание по всем пунктам

Март наступил незаметно — прокрался в кампус сырым ветром, запахом мокрой земли и серым небом, которое висело так низко, что, казалось, его можно было задеть макушкой. Прошла ровно неделя с тех пор, как Феликс вернулся из Пусана, и ровно неделю он пребывал в состоянии, которое Минхо про себя окрестил «тихим бешенством». Феликс, словно назло, удвоил свои усилия. Он приходил на пары в ещё более вызывающих нарядах: кожаные штаны с заклепками, прозрачные рубашки, а однажды даже в корсете, который заставил даже самых невозмутимых бет оборачиваться. А Хёнджин, как ни в чём не бывало, вёл лекции, будто перед ним просто обычный студент в обычной одежде. Он швырнул книгу на кровать. Тяжёлый том по нейропсихологии пролетел через всю комнату, хлопнул страницами в воздухе и приземлился на подушку. Феликс проводил книгу взглядом, полным чистейшей, незамутнённой ненависти. — Он… — Феликс сжал кулаки, подбирая слово, и не нашёл ничего лучше, чем: — …специально это делает! Минхо, сидевший на своей кровати с ноутбуком на коленях, даже не поднял головы. Рядом с ним развалился Джисон — его рука по-хозяйски покоилась на бедре Минхо, а сам он с интересом наблюдал за Феликсом. На полу, привалившись спиной к шкафу, сидел Сынмин, а Чонин устроился на подоконнике, болтая ногами и хрустя чипсами. — Ты про профессора Хвана? — уточнил Джисон с невинным видом. — Нет, про декана! — рявкнул Феликс. — Конечно, про Хёнджина! В Пусане он был готов разорвать меня на части, а теперь снова смотрит сквозь меня, как будто я пустое место! Джисон обменялся взглядом с Минхо. — Может, он просто… уважает тебя как студента? — О да, конечно, — Феликс скрестил руки. — Особенно после того, как уважал меня в отеле до трёх ночи. Чонин закашлялся, покраснев. — Феликс… — Что? Это факт! В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим хрустом чипсов Чонина. Минхо отложил ноутбук и переглянулся с Джисоном. — Давай по порядку, — Минхо принял позу психолога — скрестил руки на груди, выпрямил спину и посмотрел на Феликса поверх воображаемых очков. — Ты вернулся из Пусана неделю назад. С тех пор ты… — …в ярости, — подсказал Джисон. — …носишь кожаные штаны, корсет и ошейник, — добавил Сынмин. — …и куришь как паровоз, — закончил Чонин. — И он меня игнорирует! — Феликс резко сел, его волосы растрепались, щёки пылали, а глаза горели. — Абсолютно! Полностью! Как будто ничего не было! В комнате повисла пауза, во время которой друзья молча переваривали услышанное. Первым заговорил Сынмин. Он посмотрел на Феликса с выражением, которое тот слишком хорошо знал: «я-сейчас-скажу-то-что-тебе-не-понравится-но-это-правда». — Феликс, — начал он осторожно, — Можно я выдвину одно предположение? — Валяй, — буркнул Феликс, глядя в стену. — А что, если профессор Хван просто не хочет показывать привязанность на публике? Феликс моргнул. — Что? — Подумай сам, — Сынмин подался вперёд, его голос звучал ровно и убедительно. — Он профессор, а ты студент. Если кто-то узнает, что между вами что-то было — не говоря уже о том, что происходит сейчас, — это скандал. Его могут уволить. Тебя могут отчислить. Вы оба окажетесь в центре такого скандала, который уничтожит и его карьеру, и твою репутацию. Феликс приподнялся. Его лицо, только что пылавшее гневом, стало растерянным. — Я… — он замолчал, переваривая. — Он не игнорирует тебя, — мягко добавил Минхо. — Он защищает вас обоих. — Но… — Феликс сел, подтянув колени к груди. — Но тогда почему он не скажет мне об этом? Почему просто не объяснит? — Может, он думает, что ты сам понимаешь? — предположил Джисон. — Ты же у нас умный парень, вроде как. — Или, — Чонин хрустнул очередной чипсиной, — Может, он сам не знает, как с тобой обращаться. Ты не подарок. Феликс бросил в него подушкой. Чонин поймал и засмеялся. — Я серьёзно! — не унимался Феликс, хотя в его голосе уже не было прежнего огня. — В Пусане он был… настоящим. Он не прятался. Он говорил со мной, смотрел на меня, он… — он осёкся, прикусив губу. — А теперь как будто ничего не было. — Потому что вы не в Пусане, — тихо сказал Сынмин. — Вы в университете, где у него есть обязанности, а у тебя — репутация. И если он продолжит вести себя так же, как в отеле, это заметят все. Ты этого хочешь? Феликс открыл рот, чтобы сказать «да», но слово застряло в горле. Он представил себе: Хёнджин, смотрящий на него через всю аудиторию тёмным и голодным взглядом. Хёнджин, подходящий слишком близко, чтобы поправить ему воротник. Хёнджин, шепчущий что-то на ухо посреди лекции. И все это видят. Минхо. Джисон. Сынмин. Чонин. Вся аудитория. Декан. Слухи разлетаются по университету, как пожар, и через неделю уже весь кампус знает, что у профессора Хвана роман со студентом. Газеты? Нет, не газеты. Но исключение, скандал, запятнанная репутация — это всё реально. — Нет, — выдавил он. — Не хочу. — Ну вот видишь, — Сынмин удовлетворённо кивнул. — Ты сам ответил на свой вопрос. Феликс снова лёг, на этот раз на бок, подперев голову рукой. Его запах, который всю последнюю неделю был острым, почти агрессивным начал смягчаться. В нём проступили молочные ноты, о которых говорил Хёнджин. — Я просто… — он замялся, подбирая слова. — Я думал, что после Пусана всё изменится. Что он перестанет быть со мной таким… холодным. — А он и не холодный, — возразил Минхо. — Он просто осторожный. Есть разница. — Огромная, — подтвердил Джисон. Феликс задумался. Может быть, он и правда защищал его. Может быть, он продолжал играть, но теперь уже не против Феликса, а за него. Может быть, его холодность на публике была не отрицанием того, что случилось в Пусане, а единственным способом сохранить это в тайне. Может быть, он, Феликс, просто не привык, чтобы о нём заботились. — Мне нужно подумать, — пробормотал он, отворачиваясь к стене. Друзья переглянулись. Чонин тихо сполз с подоконника и, подойдя к кровати Феликса, положил рядом с ним нераспечатанный пакетик чипсов — свой последний. Минхо молча погладил Джисона по руке, и тот понял без слов: они сделали всё, что могли. Феликс лежал, глядя в стену, и чувствовал, как гнев, клокотавший в нём целую неделю, медленно оседает. На смену ему приходило что-то другое — не менее сильное, но гораздо более сложное. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия.

***

Слова Сынмина засели в голове, как заноза, — не болели, но постоянно напоминали о себе, не давая думать ни о чём другом. Феликс просыпался с ними и засыпал с ними же, прокручивая в голове каждое взаимодействие с Хёнджином за последнюю неделю, и чем дольше он думал, тем яснее становилась картина. На лекцию в понедельник он опоздал нарочно — всего на три минуты, достаточно, чтобы привлечь внимание, но недостаточно, чтобы получить замечание. Он вошёл в аудиторию, скользнул к своему месту и, усаживаясь, бросил быстрый взгляд на кафедру. Хёнджин стоял спиной к аудитории, выводя на доске схему нейробиологических механизмов подавления инстинктов, но его плечи были напряжены. Феликс заметил это и замер. Хёнджин знал, что он вошёл. Конечно, знал — ваниль Феликса невозможно было не заметить даже в приглушённом состоянии. Но он не обернулся, и теперь Феликс видел почему. Его рука, державшая маркер, побелела на костяшках. Он сжимал маркер так, словно это была не канцелярская принадлежность, а оружие. А потом — Феликс чуть не пропустил этот момент — он медленно, едва заметно выдохнул, разжал пальцы и продолжил писать, как ни в чём не бывало. Это не было игнорированием. Это был контроль. Железный, безупречный контроль над каждым мускулом, вздохом и движением. На следующий день Феликс пришёл в кожаных штанах и корсете — одном из самых провокационных, расшитом серебряными звёздами. Он вошёл с томным выражением лица, готовый к очередному раунду их молчаливой войны. Хёнджин, разбиравший бумаги на кафедре, поднял голову. Их взгляды встретились на долю секунды, и Хёнджин отвёл глаза. Но Феликс видел, как дёрнулся кадык на шее Хёнджина, когда тот сглотнул. Видел, как его пальцы на мгновение сжались в кулак, прежде чем он заставил их расслабиться. Видел, как он одёрнул рукав рубашки. В среду всё повторилось. Феликс сидел на своём обычном месте и делал вид, что конспектирует, но на самом деле изучал каждое движение Хёнджина. Как он ходит по аудитории — всегда на расстоянии не меньше трёх метров от стола Феликса, хотя к другим студентам подходил почти вплотную, заглядывая в конспекты. Как его голос слегка менялся, когда он произносил «Ли Феликс» — становился жёстче, суше, словно он наказывал себя за сам звук этого имени. Он не игнорировал его. Он сдерживался изо всех сил, каждую секунду, каждую лекцию, каждое мгновение, когда они находились в одном помещении. И каждый его холодный взгляд, каждое резкое слово, каждая отведённая в сторону ладонь были не признаком безразличия, а свидетельством колоссального внутреннего напряжения. И это осознание сводило Феликса с ума. Он лежал на кровати в общежитии, закинув ноги на стену, и смотрел в потолок. Минхо куда-то ушёл — кажется, на свидание с Джисоном, и в комнате было тихо. Слишком тихо. В такой тишине мысли звучали громче, чем хотелось бы. Почему я вообще так его провоцирую? Он думал о том, как Хёнджин смотрел на него в Пусане — без маски, без притворства, с открытым, голодным желанием, от которого у Феликса подкашивались колени. Он думал о том, как Хёнджин держал его после секса, прижимая к своей груди, и как его пальцы лениво рисовали узоры на плече Феликса просто потому что ему хотелось к нему прикасаться. И вдруг — с той внезапностью, с какой лампочка перегорает в самый неподходящий момент, — Феликс понял. Он влюбился. Не в игру, адреналин, запретный плод или во власть, которую можно получить над альфой. Он влюбился в Хёнджина, с его стальной выдержкой и неожиданной нежностью, с его лекциями о подавлении инстинктов и привычкой поправлять одеяло, когда Феликс засыпал. Влюбился в его голос, в его запах, в его манеру пить кофе и в то, как он щурился, когда читал что-то на экране ноутбука. Влюбился в его тепло и в его холод, потому что теперь он знал: холод был не настоящим. Настоящим было тепло. В двери повернулся ключ — Минхо вернулся со свидания. Феликс не шевельнулся. — Опять курил? — из-за стены раздался голос омеги. — У тебя легкие уже, наверное, чернее твоего кошелька после всех этих твоих шмоток. Феликс фыркнул. — Идиот, — пробормотал он беззлобно. Он смотрел на дверь, и вдруг понял: ему действительно пора бросать. Курить. Провоцировать. Притворяться, что ему все равно.

***

В преподавательской было тихо, но эта тишина не приносила покоя. Хёнджин сидел за столом у окна, перед раскрытым ноутбуком, и уже пятнадцать минут смотрел на один и тот же абзац учебного плана, не понимая ни слова. Буквы расплывались перед глазами, мысли разбегались, и сколько он ни пытался собрать их в кулак, ничего не выходило. Перед внутренним взором стоял Феликс. Этот несносный омега снова завладел его мыслями. Сегодня он пришёл в корсете — чёрном, с серебряной шнуровкой, которая подчёркивала каждый изгиб его узкой талии. И эти кожаные штаны, обтягивающие бёдра так плотно, что казалось, будто они нарисованы. Хёнджин сжал переносицу и закрыл глаза. Это не помогало. За закрытыми веками было ещё хуже: там, в темноте, всплывали воспоминания о Пусане — яркие, отчётливые, как кадры из фильма, который он прокручивал в голове каждую ночь. Феликс, прижатый к стене ванной, с расширенными от страха и желания зрачками. Феликс, сидящий верхом, с запрокинутой головой и приоткрытыми губами. Феликс, спящий в его объятиях, — беззащитный, мягкий, пахнущий теплом. — Эй, Хён, ты вообще дышишь? Голос Чана выдернул его из мыслей. Чанбин, сидевший рядом, хихикнул, перебирая бумаги. — Устал, — коротко ответил Хёнджин, не поднимая глаз. — Устал? — Чанбин приподнял бровь. — Ты уже неделю ходишь как в воду опущенный. Студенты жалуются, что ты стал ещё суровее обычного. — Я всегда суров. — Не настолько, — Чан отхлебнул кофе. — Вчера ты довёл до слёз бету с первого курса. Хёнджин ничего не ответил. Он закрыл ноутбук и откинулся на спинку стула, глядя в окно, за которым моросил мелкий мартовский дождь. — Может, дело в ком-то конкретном? — осторожно спросил Чан. — В ком-то, кто… ну, скажем так, не даёт тебе покоя? Хёнджин бросил на него быстрый взгляд. Чан смотрел с невинным выражением лица, но в уголках его губ пряталась усмешка. Чанбин тоже ухмылялся — он явно что-то подозревал, хоть и не знал деталей. — Похоже, наш строгий профессор Хёнджин наконец-то встретил того, кто свел его с ума, — подмигнул Чан. — Заткнись, — буркнул Хёнджин, но его уши предательски покраснели. Чанбин присвистнул. — О-о-о, так значит, правда? Кто он? — Никто, — Хёнджин резко встал, собирая бумаги. Чан и Чанбин продолжали беззлобно шутить, перебрасываясь замечаниями о «загадочном омеге», даже не догадываясь, что речь идёт именно о Феликсе. Их смех звенел в преподавательской, но Хёнджин едва слышал их — его мысли были заняты совсем другим. Он же специально провоцирует меня... — мелькнуло в голове, когда он машинально складывал студенческие работы в папку. Внезапно его пальцы замерли на полпути. Разве не он сам создал эту ситуацию? Сначала позволил себе переступить границы в Пусане, а теперь делал вид, будто ничего не было. Какой же он лицемер. Чанбин между тем разглядывал его с любопытством: — Ну что, признавайся, когда познакомились? На конференции? Или... — В библиотеке, — неожиданно для себя выпалил Хёнджин, тут же пожалев об этом. Чан замер с чашкой кофе на полпути ко рту: — Серьёзно? В нашей библиотеке? — Забыли, — Хёнджин резко захлопнул папку. — Мне нужно... кое-что проверить в читальном зале. Хёнджин вышел из преподавательской, но не пошёл в библиотеку, как сказал коллегам. Коридор встретил его тишиной и запахом старой бумаги. Хёнджин шёл быстро, не разбирая дороги, пока не оказался перед дверью пустой аудитории, где он вёл лекции. Он вошёл, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Тишина. Темнота. Только дождь стучит в окна да где-то вдалеке гудит вентиляция. Хёнджин закрыл глаза и выдохнул. Он был лицемером. Он это знал. Он прекрасно это знал. В Пусане он сам переступил черту — не Феликс, а он, Хёнджин, с его хвалёной выдержкой и железным самоконтролем. Он первым поцеловал его. Он первым прикоснулся к нему. Он первым позволил себе то, что не имел права позволять. А теперь, вернувшись в университет, он надел маску строгого профессора и делал вид, что ничего не было. Но было. Ещё как было. И Феликс — его дерзкий, невыносимый, провокационный омега — наверняка чувствовал себя использованным. Хёнджин вспомнил, как Феликс смотрел на него сегодня — с вызовом, да, но под этим вызовом пряталось что-то ещё. Обида? Растерянность? Непонимание? Феликс не понимал, почему Хёнджин стал таким холодным, и Хёнджин не мог ему объяснить. Не имел права. Не должен был. Но больше всего его мучило другое. Где-то глубоко внутри, под слоями самоконтроля и профессиональной этики, жил страх, что Феликс решит, будто он, Хёнджин, просто воспользовался им — лёгкой добычей, доступным омегой, который сам пришёл в руки. И эта мысль, однажды возникнув, жгла его изнутри, не давая спать по ночам. Хёнджин отошёл от двери и медленно прошёл к окну. За мокрым стеклом темнел кампус — голые деревья, мокрые дорожки, редкие огни в окнах общежития. Где-то там, в одной из комнат, сейчас находился Феликс. Может, злился. Может, строил планы новой провокации. А может — и от этой мысли у Хёнджина сжалось сердце, — лежал на кровати и чувствовал себя преданным. «Трус», — сказал он сам себе. Он поставил планшет на стол и упёрся ладонями в столешницу, глядя в пустую аудиторию. Ряды столов, доска, кафедра — всё то же, что и всегда, но сейчас это место казалось ему чужим. Он больше не мог здесь находиться и делать вид, что он просто преподаватель. Он больше не мог смотреть на Феликса и притворяться, что тот для него — лишь фамилия в списке. Феликс хотел игры. Он получит её. Но не такую, как раньше — не войну провокаций и наказаний, не бесконечное перетягивание каната. Хёнджин устал быть противником. Он хотел быть с ним — по-настоящему, открыто, без масок. И если для этого нужно было сделать первый шаг, он его сделает. План созрел в голове мгновенно. Он пригласит Феликса на свидание, как альфа. Не в стенах университета — где-нибудь, где их никто не узнает. Он скажет ему всё, что должен был сказать ещё в Пусане: что Феликс не был для него просто игрой, что он важен, что он нужен, что Хёнджин не отвергает его — он защищает. А дальше — будь что будет. Хёнджин выпрямился и поправил рукава рубашки. Дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться где-то в горле. Он почувствовал странное, давно забытое спокойствие — спокойствие человека, который наконец принял решение, даже если оно было рискованным.

***

В аудитории стоял привычный гул — студенты рассаживались, доставали ноутбуки и планшеты, перебрасывались короткими фразами. Феликс сидел на последнем ряду, развалившись на стуле, одной ногой закинув на другую так, что его кожаные штаны натягивались, подчеркивая каждую линию. Сегодня он превзошёл самого себя. Чёрный корсет, расшитый алыми нитями, стягивал талию до невозможной узости. Прозрачная блуза с высоким воротником, застёгнутая ровно на две пуговицы, открывала плечи и острые ключицы. Узкие кожаные брюки обтягивали каждое движение. И ошейник с серебряными шипами, плотно обхватывающий горло. Ванильный запах он сегодня приглушил — ровно настолько, чтобы не нарушать правила, но достаточно, чтобы тот, кто знал этот запах, мог узнать его в любой толпе. Минхо, сидевший рядом, бросил на него короткий взгляд и тихо вздохнул. — Я думал, ты решил прекратить, — прошептал он. — Я передумал, — так же тихо ответил Феликс, но его голос прозвучал рассеянно. На самом деле он и сам не знал, зачем надел всё это. Возможно, по привычке. Возможно, просто потому что не умел по-другому. Но одно он знал точно: его взгляд сегодня прикован к кафедре не с вызовом, а с голодным, отчаянным вниманием. Он лениво вертел ручку между пальцами, даже не делая вид, что записывает лекцию. Вместо этого его глаза были прикованы к Хёнджину, который, казалось, нарочно игнорировал его, методично разбирая тему. Но Феликс знал лучше. Пальцы Хёнджина, сжимавшие планшет, дрожали. Почти незаметно, но Феликс видел. Когда он начал лекцию, его голос звучал ровно, но где-то на пятой минуте сорвался — на полтона ниже, с хрипотцой, которую он тут же подавил, прокашлявшись. А когда он повернулся к доске, его рука, выводившая схему, на мгновение замерла — и Феликс знал почему. Потому что он сидел прямо по центру, в этом чёртовом корсете, и смотрел на него, не отрываясь. Лекция тянулась бесконечно. Феликс почти не слушал — он просто смотрел. На то, как двигаются плечи Хёнджина под тканью рубашки. На то, как он одёргивает рукав. На то, как его взгляд скользит по аудитории, намеренно обходя третий ряд. И каждый раз, когда Хёнджин отводил глаза, Феликс чувствовал почти физическую боль. «Ну посмотри же на меня. Просто посмотри. Я знаю, что ты хочешь. Я знаю, что ты сдерживаешься. Хватит». Когда лекция закончилась, Феликс медленно собрал вещи, не торопясь, ожидая, пока остальные студенты потянутся к выходу. — Мистер Ли — раздался голос от кафедры. — Останьтесь на минуту. Феликс замер. Минхо рядом фыркнул, нагло ухмыляясь. — Ну всё, — прошептал он, хлопая Феликса по плечу. — Доигрался, дурачок. Сердце Феликса пропустило удар. Он поднял голову и встретился взглядом с Хёнджином. Тот стоял у кафедры, прямой как струна, но пальцы его, сжимавшие планшет, побелели на костяшках. — Ой, испугался, — буркнул он, но пальцы его непроизвольно сжали край стола. Аудитория опустела. Дверь закрылась за последним студентом, и в наступившей тишине стало слышно, как шумит ветер за окном. Хёнджин медленно отложил планшет. Он обошёл кафедру и направился к Феликсу. Его шаги гулко отдавались в пустом помещении. Омега сидел неподвижно, чувствуя, как с каждым шагом альфы воздух вокруг сгущается. Хёнджин остановился прямо перед ним так близко, что Феликс мог различить каждую ресницу, каждую микроскопическую морщинку в уголках его глаз. — Ну? — Феликс развалился на стуле еще шире, вызывающе подняв подбородок. — Вызывали? — Ты намеренно сводишь меня с ума, — произнёс Хёнджин, и его голос прозвучал низко, с рычанием, которое он больше не пытался скрыть. — Своими нарядами. Своими взглядами. Своим запахом. Ты делаешь это специально. Это был не вопрос. Феликс медленно поднялся со стула — теперь они стояли лицом к лицу, разделённые лишь несколькими сантиметрами. — Может быть, — прошептал он. Он ожидал чего угодно. Гнева. Холодной отповеди. Может быть, даже поцелуя. Но Хёнджин сделал то, чего Феликс не ожидал совершенно. Он улыбнулся. Медленно, с тёмным торжеством в глазах. — Хорошо, — сказал он тихо. — Раз уж тебе так хочется продолжения… Феликс замер. — …Тогда мы идем на свидание. Феликс моргнул. — …Что? — Сегодня. В семь. Я заберу тебя из общежития. — Ты… ты серьезно? Феликс открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Его мозг отказывался обрабатывать услышанное. Он приготовился к битве. Он приготовился к наказанию. Он приготовился к чему угодно, но не к приглашению на свидание. Хёнджин, не дожидаясь ответа, развернулся и направился к двери. Его шаги были твёрдыми, уверенными, и он не оборачивался. У самого выхода он остановился и бросил через плечо: — А ты думал, я просто так терпел твои выходки? — альфа улыбнулся. — Но учти… на этот раз я веду игру. Дверь закрылась. Феликс остался стоять в пустой аудитории, глядя на закрытую дверь широко распахнутыми глазами. Его сердце колотилось где-то в горле, щёки пылали, мысли разбегались, как испуганные мыши. Он только что проиграл. Или выиграл. Или и то, и другое сразу.

***

В общежитии царила паника. Не та паника, что бывает при пожаре или внезапной контрольной, — нет, это была паника особого рода, сродни той, что охватывает омегу перед первым свиданием с альфой, который уже видел его голым, но ещё не видел его душу. Феликс стоял перед шкафом в общежитии, сжав кулаки в волосах, а его друзья, умирали со смеху. На кровати громоздились вешалки с корсетами, кожаными брюками, прозрачными топами и прочим арсеналом, который составлял его обычный гардероб. Но сейчас, глядя на всё это великолепие, Феликс испытывал только одно чувство: отчаяние. — О боже, это исторический момент, — Минхо закатился, снимая всё на телефон. — Ли Феликс, который неделю ходил в корсетах и коже, теперь паникует из-за свидания! — Заткнись! — Феликс швырнул в него подушкой, но промахнулся. Сынмин, сидя на полу, перебирал разбросанные вещи и скептически поднял бровь: — Серьёзно? Ты собрался надевать это? — он ткнул пальцем в груду чёрных кожаных штанов и прозрачных топов. — А что не так?! — взвился Феликс, хватая с кровати расшитый корсет и тут же отбрасывая его в сторону. — Хотя… может, он повезёт меня в... нормальное место? — О, теперь он задумался! — Чонин фыркнул, перекатываясь на спину. Джисон присвистнул и откинулся на подушки, заложив руки за голову. — Подождите-подождите, — он выставил вперёд ладонь, останавливая Феликса, который уже занёс над кроватью очередную жертву — кожаную юбку, — Когда ты вообще в последний раз был на свидании? Феликс замер. Юбка повисла в его руке, а сам он уставился в стену с таким видом, будто там открылся портал в другое измерение. — …Год назад? В комнате повисла мёртвая тишина. Чонин медленно опустил чипсину обратно в пакет. — Год? — переспросил Джисон. — Целый год? Ты? — Ну да! Последний раз было с тем придурком альфой с последнего курса, помните? — омега повернулся к ним. — Докём. — …Оу, — Сынмин моргнул. — Мудак, — Чонин скривился. — Но Хёнджин то не такой, — Джисон осторожно потянулся, чтобы похлопать Феликса по плечу. Минхо поднялся с кровати и подошёл к лежащей на полу одежде. Он критически оглядел гору вешалок и, наклонившись, выудил из неё то, что Феликс даже не рассматривал: простые, но стильные чёрные джинсы и тёмно-бордовую рубашку из мягкой ткани, которая мягко облегала фигуру, оставляя простор для воображения. — Вот это, — сказал он, протягивая вещи Феликсу. Феликс убрал подушку от лица и сел, глядя на предложенный наряд с сомнением. — Это же… скучно, — протянул он. — Именно, — кивнул Джисон, отбирая у Минхо инициативу. — Слушай, Ликс, ты уже показал ему всё — корсеты, ошейники, юбки, феромонные усилители. Он видел тебя в самых безумных нарядах и, заметь, не сбежал. Теперь покажи ему себя настоящего. — Но я не знаю, какой я настоящий, — тихо признался Феликс, и это было, возможно, самое честное, что он сказал за последние недели. Сынмин поднялся с пола и подошёл ближе. — Может, именно это и стоит выяснить? — сказал он мягко. — На свидании с человеком, который явно хочет узнать тебя, а не твои маски. Феликс перевёл взгляд с Сынмина на Минхо, с Минхо на Джисона, с Джисона на Чонина, который одобрительно кивнул. Затем он посмотрел на вещи в своих руках — простые, элегантные, совершенно непохожие на его обычный стиль, и вздохнул. — Ладно, — пробормотал он. — Но если он скажет, что я выгляжу скучно, я его убью. — Не скажет, — уверенно заявил Минхо. — Он на тебя так смотрит, будто ты — самое интересное, что случалось в его жизни. Феликс ничего не ответил. Он отложил вещи на край кровати и снова лёг, на этот раз спокойно, глядя в потолок. В голове у него крутились мысли — быстрые, беспорядочные, тревожные. Куда он меня поведёт? Что я ему скажу? Как вообще вести себя с человеком, который видел меня в лучшие и худшие моменты, который знает все мои маски и всё равно хочет пойти со мной на свидание? Он не знал ответов. Но впервые за долгое время ему было не страшно их искать.

***

Феликс чуть не опоздал. Он вылетел из общежития, едва успев надеть ботинки, с волосами, которые так и не удалось как следует уложить, и с бешено колотящимся сердцем. На нем были чёрные джинсы, тёмно-бордовая рубашка, поверх неё — лёгкое тёмное пальто, которое он никогда раньше не носил, считая его слишком «обычным». Чёрный седан вынырнул из-за поворота и плавно затормозил у тротуара. Феликс резко остановился, переводя дыхание. Дверь машины открылась, и Хёнджин вышел из машины. На нём были тёмные джинсы, светлый свитер крупной вязки и кожаная куртка — ни следа обычной профессорской строгости. Он замер на месте, глядя на Феликса. Его рука, которой он собирался открыть пассажирскую дверь, застыла в воздухе. Феликс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Ты… — начал он и осёкся. Феликс нахмурился. — Что? Что-то не так? Хёнджин медленно покачал головой. Его взгляд скользнул по лицу Феликса, по его плечам, по простой, но элегантной рубашке, по джинсам, которые сидели идеально. — Нет, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, с лёгкой хрипотцой. — Просто… ты красивый. Очень. Феликс замер. Комплимент ударил его, как гром среди ясного неба. Хёнджин не говорил такого раньше. Даже в Пусане он никогда не переходил на подобную прямоту. А сейчас сказал так легко, будто это была самая естественная вещь в мире. — Я… — Феликс почувствовал, как к щекам приливает кровь, и отвернулся, делая вид, что поправляет воротник пальто. — Ладно, поехали уже. Хёнджин усмехнулся и открыл дверь, пропуская его в салон. Феликс устроился на пассажирском сиденье и незаметно втянул носом воздух, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Хёнджин сел за руль, завёл двигатель, и машина мягко тронулась с места. — Куда… — Феликс сглотнул. — Куда мы едем? — В ресторан, — Хёнджин бросил на него быстрый взгляд. — Ты же голоден? Феликс кивнул, хотя на самом деле он был настолько взвинчен, что вряд ли смог бы проглотить и кусочек. Но он не стал этого говорить. Некоторое время они ехали молча. В динамиках тихо играла музыка — что-то джазовое, ненавязчивое. За окнами проплывал вечерний город: фонари, витрины, редкие прохожие, кутающиеся в шарфы. Их запахи — ваниль и корица — смешивались в тёплом воздухе салона, создавая уютную, почти домашнюю атмосферу. — Ты выглядишь иначе, — сказал Хёнджин, не отрывая взгляда от дороги. — Ты же сам просил надеть что-то приличное, — буркнул Феликс, всё ещё смущённый. — Я не жалуюсь. Просто… это приятный сюрприз. Феликс покосился на него. Хёнджин смотрел на дорогу, но уголки его губ были приподняты в едва заметной, мягкой улыбке. Ресторан оказался небольшим и очень уютным: приглушённый свет, свечи на столах, кирпичные стены и живая зелень в кадках. Их проводили к столику у окна, за которым открывался вид на вечерний город. Феликс устроился на диванчике, Хёнджин сел напротив и взял в руки меню. И вот тут Феликс начал расслабляться. Он поймал себя на мысли, что впервые видит Хёнджина «вне униформы» — не в профессорском костюме, не в официальной обстановке, а просто как человека. Хёнджин говорил о чём-то отвлечённом — о новой выставке в городском музее, о книге, которую он недавно прочитал. Его голос был спокойным, ровным, совсем не таким, как на лекциях. — Ты вообще слушаешь? — Хёнджин вдруг повернулся к нему, и уголок его губ дрогнул. Феликс моргнул. — Конечно, — он поспешно схватил стакан с водой. — Выставка. Книга. Всё очень... культурно. Хёнджин рассмеялся и Феликс отвёл глаза, чувствуя, как снова краснеет. Чёрт бы побрал этого альфу и его прямые ответы. Когда принесли вино и закуски, атмосфера за столом стала совсем тёплой. Они болтали о каких-то пустяках — о разнице между сеульским и пусанским кофе, о джазе, который играл в ресторане, о том, как Чан на прошлой неделе опрокинул кофе на декана. Феликс смеялся, и его смех звучал легко и искренне, без обычной наигранной томности. — Знаешь, — вдруг сказал Хёнджин, отставляя бокал, — Я давно хотел спросить. Почему ты выбрал психологию? Серьёзно, без шуток. Феликс задумался, вертя в пальцах ножку бокала. — Потому что меня бесило, что все считают омег предсказуемыми, — сказал он наконец. — Что альфы якобы умнее, сильнее, лучше контролируют инстинкты. Я хотел доказать обратное. Хёнджин кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты доказал, — сказал он просто. Феликс хмыкнул, но на душе у него потеплело. Когда принесли горячее, Хёнджин отложил приборы и посмотрел на Феликса серьёзно. — Нам нужно поговорить, — сказал он тихо. Феликс замер, не донеся вилку до рта. Его сердце пропустило удар. Он отложил вилку и выпрямился на стуле. — О чём? — О Пусане. Слово повисло между ними, тяжёлое и неудобное. Феликс медленно опустил вилку, почувствовав, как его сердце застучало чаще. — Что... что насчёт него? Хёнджин глубоко вдохнул, словно собираясь с мыслями. — То, что случилось между нами в Пусане, — начал Хёнджин, и его голос звучал низко, но без обычной профессорской жёсткости, — Это не было для меня игрой. Или случайностью. Или способом поставить тебя на место. Он сделал паузу, глядя Феликсу прямо в глаза. — Но я должен быть уверен, — продолжил Хёнджин, — Что для тебя это тоже не просто игра. Феликс опустил взгляд. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Он чувствовал, как колотится сердце, как горят щёки, как предательски дрожит нижняя губа. Он не привык к таким разговорам. Он привык к игре, к провокациям, к тому, что чувства прячутся за масками. Но Хёнджин смотрел на него, и врать ему было невозможно. — Я… — Феликс сглотнул, его голос сорвался, и он начал теребить край салфетки, сжимая её так, что побелели костяшки. — Я тоже не играю. Уже нет. Может быть, раньше… раньше я хотел тебя разозлить, вывести из себя, доказать, что ты такой же, как все. Но теперь… Он запнулся, подбирая слова, и салфетка в его пальцах жалобно хрустнула. — Теперь я просто хочу быть с тобой. Хёнджин не отводил взгляда. — Тогда почему ты так отчаянно пытался привлечь моё внимание? Феликс почувствовал, как его лицо загорается. — Потому что ты... ты делал вид, что ничего не было! Хёнджин медленно выдохнул. Затем он подался вперёд, взял Феликса за руку — осторожно, мягко, освобождая из его пальцев истерзанную салфетку, и переплёл их пальцы со своими. — Посмотри на меня, — попросил он. Феликс поднял глаза. Хёнджин смотрел на него без обычного холода, без стальной выдержки, без маски. В его тёмных глазах было тепло, нежность и что-то ещё — облегчение, смешанное с решимостью. — Я сдерживался на публике не потому, что стыжусь тебя, — сказал он тихо. — И не потому, что ты для меня ничего не значишь. Я сдерживался, потому что ты — мой студент, а я — твой преподаватель. Одно неосторожное слово, один взгляд и ты бы оказался в центре скандала, который разрушил бы твою репутацию. Я не мог этого допустить. Он сжал его пальцы. — Но здесь, — продолжил он, — Вне университета, когда никто не видит… я больше не собираюсь притворяться. Феликс смотрел на их сплетённые пальцы и чувствовал, как к глазам подступает предательская влага. Он сглотнул и сжал руку Хёнджина в ответ. — Я подумал, ты меня просто используешь, — признался он тихо. — В Пусане. Что я для тебя — просто удобный омега, который сам пришёл. — Ты для меня — самый неудобный, самый упрямый, самый невозможный омега, которого я когда-либо встречал, — сказал Хёнджин, и его голос дрогнул от улыбки. — И именно поэтому я здесь. Феликс фыркнул то ли смеясь, то ли всхлипывая, и уткнулся лбом в их сплетённые руки. Хёнджин погладил большим пальцем его ладонь, не торопя, не требуя ничего больше. За окном шумел вечерний город, в ресторане играл тихий джаз, а на столе между ними, переплетённые, лежали их руки, как начало чего-то нового.

***

Машина мягко затормозила у общежития. За окнами сгущались сумерки, фонари уже зажглись, и их жёлтый свет падал на мокрый после недавнего дождя асфальт. Феликс сидел на пассажирском сиденье, не решаясь отстегнуть ремень. Ему не хотелось уходить. Совсем. Хёнджин заглушил двигатель и повернулся к нему. В полумраке салона его лицо казалось мягче, а глаза — темнее, чем обычно. Их запахи всё ещё смешивались в тёплом воздухе, сплетаясь в такой уютный, пряный коктейль, что Феликсу хотелось завернуться в него, как в одеяло, и никогда не выходить наружу. — Ну вот, — сказал Феликс, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — Доставка омеги по адресу. Хёнджин усмехнулся, но ничего не ответил. Он посмотрел на Феликса, но теперь в этом взгляде не было ни холода, ни вызова. Только тепло. И желание. — Подожди, — его голос звучал глухо, почти хрипло. Феликс обернулся и тут же замер. В темноте салона глаза Хёнджина казались ещё темнее, почти чёрными, а в их глубине горело что-то неуловимое. — Что? — Феликс услышал, как его собственный голос дрожал. Хёнджин не ответил. Вместо этого он медленно наклонился ближе, и Феликс почувствовал, как его дыхание перехватывало. Первый поцелуй был нежным. Губы Хёнджина коснулись его губ легко, как будто спрашивая разрешения, и Феликс ответил сразу — приоткрыл рот, подался вперёд, позволяя поцелую углубиться. Но Хёнджин не торопился. Он целовал его медленно, смакуя, будто пробовал на вкус дорогое вино, и от этой неторопливости у Феликса кружилась голова. А затем поцелуй изменился. Хёнджин запустил пальцы в волосы Феликса, сжал их на затылке и притянул его ближе — так близко, что между их телами не осталось воздуха. Его губы стали настойчивыми, требовательными, а язык скользнул в рот Феликса с той уверенной властью, которую Феликс так хорошо помнил по Пусане. Корица окутала его плотным облаком, и Феликс застонал в поцелуй, вцепившись пальцами в свитер Хёнджина. Они целовались так, будто прошла не неделя, а вечность. Феликс забыл, где они находятся. Забыл, что они в машине у общежития, где в любой момент может пройти кто-то из студентов. Забыл обо всём, кроме горячих губ Хёнджина и его рук, которые гладили его спину, плечи, шею — везде, где могли дотянуться. Когда Хёнджин наконец оторвался от него, Феликс тяжело дышал, прижимаясь лбом к его лбу. Губы горели, сердце колотилось где-то в горле, а ваниль в воздухе стала густой и сладкой, как патока. — Вот так, — Хёнджин провёл большим пальцем по его нижней губе, слегка припухшей от поцелуя. — Теперь ты свободен. Феликс моргнул, пытаясь прийти в себя. — Ты… ты просто так отпустишь меня? — он не узнавал свой собственный голос. Хёнджин усмехнулся, но в его глазах всё ещё горел тот же огонь. — Сегодня — да, — он откинулся на сиденье, но его пальцы ещё секунду задерживались на подбородке Феликса. — Но если завтра ты снова появишься на моей паре в чём-то вызывающем... — Что тогда? Хёнджин наклонился к его уху, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Тогда я не стану ждать до вечера. Феликс замер. Его мозг, обычно такой быстрый и острый, сейчас работал с перебоями. Он переварил услышанное и залился краской до корней волос. Румянец пополз от шеи к щекам, от щёк к ушам, и даже в полумраке машины это было заметно. — Ты… — выдохнул он, отстраняясь. — Ты невозможен! — Взаимно, — отозвался Хёнджин с самой невозмутимой полуулыбкой, которую омега ненавидел и обожал одновременно. Феликс рванул дверную ручку и практически вывалился из машины, запутавшись в ремне безопасности. Высвободившись, он выпрямился, поправил пальто и с максимально гордым видом, на который был способен в таком состоянии, направился к дверям общежития. Он не оборачивался, но спиной чувствовал, как Хёнджин провожает его взглядом, и от этого кожа между лопаток горела. Дверь общежития. Лестница. Коридор. Знакомая дверь в комнату. Феликс ввалился внутрь, захлопнул дверь и прижался к ней спиной, тяжело дыша. Минхо сидел на своей кровати с книгой в руках и поднял голову, оценивая вид друга: раскрасневшиеся щёки, припухшие губы, блестящие глаза, пальто, которое сползло с одного плеча, и волосы, которые явно побывали в чьих-то пальцах. — Ну, — протянул Минхо с ленивой усмешкой, откладывая книгу, — Я так понимаю, свидание прошло хорошо? Феликс простонал что-то нечленораздельное, отлепился от двери и рухнул лицом в подушку. Минхо хмыкнул. — Настолько хорошо? — Заткнись, — глухо донеслось из подушки. — Он тебя поцеловал? Феликс перевернулся на спину, раскинув руки. Его глаза блестели, щёки всё ещё горели, а на губах застыла совершенно глупая, мечтательная улыбка. — Он сказал, что если я завтра снова надену что-то вызывающее, — прошептал Феликс, глядя в потолок, — Он не станет ждать до вечера. Минхо присвистнул. — Ого. И что ты наденешь? Феликс издал истерический смешок. — Я понятия не имею. Я вообще ничего не понимаю. Я пропал. Минхо отложил книгу, скрестил руки на груди и посмотрел на друга с тёплой, чуть снисходительной улыбкой. — Поздравляю, — сказал он мягко, — Ты окончательно и бесповоротно влюблён. Феликс закрыл лицо ладонями и застонал в голос. Но сквозь пальцы, прижимая ладони к пылающим щекам, он всё равно улыбался.

***

Всю следующую неделю Феликс витал в облаках в прямом смысле этого слова. Он просыпался с улыбкой, засыпал с улыбкой и в промежутках между этими двумя событиями существовал в каком-то полупрозрачном, сияющем коконе, который отгораживал его от внешнего мира. Он забывал ручки на парах, путал расписание, однажды даже пришёл на лекцию по математике вместо семинара по литературе, и всё это с блаженно-рассеянным выражением лица, будто его сознание было где-то далеко-далеко, в тёплом месте, где пахло дорогим парфюмом и звучал низкий смех Хёнджина. Даже его привычные колкости куда-то испарились. Когда первокурсник случайно пролил кофе на его новую кожаную куртку, все замерли в ожидании взрыва, но Феликс лишь лениво махнул рукой: — Ладно, не страшно. — Что?! — Минхо схватил его за плечи и потряс. — Кто ты и что сделал с настоящим Феликсом?! Феликс только ухмыльнулся в ответ и продолжил жевать жвачку, глядя в окно. Друзья наблюдали за этой метаморфозой с оторопью, граничащей с ужасом. Никто из них не знал, что делать с Феликсом, который не огрызается. На лекциях в ту неделю происходило нечто ещё более шокирующее. Феликс перестал провоцировать. Он приходил вовремя или с минимальным опозданием, садился на своё место и доставал тетрадь. Никаких корсетов, никаких ошейников, никаких феромонных усилителей. Простая одежда: джинсы, свитера, рубашки — всё, что обычные студенты носили каждый день. Запах приглушён до приемлемого уровня. Но самое ужасное, с точки зрения Минхо, заключалось в другом. Феликс больше не конспектировал лекции, и вместо этого он рисовал в тетради сердечки. Маленькие, аккуратные, заштрихованные сердечки, которые складывались в целые узоры по краям страницы. И всё это — не отрывая мечтательного взгляда от Хёнджина, который стоял у кафедры и рассказывал о нейробиологических механизмах. Минхо, сидевший рядом, однажды заглянул в его тетрадь и тихо застонал. — Ты похож на кота, который слизал все сливки, — прошептал он, тыкая его в бок карандашом. — Почему ты рисуешь сердечки вместо лекции?! Феликс даже не огрызнулся. Он лишь глупо улыбался и продолжил рисовать. — Боже, ты безнадёжен. — Минхо уронил голову на сложенные руки. Хёнджин с кафедры бросил на них короткий взгляд, и Феликс мог поклясться, что уголок его губ дрогнул. Он знал. Он всё знал. И ему это нравилось. За эту неделю они виделись трижды — три свидания, которые Хёнджин организовал с той же тщательностью, с какой готовил лекции. Никаких людных ресторанов, никаких мест, где их могли бы узнать. Хёнджин всё продумал. В понедельник они гуляли по набережной за городом — там, где заканчивались фонари и начиналась темная гладь. Ветер трепал волосы, брызги с реки долетали до лица, а Хёнджин рассказывал о своём детстве — о том, как они с отцом ходили в горы, как папа учил его готовить, как он впервые понял, что хочет быть похожим на деда. В среду они сидели в маленьком джазовом баре на окраине, куда почти никто не ходил. Хёнджин заказал им обоим безалкогольные коктейли — он был за рулём, а Феликс просто не хотел пить, и они говорили о музыке. Оказалось, Хёнджин обожал джаз, а Феликс предпочитал альтернативный рок, и этот разрыв в музыкальных вкусах стал поводом для долгого, горячего спора, который закончился тем, что Хёнджин пообещал составить для Феликса плейлист, а Феликс — выслушать его, не перебивая. В пятницу они просто гуляли по парку, кормили уток и держались за руки. Это было самым простым и самым невероятным из всех свиданий — идти по дорожке, чувствуя тёплую ладонь Хёнджина в своей, и молчать о чём-то важном, что не требовало слов. И каждый раз, когда они встречались, Хёнджин раскрывался с новой стороны. Он оказался вовсе не таким холодным и неприступным, каким выглядел на лекциях. Он шутил — иногда неуклюже, иногда до слёз смешно. Он много смеялся низким, грудным смехом, от которого у Феликса по спине бежали мурашки. Он был внимательным до мелочей: помнил, что Феликс не любит острое, предпочитает чай кофе и мёрзнет даже в тёплую погоду, и всегда приносил с собой дополнительный шарф или плед в машину. Феликс таял. Ему нравилась эта спокойная близость. Нравилось, что можно просто сидеть рядом и молчать. Нравилось, что Хёнджин смотрит на него не с голодом, а с теплом. Нравилось чувство, что он важен, как человек, которого ждут, о котором заботятся, которого выбирают каждое утро заново. Однажды вечером, лёжа в кровати после третьего свидания, Феликс поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы эта неделя заканчивалась. Он хотел, чтобы так было всегда.

***

Вечер пятницы выдался по-настоящему тёплым — первый за эту затяжную мартовскую весну. Феликс стоял перед распахнутым шкафом, перебирая вешалки с той же беспомощностью, с какой делал это перед первым свиданием. Сегодня они с Хёнджином собирались гулять в парке, и хотя это было уже четвёртое их свидание за неделю, волнение никуда не делось. — Чёрный топ или бордовый?.. Нет, бордовый слишком... Хотя в прошлый раз ему понравилось... — О боги, — Минхо упал на кровать, зажав руки на груди, как герой немого кино. — «Ему понравилось»! Слышали?! Теперь он выбирает одежду, чтобы нравилось профессору! — Заткнись, — Феликс бросил в него подушкой, но без прежнего огонька. Чонин, сидя на полу, сделал круглые глаза: — Подожди, ты серьёзно спрашиваешь совета? Тот самый Феликс, который ещё неделю назад заявлял, что «одежда — это броня, а не способ угодить альфачам»? — Я не... Это не... — Феликс застонал, швырнул топ обратно в шкаф и выудил оттуда облегающую чёрную водолазку. — Вот это. — Слишком сексуально, — хором сказали Минхо и Джисон. — Вы издеваетесь?! — Феликс резко обернулся, его глаза метали молнии. — Немного, — честно признал Минхо. — Ладно, — Джисон поднялся с кровати и подошёл к шкафу, отодвигая Феликса плечом. — Дай профессионалу сделать свою работу. Он порылся в вешалках и вытащил бежевый кашемировый свитер с широким воротом, который мягко спадал на плечи, открывая ключицы, и тёмные узкие джинсы. — Это, — он сунул вещи Феликсу в руки. — Тепло, уютно, но намёк есть. — Намёк на что? — подозрительно спросил Феликс. — На то, что у тебя есть тело, — пояснил Джисон. — Но ты не кричишь об этом на весь парк. Феликс хмыкнул, но спорить не стал. Через десять минут он стоял перед зеркалом, придирчиво разглядывая себя. Свитер действительно сидел идеально: мягко облегал плечи, спускался вниз аккуратными складками, а ворот открывал ровно столько, чтобы выглядеть элегантно. Джинсы подчёркивали бёдра, но не обтягивали их, как вторая кожа. Волосы он оставил распущенными, и они мягкими волнами ложились на плечи. — Ну как? — он повернулся к друзьям. — Идеально, — кивнул Минхо. — Иди, а то опоздаешь. — Кстати, вы в курсе, что у него в заметках теперь список «рестораны, где нас никто не знает»? — подал голос Сынмин. Комната взорвалась хохотом. — О боже, — Минхо вытер мнимые слёзы. — Он планирует. — Да вы все... — омега схватил первую попавшуюся куртку, тут же натягивая её. Феликс буквально выскочил из комнаты, хлопнув дверью под дружный хохот друзей. Он уже представлял, как наконец-то окажется в тишине машины Хёнджина, подальше от этих идиотов... Но судьба сыграла с ним злую шутку. Как только он выбежал во двор, сверху раздавался оглушительный крик: — Феликс! Феликс замер на полпути к машине Хёнджина и обернулся. Из окна второго этажа торчали четыре головы: Джисон, Минхо, Сынмин и Чонин. — Не забудь, комендантский час в десять! — заорал Минхо, делая преувеличенные поцелуйные жесты. — Презервативы остались в тумбочке! — добавил Чонин, размахивая целой упаковкой. — Мы тебя любим! — дуэтом вопили Джисон и Сынмин. Феликс хотел провалиться сквозь землю. Он стоял посреди дорожки, вжимая голову в плечи, и мечтал только об одном: чтобы его сейчас поразила молния. Он медленно, с ужасом повернулся к машине. Хёнджин стоял, прислонившись к капоту, и смотрел на это представление с выражением абсолютного, неподдельного восторга. Его плечи тряслись от смеха. — Ну что, — Хёнджин сделал шаг вперёд, — Презервативы уже взял или мне нужно бежать в аптеку? Феликс застонал и закрыл лицо руками: — Убейте меня... Хёнджин, всё ещё улыбаясь, открыл перед ним пассажирскую дверь. Его глаза искрились весельем. — Не переживай, — произнес он, когда Феликс плюхнулся на сиденье, — Мне нравятся твои друзья. — Ты серьёзно?! — Феликс в ужасе посмотрел на него. Он юркнул в салон и захлопнул дверь, отрезая себя от доносившихся из окна криков. Его лицо всё ещё горело. — Они же за тебя переживают. Это мило. Хёнджин завёл двигатель и, бросив последний весёлый взгляд в сторону окна, где всё ещё толпились друзья Феликса, вырулил на дорогу. Феликс вцепился в сиденье, когда машина резко тронулась с места. В зеркале заднего вида он видел, как его друзья махали им вслед, а Минхо даже пускал воздушные поцелуи. — Я тебя ненавижу, — пробормотал Феликс, но его губы сами собой растягивались в улыбке. Хёнджин взял его за руку и поцеловал костяшки пальцев: — Врёшь. Парк встретил их тишиной и запахом влажной земли. Мартовское солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в пастельные тона — розовый, персиковый, сиреневый. Где-то вдалеке перекликались птицы. Деревья стояли ещё голые, но на ветках уже набухали почки — первые предвестники весны. Феликс нервно перебирал пальцами край своей куртки, а его ваниль приобрела сладковато-тревожные нотки. — Нам нужно вернуться до закрытия общежития, — пробормотал он, хотя каждое слово давалось ему с трудом. Они прошли ещё немного, пока не оказались у небольшого пруда, где плавали утки. Феликс остановился, глядя на воду, и вдруг почувствовал, как Хёнджин притягивает его ближе — кладёт руку на талию и прижимает к себе. — Или... Мы можем поехать ко мне. Феликс поднял голову, встречая его взгляд. В глазах Хёнджина было желание, которое он помнил по Пусану, но теперь оно смешивалось с нежностью. — К... к тебе? — Да, — Хёнджин мягко взял его за руку. — У меня есть кое-что, что я хотел тебе показать. Феликс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он знал, что это плохая идея. Знал, что друзья поднимут его на смех... Но когда Хёнджин наклонился, и их губы почти соприкоснулись, все мысли улетучились. Феликс стремительно поцеловал его первым. Хёнджин ответил медленно, глубоко, одной рукой поддерживая его за шею, а другой прижимая к себе. — Так что, — Хёнджин приподнял бровь, — Общежитие или...? Феликс не ответил словами. Вместо этого он снова притянул Хёнджина за воротник рубашки и поцеловал уже увереннее, забыв обо всех условностях. Его пальцы впились в плечи альфы, а сердце застучало так громко, что, казалось, его слышно по всему парку. — Да, — выдохнул Феликс, отрываясь от его губ. — Поехали. Хёнджин улыбнулся и, не выпуская его руки, повёл обратно к машине. По дороге Феликс достал телефон и быстро набрал сообщение в общий чат: Феликс: «Можете меня не ждать» Ответ от Минхо пришёл почти мгновенно:

Минхо:

«Мы уже ставим за тебя свечки в церкви»

Феликс фыркнул, выключил телефон и убрал его в карман. Хёнджин бросил на него короткий взгляд. — Всё в порядке? — Да, — Феликс улыбнулся. — Просто друзья.

***

Квартира Хёнджина оказалась именно такой, какой Феликс её представлял: просторная, светлая, с минимумом мебели, но с той продуманной, лаконичной эстетикой, которая выдавала в хозяине человека дисциплинированного и ценящего порядок. Тёмные тона в интерьере, стеллаж с книгами до потолка, широкий диван, стеклянный журнальный столик с идеально ровной стопкой научных журналов. — Ты... живёшь как монах-отшельник, — Феликс оглядел почти пустую гостиную с книгами, разложенными аккуратными стопками. Хёнджин повесил ключи на крючок и медленно пошёл к нему: — А ты ожидал чёрные свечи и алтарь? — Немного, — признался Феликс. Он не успел сказать больше — Хёнджин прижал его к стене, и мир сузился до точки соприкосновения их губ. Хёнджин приподнял Феликса за ягодицы, продолжая прижимать его к стене, и омега машинально обвил его талию ногами, цепляясь за него, как за спасательный круг. — Ты даже не представляешь, — прорычал он, стягивая с Феликса куртку и отбрасывая ее куда-то в сторону, — Как тяжело было сдерживаться всю эту неделю. — Догадываюсь, — выдохнул Феликс. Они раздевались жадно, торопливо, путаясь в одежде и мешая друг другу. Свитер Феликса полетел на пол, за ним последовала рубашка Хёнджина — вещи разлетались по прихожей, как после взрыва, но никому не было до этого дела. — Ты знаешь, — Хёнджин вдруг остановился, его губы скользнули по шее Феликса, но не торопились опускаться ниже. — С точки зрения физиологии, такая поза создаёт идеальное давление на простату, что... Феликс резко оторвался от его плеча, глаза сверкнули. — Ты серьёзно сейчас заводишь лекцию?! — он сжал кулаки в рубашке Хёнджина. Альфа ухмыльнулся, явно довольный реакцией, а его запах заиграл довольными нотами. — Просто интересно, насколько ты усвоил материал. — Я усвою твои почки, если ты немедленно не заткнёшься и не трахнешь меня! — прорычал Феликс, впиваясь зубами в его нижнюю губу. Хёнджин засмеялся — низко, хрипло, и этот звук заставил Феликса содрогнуться от предвкушения, а их смешанные запахи заполнили комнату. — Как скажешь, — но вместо того, чтобы продолжить, Хёнджин снова замер, изучая его взглядом. — Кстати, о физиологии... — Всё! — Феликс вырвался, сполз по нему вниз и тут же опустился на колени, яростно расстегнув ремень Хёнджина. — Я сам возьму то, что мне нужно. Хёнджин схватил его за волосы, но не остановил, только глухо застонал, когда пальцы Феликса наконец добрались до цели. — Ты... невыносим, — он выдохнул, но его бёдра уже непроизвольно дёрнулись навстречу прикосновениям. Феликс оскалился, как разъярённый котёнок, и медленно провёл языком по кончику его члена, наслаждаясь смесью вкуса и запаха альфы. — А ты — зануда. Заткнись и наслаждайся. Хёнджин больше не спорил. Феликс почувствовал вкус соли и кожи на языке, услышал, как дыхание Хёнджина стало прерывистее, почувствовал, как его пальцы судорожно сжались в его волосах. Но он не торопился. Он наслаждался. Каждый раз, когда Хёнджин начинал терять контроль, Феликс замедлялся — переходил на лёгкие поцелуи вдоль длины, обхватывал основание ладонью, чтобы не дать альфе кончить. — Феликс... — Хёнджин зарычал, его голос зазвучал хрипло, а запах стал густым, как сироп. — М-м? — Феликс притворился непонимающим, подняв на него невинные глаза, но при этом специально облизал головку, медленно, с наслаждением. Хёнджин резко дёрнулся, его пальцы впились в плечи Феликса. — Ты... играешь с огнём. — А что, профессор, — Феликс ухмыльнулся, — Неужели я слишком хорошо усвоил материал? Хёнджин не ответил. Вместо этого он резко подхватил Феликса под мышки и буквально оторвал его от себя, прежде чем тот успел закончить начатое. Альфа вновь прижал Феликса к стене, их тела слились в едином порыве, горячие и дрожащие от нетерпения. Грубоватые пальцы альфы впились в тонкую кожу бёдер омеги, резко стащив обтягивающие штаны вниз. Материал соскользнул с Феликса с едва слышным шорохом, обнажив гладкую, уже влажную от возбуждения кожу. — Ты… — Хёнджин прикусил губу, его тёмные глаза расширились, когда он заметил блеск естественной смазки между дрожащих бёдер Феликса. Омега резко вскинул голову, его золотистые волосы прилипли ко лбу от пота, а губы приоткрылись в немом стоне. — Я не… не специально… — попытался буркнуть Феликс, но его тут же прервал глубокий, влажный поцелуй. Хёнджин не дал ему опомниться — одним резким движением он подхватил ногу омеги, закинул её себе на бедро, открыв доступ к самой интимной части. — Врёшь, — его голос прозвучал хрипло, почти зверино. — Ты знал, на что идёшь, когда надевал эти чёртовы штаны. И прежде чем Феликс успел что-то ответить, длинные пальцы Хёнджина уже скользнули между его ягодиц, нащупав горячее, трепещущее колечко мышц. Феликс вскрикнул от неожиданности, его ногти впились в плечи Хёнджина, но протеста не было — только прерывистое дыхание и дрожь в коленях. — Ты... ты уже... — Хёнджин прикусил губу, чувствуя, как палец легко скользнул внутри. — А ты думал, я только тебя доводил все эти недели? — Феликс хрипло засмеялся, но его голос сорвался, когда альфа добавил второй палец, растягивая его. Хёнджин прижался лбом к его плечу, вдохнув феромоны, смешанные с чем-то пряным и сладким — его омега был возбуждён, и этот запах свел с ума. — Ты представляешь, каково это? — он водил пальцами, нащупывая то самое место, от которого Феликс вздрогнул всем телом. — Видеть тебя на парах, знать, что ты уже готов, и не иметь возможности... Феликс резко запрокинул голову, когда пальцы альфы намеренно нажали на простату. — Ч-чёрт... Хёнджин... — Что, трудно говорить? — Хёнджин ухмыльнулся, добавив третий палец, и Феликс сжал его плечи так, что точно остались синяки. — Ты... м-м... мстишь... — Феликс застонал, когда пальцы внутри него раздвинулись, растягивая его ещё сильнее. — Нет, — Хёнджин внезапно вынул пальцы, заставив Феликса аж подпрыгнуть от неожиданности, и прижал его к себе. — Я просто забочусь о своём студенте. И прежде чем Феликс успел что-то ответить, Хёнджин поднял его, буквально насадив на свой член, и омега потерял дар речи от того, как глубоко он вошёл. — Б-боже... — Феликс обвил его руками, цепляясь, как утопающий, его ноги задрожали от напряжения. Хёнджин не дал ему времени привыкнуть — он тут же начал двигаться, резко, точно, каждый толчок заставлял Феликса вздрагивать. — Вот так, — Хёнджин прижал его спиной к стене, одной рукой поддерживая под бедро, другой сжимая его талию. — Ты же этого хотел, да? Феликс не мог ответить — только кивнул, задыхаясь, его пальцы запутались в волосах Хёнджина, а ноги судорожно сжались вокруг его талии. — Я... я... — Говори, — Хёнджин ускорился, его дыхание было горячим на шее Феликса. — Я хочу... хочу тебя... — Феликс выдохнул, и это прозвучало почти как признание. Хёнджин увидел, что Феликс был на грани — его зрачки расширились до черноты, губы приоткрылись в беззвучном стоне, а пальцы судорожно цеплялись за его плечи, оставляя красные царапины. — Сейчас... я не могу... — Феликс задыхался, его тело напряглось, как тетива лука. Но Хёнджин не остановился. Он резко подхватил омегу под ягодицы, меняя угол, и вошёл глубже, намеренно нажимая на ту самую точку внутри, от которой у Феликса потемнело в глазах. — Вот так, — его голос прозвучал хрипло, почти зверино, — Ты же этого хотел? Феликс вскрикнул, когда новый ритм Хёнджина разорвал его на части. Каждый толчок теперь бил точно в простату, заставляя его тело содрогаться от переизбытка ощущений. — Хёнджин! — он выгнулся, впиваясь ногтями в спину альфы. Их запахи смешались, создав дурманящий коктейль, который заполнил комнату. Хёнджин почувствовал, как Феликс сжался вокруг него, как его тело задрожало в преддверии кульминации. — Кончай, — приказал он, и его голос прозвучал как последняя капля. Феликс не смог сопротивляться. Волна накрыла его целиком — тело вздрогнуло, губы раскрылись в беззвучном крике, а пальцы впились в кожу Хёнджина так, что точно остались следы. Хёнджин не отстал — он потерял ритм, его движения стали резкими, неконтролируемыми, и через мгновение он замер внутри Феликса, заполнив его тёплой спермой. Феликс почти съехал по стене, его ноги подкосились, когда Хёнджин осторожно вышел из него. Но прежде чем он успел рухнуть на пол, сильные руки альфы подхватили его под колени и спину, легко подняв на руки. — Ты что, собираешься меня на руках носить? — Феликс хрипло засмеялся, но его голос дрожал от пережитого. — А что, разве не очевидно? — Хёнджин усмехнулся и направился к ванной, неся его, как что-то хрупкое. Феликс прижался к его груди, чувствуя, как его собственное тело всё ещё мелко дрожало, а между бёдер было липко и тепло. Он косился вниз и фыркнул: — В прошлый раз ты так не делал. — В прошлый раз я не кончал в тебя, — спокойно парировал Хёнджин, открывая дверь ванной одной рукой. Феликс закатил глаза, но тут же пробормотал, глядя в сторону: — Не парься, я… пью противозачаточные. Хёнджин остановился на пороге и посмотрел на него, приподняв бровь. — Это… информация к размышлению. Феликс почувствовал, как его уши налились жаром, и тут же язвил: — Не заводись, профессор. Это просто меры предосторожности. — Конечно, — Хёнджин поставил его на ноги, но тут же прижал к стене в душевой, не давая уйти. — Но теперь у меня есть повод задуматься. Феликс замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — О чём? Хёнджин наклонился, его губы почти коснулись уха Феликса. — О том, как часто ты планируешь оказываться в такой ситуации. Феликс резко оттолкнул его, но его губы дрожали от сдерживаемой улыбки. — Заткнись и помоги мне отмыться. Хёнджин засмеялся, но послушно включил воду. Душ они принимали вместе не столько из романтических побуждений, сколько из практических: стоять по очереди ни у кого не было сил. Горячая вода смывала с кожи пот и следы недавней страсти, и Феликс, привалившись спиной к груди Хёнджина, чувствовал, как напряжение уходит из мышц, оставляя только приятную, ленивую истому. Хёнджин молча мыл ему плечи и спину, и в этом простом жесте было столько заботы, что у Феликса щемило сердце. Теперь они лежали в постели. Хёнджин лежал на спине, закинув одну руку за голову, а другой обнимал Феликса, который устроился у него на груди, прижавшись щекой к горячей коже и слушая ровный, успокаивающий стук его сердца. За окном давно стемнело. В спальне горел только ночник, отбрасывая на стены мягкие золотистые тени. Феликс почти задремал, когда Хёнджин вдруг заговорил. — Мы уже дважды переспали, — его голос звучал спокойно, но в нём слышалось что-то напряжённое. — Но до сих пор не в отношениях. Феликс резко повернулся к нему, его веснушчатый нос сморщился от недовольства: — Ты что, собираешься читать мне лекцию о приличиях после того, как дважды трахнул меня? Хёнджин ухмыльнулся, протягивая руку, чтобы смахнуть прядь волос с его лба: — Нет, — Хёнджин усмехнулся. — Я хочу сказать, что это уже второй раз, когда мы спим вместе, а мы до сих пор не состоим в официальных отношениях. Феликс замер. Его сердце, только что бившееся ровно и спокойно, пропустило удар, а затем зачастило, как бешеное. Он приподнялся на локте, заглядывая в лицо Хёнджину. Тот смотрел на него серьёзно, без тени улыбки. — И что ты предлагаешь? — спросил Феликс, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, хотя внутри у него всё дрожало. — Встречаться официально. Как пара. Феликс открыл рот, но слова застряли в горле. Он ждал этого. Хотел этого. Боялся этого. И теперь, когда это произошло, он не знал, что сказать. Поэтому он сказал то, что говорил всегда, когда не знал, что сказать, — что-то язвительное. — Ох уж этот романтик. Сначала трахает, потом признаётся. Классика жанра, — но его ванильный аромат выдал волнение, становясь слаще. Хёнджин приподнялся на локте, его тёмные глаза были серьёзны: — Я жду ответа, Феликс. Феликс отвёл взгляд, его пальцы нервно теребили край простыни: — Ладно, — Феликс наконец выдохнул, откидывая волосы со лба. — Но с условиями. — Я слушаю. — Во-первых, — Феликс поднял на него глаза, и в них больше не было ни дерзости, ни вызова, только обнажённая, уязвимая честность, — Я не буду менять свой стиль. Я не стану носить скучную одежду только потому, что мы встречаемся. Никаких «надень что-то приличное» или «перестань вести себя вызывающе». — Я и не просил, — Хёнджин пожал плечами, но его губы слегка подрагивали от улыбки. — Хотя если ты появишься на паре в корсете ещё раз, я не уверен, что смогу сохранить профессиональное лицо. Феликс фыркнул, но его пальцы слегка дрожали, когда он продолжил: — Во-вторых… — он замялся, подбирая слова, и его пальцы сильнее сжали простыню. — Если я накосячу, а я накосячу, это неизбежно, я не умею строить нормальные отношения, — скажи мне сразу. Не молчи. Не делай вид, что всё в порядке, если это не так. Я не умею читать намёки. Я привык к игре, к провокациям, к войне. А вот к такому… — он неопределённо махнул рукой, обводя их обоих, — …не привык. Я не знаю, как это делается. Я правда не знаю. Последние слова он произнёс почти шёпотом, отводя глаза, и в этом признании было столько незащищённости, что у Хёнджина сжалось сердце. Он протянул руку, взял Феликса за подбородок и мягко повернул его лицо к себе. — Посмотри на меня, — сказал он. Феликс поднял глаза. Хёнджин смотрел на него без тени насмешки или жалости — только с теплом и какой-то спокойной, уверенной нежностью. — Ты не «накосячишь», — сказал он твёрдо. — А если что-то пойдёт не так, мы поговорим как взрослые люди. Я не собираюсь тебя менять или переделывать. Ты мне нравишься целиком — с твоими кожаными штанами, с твоими колкостями, даже с твоим страхом, что тебя попытаются изменить. — Откуда ты знаешь, что я этого боюсь? — прошептал Феликс. — Потому что я тебя вижу, — просто ответил Хёнджин. — Все твои слои. Я же говорил. Феликс сглотнул ком в горле и снова уткнулся лицом в грудь Хёнджина, пряча глаза. — Но учти, я тоже не идеален. — добавил альфа. Феликс моргнул, словно ожидая подвоха, но Хёнджин лишь пожал плечами: — Я слишком много работаю, иногда забываю отвечать на сообщения и могу затеять спор о литературе в самый неподходящий момент. Неожиданно Феликс засмеялся — резко, искренне, и напряжение в его плечах немного спало. — Чёрт, ну вот, теперь ты заставил меня почувствовать себя идиотом, — пробормотал он, но его пальцы невольно сжались вокруг запястья Хёнджина. — Это не было моей целью, — Хёнджин наклонился ближе, его тёплое дыхание было на щеке Феликса. — Я просто хочу, чтобы ты знал — мне нравишься ты. Весь. С твоими кожаными штанами, колкостями и даже этим твоим... Он сделал жест в сторону Феликса, который тут же нахмурился: — Чем «этим»? — Страхом, что тебя попытаются изменить, — Хёнджин сказал это так спокойно, что у Феликса перехватило дыхание. Феликс отвёл взгляд, его губы плотно сжались. — Это не страх, — буркнул он. — Это опыт. Хёнджин не спорил. Вместо этого он просто обнял Феликса, прижав к себе так, чтобы омега смог спрятать лицо у него на плече, если захочет. — Тогда вот ещё одно условие, — его голос звучал тихо, но твёрдо. — Когда этот твой «опыт» будет шептать гадости — говори мне. Феликс замер, его пальцы впились в спину Хёнджина. — ...И что, ты будешь читать мне лекции о самооценке? — Нет, — Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я просто напомню тебе, что ты — самый раздражающий, упрямый и невероятно красивый человек, которого я когда-либо встречал. Феликс открыл рот, закрыл, снова открыл — и в итоге просто стукнул лбом в плечо Хёнджина со стоном: — Чёрт возьми... кто бы мог подумать, что под этой профессорской маской скрывается такой сентиментальный идиот. Хёнджин засмеялся, его грудь вибрировала под щекой Феликса. — Ты сам это спровоцировал. Феликс не ответил. Но когда он наконец расслабился в этих объятиях, его феромоны стали сладкими, тёплыми и удивительно... мирными.

***

Утро ворвалось в спальню солнечным светом и вибрацией телефона, который Феликс забыл выключить. Он застонал, перевернулся на живот и вслепую нашарил телефон на прикроватной тумбочке. Экран вспыхнул, и Феликс, приоткрыв один глаз, увидел шквал сообщений в общем чате.

Минхо:

«Ты жив?»

«Если он тебя убил, моргни дважды»

Чонин:

«Мы уже готовим заявление в полицию»

Джисон:

«Не слушай их. Но вообще, ты где?»

Феликс фыркнул и напечатал одной рукой: Феликс: «Я жив. Отстаньте» Ответ пришёл мгновенно.

Минхо:

«О, очнулся! Ну рассказывай, как всё прошло»

Феликс покосился на Хёнджина, который всё ещё спал — или притворялся, что спит, и написал: Феликс: «Я в порядке. И да, мы теперь... типа... встречаемся» Чат взорвался. Сообщения посыпались одно за другим с такой скоростью, что Феликс не успевал их читать.

Минхо:

«О БОЖЕ, Я ЗНАЛ ЭТО»

Джисон:

«ЧТО»

Чонин:

«Профессор и его кошмарный студент. Это как плохой роман»

Сынмин:

«Я рад за тебя»

Джисон:

«Подробности! Мы требуем подробностей!»

Феликс расхохотался в голос, и от этого смеха проснулся Хёнджин. Он приоткрыл глаза, сонно посмотрел на Феликса и пробормотал: — Что случилось? — Ничего, — Феликс всё ещё улыбался, глядя в экран. — Просто мои друзья. Они теперь официально в курсе. — И как они отреагировали? — Бурно. Очень бурно. — Феликс отложил телефон и повернулся к Хёнджину, подпирая голову рукой. — Подожди... Ты же не против, если они будут знать? Хёнджин зевнул и пожал плечами: — Я же сказал — мне нечего скрывать. — Ну, тогда у меня для тебя плохие новости... — Какие? — Теперь тебе придётся терпеть не только меня, но и моих друзей, — Феликс поцеловал его в уголок губ, прежде чем Хёнджин успел протестовать. — Переживу, — повторил Хёнджин и, протянув руку, притянул Феликса к себе. — Ради тебя — что угодно. Феликс уткнулся носом в его шею, вдыхая запах корицы, и почувствовал, как их ароматы смешиваются, сплетались в одно целое, создавая сочетание, которое сам Феликс мысленно назвал «совершенно невыносимым для всех остальных». — Кстати, — пробормотал он в плечо Хёнджину, — Твоя корица стала слаще. Это что, физиологическая реакция на утренние объятия? Хёнджин тихо рассмеялся. — А ты, я смотрю, наконец начал слушать мои лекции. — Только чтобы было чем тебя заткнуть. — Договорились.