Наказание по всем пунктам

Аудитория опустела. Последний студент подобрал с пола ручку и выскользнул за дверь, аккуратно закрыв её за собой. В наступившей тишине стало слышно, как ветер шуршит за окном и как где-то в коридоре затихают шаги. Феликс стоял у своего стола, скрестив руки на груди, и смотрел на Хёнджина исподлобья. Его поза — руки в боки, подбородок вздёрнут, бровь изогнута — была воплощением агрессивного недоумения. — Повтори, — потребовал Феликс. — Что ты там сказал про «личную заинтересованность» в моём успехе? Хёнджин стоял у кафедры, небрежно опираясь бедром о край стола, и на его губах играла ленивая ухмылка, от которой у Феликса слегка сбилось дыхание. Он явно наслаждался эффектом. — Я сказал, что у меня есть личная заинтересованность в твоём успехе, — повторил он, растягивая слова с видимым удовольствием. — Если тебе нужны точные формулировки. — Что это значит? Ты никогда раньше не говорил ничего подобного! — Раньше у меня не было повода. — А теперь появился? — Появился, — Хёнджин оттолкнулся от кафедры и медленно пошёл к Феликсу. Его движения были плавными, расслабленными, но в них чувствовалась та же контролируемая сила, что и всегда. — Видишь ли, через две недели в Инчхоне будет конференция. И мне нужен блестящий студент, чтобы представить там наш университет. Он остановился в шаге от Феликса. — Если ты выступишь хорошо, а ты выступишь хорошо, я в этом не сомневаюсь, — я смогу обосновать повышение зарплаты. Всё очень прагматично. Феликс прищурился. — То есть я тебе нужен только ради денег? — Не только. Хёнджин шагнул ещё ближе. Теперь между ними не осталось и полуметра. Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по лицу Феликса, спустился ниже — по шее, по плечам, по изгибу талии, и вернулся обратно к глазам. Феликс вздрогнул, но не отступил. — В конце концов, — произнёс Хёнджин, понижая голос до интимного, обволакивающего шёпота. — У меня теперь есть один очень вредный омега, которого периодически… нужно приятно баловать. Водить в рестораны. Покупать ему новые корсеты и ошейники. И всё остальное, что он там любит. Феликс открыл рот и тут же закрыл. Его щёки начали предательски розоветь от шеи вверх, к скулам, к кончикам ушей. — Я не просил меня баловать, — выдавил он. — А я не спрашивал, — парировал Хёнджин. — Просто поставил перед фактом. Феликс фыркнул и отвернулся, делая вид, что поправляет рукав. На самом деле он прятал лицо, которое теперь пылало так, что хоть прикуривай. — Ты невозможен, — пробормотал он. — Взаимно. Повисла короткая пауза. Феликс перевёл дыхание, взял себя в руки и снова повернулся к Хёнджину. Его глаза блестели, но теперь в них был не гнев, а азарт. — Ладно, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Ты хочешь, чтобы я выступил на конференции и добыл тебе повышение. Что я с этого получу? — Мою бесконечную благодарность? — Не смешно. — Мою любовь? — Она у меня уже есть, — отмахнулся Феликс. — Ты можешь лучше. Хёнджин рассмеялся. — Чего ты хочешь? Феликс выдержал паузу. Он знал, что скажет дальше, и знал, что это будет верхом наглости. Но когда это его останавливало? — Автомат, — сказал он. — По твоему предмету. Ты ставишь мне «отлично» автоматом, а я делаю тебе триумф в Инчхоне. Хёнджин приподнял бровь. Его губы дрогнули. — Ты понимаешь, что это прямое нарушение академической этики? — Как и отношения со студентом, — сладко улыбнулся Феликс. Хёнджин выдержал его взгляд. — Торгуешься, — произнёс он с оттенком восхищения в голосе. — С профессором. — Ты сам сказал, что у тебя личная заинтересованность. — Феликс пожал плечами. — Я просто пользуюсь ситуацией. Хёнджин шагнул к нему вплотную, нависая над ним всем своим ростом. Его корица окутала Феликса плотным облаком, и тот инстинктивно втянул носом воздух, чувствуя, как по телу разливается тепло. — Автомат, — медленно, пробуя слово на вкус, произнёс Хёнджин, — В обмен на триумф. — Именно. — Ты хоть понимаешь, что если ты провалишься, я не смогу оправдать оценку перед деканатом? — Я не провалюсь, — отрезал Феликс. — Ты сам сказал, что я блестящий. Или это была просто лесть? Хёнджин долго смотрел на него, и в его глазах шла какая-то внутренняя борьба — между профессорской этикой и чем-то гораздо более личным. Наконец он выдохнул и покачал головой. — Ты совершенно невозможный омега, — сказал он. — Это значит «да»? — Это значит «да», — подтвердил Хёнджин. — Автомат в обмен на триумф. На губах Феликса расцвела победоносная, ослепительная улыбка. Он повернулся и пошёл к выходу, нарочито медленно, заставляя кожаные штаны мягко скрипеть. Его походка говорила сама за себя: он только что заключил выгодную сделку и выиграл этот раунд. У двери он обернулся и бросил через плечо: — Готовьтесь, профессор. Через две недели вы будете аплодировать мне стоя. И вышел, оставив после себя шлейф сладкой ванили и ощущение, что он только что одержал победу в этом раунде их бесконечной, упоительной игры.

***

Май наступил внезапно — с жарким солнцем, цветущими каштанами и пьянящим чувством свободы, которое бывает только в конце весны, когда до конца семестра остаётся всего ничего, а впереди маячит лето. Для Феликса май стал новым этапом — и, разумеется, новым гардеробом. Он являлся на пары в откровенных, почти дерзких нарядах, которые бросали вызов самому понятию «университетский дресс-код». Шёлковые рубашки настолько тонкие, что угадывались очертания тела под ними, и застёгнутые ровно на одну пуговицу. Короткие шорты из мягкой кожи, подчёркивающие каждый изгиб бёдер. Обтягивающие майки с глубокими вырезами, демонстрирующие хрупкие ключицы и гладкую кожу груди. И, конечно, его любимые чокеры — то тонкие и изящные, то широкие, с шипами. Они встречались с Хёнджином уже два месяца. Два месяца тихих ужинов, жарких споров о книгах, прогулок в парках, где их пальцы сплетались так естественно, и ночей, после которых Феликс просыпался с ощущением, будто его тело пересобрали по новой. И за все эти два месяца — ни единого замечания. Ни одного протеста. На лекциях Хёнджин был всё тем же — холодным, собранным, безупречным. Голос не дрожал, его рука не срывалась, а феромоны оставались ровными. Студенты, не посвящённые в их тайну, видели перед собой строгого профессора, который читает лекцию и не обращает внимания на провокационного омегу в третьем ряду. Но Феликс видел больше. За два месяца он научился читать Хёнджина, как открытую книгу, написанную на языке, которого никто, кроме него, не понимал. И он знал: равнодушие Хёнджина — ложь. Тщательно выстроенная, мастерски исполняемая, но ложь. Он видел, как напрягается челюсть профессора, когда Феликс наклоняется за упавшей ручкой и прозрачная ткань рубашки натягивается на спине. Видел, как расширяются его зрачки, когда Феликс поправляет чокер, проводя пальцами по горлу. Видел, как Хёнджин делает глубокий, едва заметный вдох, когда ветер из открытого окна доносит до кафедры сладкие феромоны. Хёнджин ничего не говорил. Он просто смотрел и ждал. Но Феликс знал: правда ждёт его за пределами аудитории, где маски падают, где Хёнджин больше не профессор, а просто альфа, который хочет своего омегу. — Так значит, очередная конференция? — голос Минхо вырвал его из размышлений. — Ты собираешься ехать в таком виде? Феликс стоял перед зеркалом в их комнате, разглядывая своё отражение. Сегодня на нём были кожаные шорты, купленные год назад, ни разу не надетые, и свободная полупрозрачная блуза с широкими рукавами. На шее — узкий бархатный чокер с крошечной серебряной подвеской в виде звезды. — Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Я собираюсь на лекцию. Для конференции я дорабатываю старые материалы. — Дорабатываешь старые материалы, — эхом повторил Чонин, сидевший на подоконнике. — Звучит так академично. Прямо как у профессора. — А то, — фыркнул Джисон, щёлкавший что-то на телефоне рядом с Минхо. — Наш огненный бунтарь Феликс теперь говорит о «доработке материалов». Скоро начнёт в очках и кардиганах ходить. Сынмин, сидевший на полу, даже не поднял головы, но его губы дрогнули в улыбке. — Оставьте его, — сказал он спокойно. — Видно же, что его уже приручили. Ошейники сменились на чокеры, а баррикады — на… как вы там, «доработку материалов». Феликс резко повернулся, его глаза сверкнули, но не гневом, а скорее игривым вызовом. Схватив с кровати подушку, он метнул её в Сынмина. — Я никому не позволяю себя приручать! — заявил он, но его губы дрожали от сдерживаемой улыбки. — И это называется «стратегическое использование ресурсов». Если у меня есть готовая блестящая работа, зачем делать новую с нуля? — Стратегическое использование, конечно, — протянул Минхо, перестав играть с мячиком. Его проницательный взгляд скользнул по Феликсу. — Ладно, с конференцией понятно. А как насчёт… ну, ты знаешь. Он вообще хоть слово говорил тебе про твой стиль? Феликс замер. Его пальцы, поправлявшие чокер, застыли на полпути. Он встретился взглядом с Минхо в зеркале и медленно покачал головой. — Нет, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то, чего Минхо раньше не слышал: изумление пополам с трепетом. — Ни разу. В комнате стало тихо. Чонин перестал болтать ногами, Джисон приподнялся на локтях, даже Сынмин поднял глаза. — Вообще? — переспросил Чонин. — Даже в Пусане? Ну, когда вы… того? — В Пусане он был занят другим, — отрезал Феликс, но тут же смягчился. — Но нет. Он никогда не говорил, что мне нужно одеваться иначе. Ни тогда, ни потом. Ни разу. — Но он же… — Джисон нахмурился. — Мы все видели, как он на тебя смотрел. Как он вообще это выдерживает? Феликс опустил глаза. Его пальцы машинально теребили подвеску на чокере, выдавая волнение. — Я не знаю, — признался он. — Иногда мне кажется, что он специально молчит. Что это часть игры. — Или, — мягко возразил Минхо, — Ему просто всё равно, во что ты одет. — Или так, — эхом повторил Феликс, но в его голосе прозвучала неуверенность. — Странно, — заметил Чонин. — Большинство альф, особенно такие… традиционные, как он, начали бы настаивать на более «приличном» виде. Феликс отошёл от зеркала и сел на край кровати. На несколько секунд в комнате повисла тишина, а затем Феликс заговорил снова, словно вытаскивая слова из самого сердца. — Мой бывший, — начал он, и друзья напряглись, потому что Феликс почти никогда не говорил о прошлых отношениях. — Докём начал эти разговоры уже через месяц. Сначала шутками, потом «дружескими советами», а потом и прямыми требованиями. Говорил, что я «привлекаю ненужное внимание» и «ставлю его в неловкое положение». Он замолчал. Ваниль в комнате на мгновение стала плоской и горькой — запах старых обид, которые так и не зажили до конца. — А Хёнджин… — Феликс пожал плечами, снова поворачиваясь к ним, но теперь его взгляд был более открытым, уязвимым. — Он смотрит. Я знаю, что он видит. И… это всё. Он ничего не говорит. Просто смотрит. Чонин тихо сполз с подоконника и сел на пол рядом с кроватью Феликса. Джисон протянул руку и сжал его плечо. Сынмин молчал, но в его глазах была такая глубокая, спокойная поддержка, что слова были не нужны. — Хван не такой, — тихо сказал Минхо. — Я знаю, — кивнул Феликс. — Он другой. Он просто... молчит. Я ему на блюде несу самую дерзкую провокацию, а он молча принимает, — он поднял глаза, и в них блеснуло что-то похожее на надежду. — Это страшно, знаете? Я не привык, чтобы меня принимали. — Значит, пора привыкать, — мягко сказал Сынмин. Феликс слабо улыбнулся и снова повернулся к зеркалу. Он ещё раз критически оглядел свой наряд — шорты, блузу, чокер со звездой, и вдруг решительным жестом снял чокер. Вместо него он достал из шкатулки простой кожаный — без шипов, без подвесок, без вызова. Золотая середина. — Сегодня так, — сказал он, застёгивая его на шее. Минхо, наблюдавший за ним, подвёл итог, и в его голосе звучала тёплая нежность: — Он либо самый терпеливый человек на свете, — сказал он, — Либо ты ему действительно нравишься, даже в этом чёртовом ошейнике. Феликс ничего не ответил. Он смотрел на своё отражение — на простой кожаный чокер, на полупрозрачную блузу, на кожаные шорты, которые обтягивали бёдра, и в его душе теплился вопрос, который он боялся произнести вслух. Почему? Почему он принимает меня? Почему он не просит меня измениться? Почему он смотрит на меня так, будто я — самое лучшее, что с ним случилось, когда я в этом нелепом виде, с этими провокациями, с этим характером, с которым никто никогда не справлялся? Ответа у него не было. Но, может быть, именно в этом и заключалась суть. Может быть, Хёнджину не нужно было «справляться». Может быть, ему просто нравилось то, что он видел. — Ну что ж, — протянул он, поправляя прядь волос. — Скоро узнаем. Он заедет через час. А пока… — он бросил взгляд на друзей, — Кто-нибудь хочет помочь мне доработать пару тезисов? Просто чтобы мой «приручитель» не зазнавался. Комната снова наполнилась смехом, но где-то глубоко внутри, под слоями бравады, теплилась та самая мысль, что и делала его чуть тише, чуть задумчивее: Он ничего не говорит. Почему? И в этом «почему» крылся не страх, а странная, трепетная надежда.

***

Феликс кончил с тихим, сдавленным вскриком, утыкаясь носом в соль и кожу чужого плеча. Его тело вздрогнуло, напряглось, а затем обмякло, как тряпичная кукла. Хёнджин крепко держал его за бёдра, не давая соскользнуть, и сделал ещё несколько резких, глубоких толчков, прежде чем застыть, издав низкий, хриплый стон, и кончить внутри него. Горячая волна заставила Феликса снова мелко задрожать. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. Через минуту Хёнджин осторожно вышел, и Феликс невольно поёжился от пустоты. Но прежде чем он успел что-то сказать, мягкие губы коснулись его шеи — это был влажный, нежный поцелуй прямо над узкой полоской чёрного бархата чокера. Единственной вещью, что осталась на Феликсе после ужина, после того, как с него медленно сняли всё остальное. Они лежали так ещё несколько минут, слипшиеся от пота, пока дыхание не выровнялось. — Останешься? — спросил Хёнджин тихо, и его дыхание коснулось влажной от пота кожи. Феликс вздохнул и покачал головой. — Я бы… я бы остался, — он выдохнул, и в его голосе прозвучало неподдельное сожаление. — Но у меня… материалы к конференции. Дорабатываю. Хёнджин отстранился, заглядывая ему в лицо, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то среднее между уважением и удивлением. — Не ты разве собирался использовать свои старые материалы? — заметил он. — Всё готово в черновом варианте, — быстро парировал Феликс, избегая его взгляда. — Но нужно отшлифовать, проверить источники, подготовить презентацию… Слишком уж маленький срок, чтобы откладывать. — Ответственный подход, — хмыкнул Хёнджин. — Я впечатлён. — Я всегда ответственный, — фыркнул Феликс, — Просто ты этого не замечал за корсетами и ошейниками. — Я замечал, — возразил Хёнджин спокойно. — Просто не говорил. Он снова поцеловал его — на этот раз в висок, и откинулся на подушки. — Ладно, давай соберёмся. Я отвезу тебя. — Ты… не против? — Феликс спросил шёпотом, его пальцы снова забеспокоились на коже Хёнджина. Тот в ответ только фыркнул и лениво шлёпнул его по бедру. — Против того, что мой омега ответственно подходит к своей учёбе и моей будущей зарплате? — он поцеловал Феликса в щёку. — Ни капли. Но учти, завтра вечером, когда ты закончишь свои «доработки», я потребую компенсацию за эту ночь. В его голосе снова зазвучали тёплые, опасные нотки, от которых по спине Феликса пробежали мурашки. Он сладко потянулся и сел. — Угрожаешь, профессор? — Обещаю, — просто сказал Хёнджин, уже поднимаясь с кровати и протягивая ему его скомканную одежду. Феликс фыркнул, но ничего не ответил. Он начал не торопясь одеваться. Натянул джинсы, потянулся за рубашкой и вдруг замер, разглядывая воротник. — Ты оторвал мне пуговицу, — сообщил он обвинительным тоном. — Ты в ней выглядел слишком аппетитно, — без тени раскаяния ответил альфа, его голос был низким и хрипловатым после недавней страсти. — Удержаться было физически невозможно. Законы физики, знаешь ли. — Это была моя любимая рубашка. Я в ней на первое свидание ходил. Хёнджин, развалившийся на кровати с видом абсолютно довольного жизнью альфы, даже не попытался изобразить раскаяние. — Я пришлю тебе новую, — сказал он. — Десять новых. — Десять? — Феликс прищурился. — А ты не обеднеешь? Тебе ещё зарплату повышать. — Ради тебя — не обеднею. Феликс покачал головой, делая вид, что возмущён, но на самом деле ему нравилась эта лёгкая, шутливая перепалка. Он застегнул оставшиеся пуговицы, одёрнул рукава и вдруг замер, глядя в зеркало на противоположной стене. Его отражение смотрело на него — взъерошенное, разрумянившееся, с алым следом на шее, который он даже не заметил. — Слушай, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, и продолжая смотреть в зеркало, а не на Хёнджина. — Я тут подумал… — Опасное начало, — отозвался Хёнджин. — Ты и правда ни разу не был против? — выпалил Феликс и тут же пожалел об этом, потому что вопрос прозвучал слишком серьёзно, слишком уязвимо, слишком непохоже на его обычную язвительную манеру. Он всё-таки повернулся и встретился взглядом с Хёнджином. — Всех этих… образов. Шорт. Корсетов. Чокеров. Ты правда никогда не хотел сказать, чтобы я оделся иначе? Хёнджин не ответил сразу. Он поднялся с кровати — всё ещё обнажённый, со следами их близости на коже, и подошёл к Феликсу. Он остановился перед Феликсом, положил руки ему на талию и мягко развернул к себе спиной к комоду, прижимая к деревянному краю. — Во-первых, — начал Хёнджин, его губы почти касались уха Феликса, — Мы заключили соглашение. Я не имею права пытаться тебя изменить. Ты сам выдвинул это условие два месяца назад, помнишь? И я принял его. Слово альфы — закон. Его руки скользнули под полупрозрачную ткань рубашки, ладони легли на голую кожу на боках Феликса. Тот вздрогнул. — А во-вторых… — голос Хёнджина стал тише, интимнее. — Мне это нравится. Каждый твой вызывающий намёк, каждый дерзкий взгляд, каждый чёртов чокер и эта проклятая полупрозрачная ткань. Потому что это ты. Часть тебя. Без этого… ты перестанешь быть собой. Феликс замер, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло. — А мне нужен именно ты, — закончил Хёнджин. — Весь. Эти простые слова пробили последнюю линию обороны. Феликс открыл рот, но голос сорвался. Он сглотнул и снова попытался заговорить. — Но все… — его голос дрожал, — Все всегда были против. Все хотели, чтобы я стал «нормальным». А ты… Он не договорил, но Хёнджин не дал ему закрыться — он наклонился и поймал его губы в поцелуе. Этот поцелуй был другим. В нём не было страсти, не было голода — только ответ на все незаданные вопросы, все невысказанные страхи, все старые раны, которые Феликс носил в себе годами. Когда он отстранился, его тёмные глаза смотрели прямо в сияющие, чуть влажные глаза Феликса. — Я не «все», — тихо, но очень чётко сказал Хёнджин. — Я принимаю тебя любым, потому что я в тебя влюблён. Со всеми твоими кожаными штанами, колкостями и оторванными пуговицами. Феликс замер. Слово «влюблён» повисло в воздухе между ними, огромное и пугающее. Он не был к нему готов. Но и убежать от него теперь не мог. — Ты… — прошептал он, но слова застряли в горле. Он уткнулся лицом в плечо Хёнджина, пряча глаза и румянец, заливавший щёки. Хёнджин обнял его — крепко, надёжно, как якорь в штормящем море, и молча гладил по спине, пока дрожащие феромоны не начали успокаиваться, смешиваясь с его. Прошла минута, а может, две. Феликс наконец отстранился, шмыгнул носом, поправил чокер и вскинул голову — маска вернулась на место, но глаза всё ещё блестели. — Ладно, — сказал он язвительным тоном, который совсем не вязался с его видом. — Включай секундомер. Если твоя чёрная карета не припаркуется у моего общежития через полчаса, твой дорогой омега будет ночевать на скамейке в парке. И представляешь, какой скандал? «Покинутый студент, брошенный жестоким альфой»… Ужас для твоей репутации. Хёнджин усмехнулся. Он видел эту маску насквозь, и Феликс знал, что он её видит. И именно поэтому это была проверка. Примешь ли ты меня, когда я колючий? Когда я невыносимый? Когда я прячу нежность за язвительностью? — Двадцать пять минут, — просто сказал он, его голос был ровным, но в нём сквозила лёгкая, почти незаметная насмешка. — Если, конечно, ты не будешь торчать перед зеркалом следующие десять, любуясь собой. Феликс фыркнул, но предательский румянец залил его уши. Он схватил свою сумку и направился к выходу, нарочито громко топая каблуками. — Пятнадцать! — бросил он уже из коридора, хлопая дверью. За дверью он замер на секунду, прислушиваясь. Из-за двери донёсся тихий, сдавленный смех, а затем — звук надевания одежды. Улыбка, уже настоящая, нежная и совсем не язвительная, сама собой расплылась на лице Феликса. Он поправил чокер и зашагал к лифту, его ванильный запах стал лёгким, почти воздушным, смешавшись с остатками корицы, что всё ещё цеплялись за его кожу и одежду. Пятнадцать минут. Он даст ему двадцать. Но только потому, что сегодня настроение хорошее.

***

Будучи на вид самым уверенным омегой не только в университете, но и, кажется, во всём мире, Феликс где-то в глубине, в самой сердцевине, всё ещё чувствовал себя неуверенным в себе ребёнком. Детство Феликса пахло не ванилью. Детство Феликса пахло гуталином для сапог, металлическим привкусом дисциплины и холодом отцовского кабинета, куда его вызывали для «воспитательных бесед». Эти беседы никогда не были беседами — они были допросами, монологами, приговорами, которые зачитывал суровый альфа с военной выправкой, не терпящий возражений. Его детство было выстроено по уставу. Отец полковник, который видел в своём младшем сыне не личность, а разочарование — хрупкое продолжение династии, да ещё и омегу. Он пытался лепить из Феликса солдата жёсткими методами, которые оставляли невидимые, но глубокие трещины. «Выпрямись!», «Не хнычь!», «Омега — не значит слабак, докажи!». А доказать было невозможно, потому что стандарты были заведомо невыполнимы. Старшие братья, альфы, подхватывали отцовский настрой. Их «воспитание» сводилось к жестоким подколкам, унизительным прозвищам и мелкому, но изматывающему бытовому террору. Они видели в нём пятно на фамильной чести, слабое звено, которое нужно либо закалить, либо сломать. Единственным тихим убежищем был папа, но его любовь была молчаливой, покорной. Он гладил его по голове, когда отец не видел, и прятал слёзы, слыша, как братья доводят Феликса до истерики. Он потакал мужу, потому что иного выхода в их мире не знал. Его тихое сочувствие было глотком воздуха, но оно не могло защитить от бури. Он пытался. Первые пятнадцать лет своей жизни он пытался изо всех сил. Носил скучную одежду, приглушал запах до полного исчезновения, хорошо учился, не спорил, не дерзил, не плакал. Но всё было напрасно. Потому что он был омегой, и этого уже нельзя было исправить. Потому что он должен был стать военным врачом, как хотел отец, а не психологом. Потому что он был недостаточно альфой, недостаточно сильным, недостаточно правильным, и этого было достаточно, чтобы быть недостаточным всегда. Феликс давно вырос из того забитого, вечно напуганного ребёнка. Его личная революция случилась лет в пятнадцать. Он покрасил волосы в кислотный цвет, проколол ухо, надел первое кожаное ожерелье и вышел к ужину с видом, который кричал громче любых слов. Отец тогда впервые сорвался на крик. Братья назвали его позором семьи. А Феликс стоял посреди столовой — худой, угловатый подросток с дрожащими от страха коленями, и улыбался. Потому что он наконец перестал пытаться быть тем, кем его хотели видеть, и начал быть собой. С тех пор его одежда стала бронёй. Вызывающей, блестящей, расшитой звёздами и шипами, но бронёй. Откровенные, вызывающие наряды, которые заставляли отца багроветь от бессильного гнева. Яркая, кислотная краска в волосах — протест против «армейской выправки». Пирсинг в брови, как штандарт неповиновения. Первые сигареты, выкуренные за гаражами, которые заглушали вкус обиды. К семнадцати пирсинг он всё же вытащил — не потому, что сдался, а потому, что это перестало быть оружием, стало просто инородным телом. Но пепельный блонд остался, холодный и отстранённый, как дымка над пепелищем. И сигареты… сигареты он брал в руки только в самые стрессовые дни, когда старые демоны начинали скрестись изнутри слишком настойчиво. Это был ритуал, яд и утешение в одном, горькое напоминание о том, что он выжил. Эта внутренняя хрупкость, этот спрятанный глубоко осколок того мальчика, была его самой охраняемой тайной. Её не видели друзья, для которых он был неукротимым Феликсом. Её не должен был увидеть Хёнджин, потому что если кто-то найдёт эту трещину в его броне… это будет страшнее любого открытого боя. Это будет означать, что его можно ранить по-настоящему. Но Хёнджин, кажется, видел всё. Две недели подготовки к конференции пролетели почти незаметно, растворившись в бесконечных правках текста, репетициях перед зеркалом и нервном перелистывании одних и тех же источников. Внешне Феликс был собран, даже холоден — идеальный студент, готовящийся к триумфу. Но внутри бушевала тихая, навязчивая буря. Его мысли, как назойливые мухи, вновь и вновь возвращались к тому вечеру с друзьями. К их удивлённым лицам, к собственному недоумению. «Он ничего не говорит. Просто смотрит». Это «просто смотрит» теперь преследовало его. Каждый раз, когда он выходил из своей комнаты в очередном вызывающем наряде, он ловил на себе взгляды других альф — оценивающие, порой голодные, порой осуждающие. Взгляды бет — недоумевающие или насмешливые. Даже омеги смотрели на него с любопытством, смешанным с лёгкой завистью или брезгливостью. Он был для них спектаклем. Буйным скандалистом в обтягивающей коже и с чокером на шее. Персонажем, который намеренно выставлял себя напоказ, бросал вызов, эпатировал. И они покупались на этот образ. Никто не видел за этим тщательно отрепетированной роли ничего, кроме наглости. Именно этого он и добивался. Броня из дерзости, щит из провокаций, чтобы никто не добрался до слабины, спрятанной глубоко внутри, до того самого испуганного мальчика из семьи военных. Но Хёнджин… Хёнджин смотрел иначе. Альфа видел его на парах, в этих самых нарядах, и не морщился. Видел, как на Феликса оборачиваются, и не пытался его прикрыть или отвести в сторону. Он просто принимал это как данность. Как часть пейзажа. «Почему?» — этот вопрос гвоздем сидел в мозгу. Они встречались всего ничего — два с половиной месяца. Капля в море по сравнению с годами, которые Феликс потратил на строительство своих защитных стен. Любой здравомыслящий альфа на месте Хёнджина уже начал бы намекать на «более подобающий» вид. Уже выразил бы недовольство тем, что на его омегу так открыто смотрят другие. Уже попытался бы приручить, обтесать, сделать «удобнее». Но Хёнджин не делал ничего из этого. И самое пугающее — он наверняка понимал. Он был слишком умён, слишком наблюдателен, чтобы не раскусить эту игру. Он должен был видеть, что за этим вызывающим внешним видом скрывается не просто бунтарство, а отчаянная, многолетняя защитная реакция. Что Феликс ведёт себя так не от избытка уверенности, а от её глубокого дефицита. Не от лучшей жизни. И если он это видел… то почему молчал? Почему принимал? Что он в этом всем находил? Этот вопрос глодал Феликса изнутри сильнее любого волнения перед конференцией. Потому что ответ на него был страшнее любого провала. Если Хёнджин принимал его не вопреки этой броне, а вместе с ней, видя трещины и не пытаясь их залатать ради собственного удобства… то это значило только одно. Это значило, что его видят. По-настоящему. И это было одновременно самым прекрасным и самым пугающим, что случалось с Феликсом за долгие годы. Феликса от мыслей отвлек резкий щелчок перед самым носом. Он вздрогнул и уставился на пальцы Минхо, которые только что произвели этот раздражающий звук. Они сидели на задних рядах аудитории во время лекции по социальной психологии, и профессор у доски что-то монотонно бубнил о групповой динамике. — Земля вызывает космонавта, — прошипел Минхо, наклонившись так близко, что его шёпот был слышен только Феликсу. — Когда выезжаешь на свою великую конференцию? Феликс моргнул, возвращаясь в реальность. Всплыло воспоминание о разговоре в преподавательской пару дней назад — Хёнджин, склонившись над расписанием, его спокойный голос, отдающий распоряжения. — Завтра утром, — так же тихо ответил он, делая вид, что конспектирует. — Поездом до Инчхона. Вернёмся… через два дня, если всё пойдёт по плану. Минхо замер на секунду, а затем его губы растянулись в медленной, откровенно пошлой ухмылке. Его глаза блеснули неподдельным весельем. — Два дня, говоришь? — он прошипел ещё тише, наклоняясь так, что их плечи почти соприкоснулись. — Напомни-ка, чем закончилась последняя конференция для тебя? Та, зимняя, в Пусане? Феликс поперхнулся воздухом и закашлялся. — Заткнись, — прошипел он, отворачиваясь. Но внутри у него разлилось тепло. Та же конференция. Та же ситуация: они едут вдвоём, он будет выступать с докладом, а Хёнджин — сидеть в зале и смотреть на него. Но тогда, в Пусане, они были противниками. Теперь — нет. Теперь они были парой. И от этой мысли сердце Феликса забилось чаще, а на губах сама собой расцвела глупая, мечтательная улыбка. — Это совершенно другая ситуация. — Ага, конечно, — Минхо фыркнул, с трудом сдерживая смех. — Просто «рабочая поездка с научным руководителем». Никаких личных моментов. Никаких… повторений сценария. — Минхо, я тебя прибью, — Феликс насупился, но внутри его уже начало подташнивать от смеси смущения и… странного предвкушения. Потому что Минхо, чёрт его дёрни, был не так уж неправ. Обстоятельства были теми же. Тот же альфа. Тот же омега. Тот же вынужденный близкий контакт на несколько дней. Но они были другими. И в этом заключалась вся разница, весь ужас и вся надежда. — Ладно, ладно, — Минхо откинулся на спинку стула, поднимая руки в мнимой защите, но его глаза всё ещё хихикали. — Просто… возьми с собой побольше сменной одежды. Мало ли что. Феликс в ответ лишь закатил глаза и с преувеличенным вниманием уставился в учебник, но его пальцы нервно перебирали край страницы. Предстоящие два дня внезапно обрели новый, куда более тревожный и волнующий оттенок. Вечером Феликс стоял перед раскрытым чемоданом. Комната была полна народу: Минхо сидел на подоконнике с чашкой чая, Джисон устроился рядом с ним, свесив ноги, Сынмин — в кресле, с книгой, которую он якобы читал, но на самом деле наблюдал за сборами, а Чонин кончиком пальца осторожно, как будто боясь обжечься, подцепил тонкий кожаный ремешок, лежавший поверх стопки футболок в чемодане Феликса. — Я понимаю эстетику, — задумчиво пробормотал он, поворачивая портупею так, чтобы блестела металлическая застёжка. — Но для двухдневной научной поездки? Это… стратегический запас? Феликс даже не обернулся. — Это на всякий случай, — отрезал он, выхватывая ремешок из рук Чонина и аккуратно укладывая его обратно. — Так. Костюм — есть. Рубашки — три штуки — есть. Туфли — есть. Ноутбук — есть. Материалы доклада — есть. — Подожди-ка, — сказал Джисон, прищурившись. — Ты же не собираешься выступать в этом перед всеми этими седыми профессорами? Потому что это даже для тебя будет перебор. Они инфаркты массово получат. Феликс наконец повернулся к ним, и на его губах расплылась ухмылка, от которой у бет и менее уверенных альф ёкало сердце. — Если честно, они и от моего обычного вида недалеко от инфаркта, — парировал он. — Но нет. Выступление — это святое. Для этого у меня есть очень скучный, но безупречно скроенный костюм, — он сделал паузу, и его глаза блеснули озорным огоньком. — Хотя идея… интересная. Представляю их лица. Сынмин тихо фыркнул, закрывая книгу. — Не дразни их, Феликс. Ты же знаешь, у некоторых давление. Или язва. — Их язвы меня не волнуют, — Феликс махнул рукой и снова уткнулся в чемодан, доставая оттуда пару узких кожаных брюк. — Это же Инчхон, а не похороны. Два дня вне этой каменной коробки. Думаю, я имею право на… лёгкий непрофессиональный образ в нерабочее время. Минхо отхлебнул чай и драматично вздохнул. — Я уже вижу заголовки, — сказал он, поднимая руку, словно читая невидимую газету. — «Научная конференция в Инчхоне: скандальный омега покоряет профессоров кожаными ремнями и глубокими вырезами». — Костюм у меня для выступления безупречный! — запротестовал Феликс. — Тёмно-синий, классический, никаких вырезов, никаких чокеров. Я же не идиот! Но в нерабочее время я имею право носить что хочу. И это, — он потряс портупеей в воздухе, — Я надену не на доклад. Это для вечера. Для ужина. Или для прогулки. Или… для всего остального. — Для всего остального, — эхом повторил Минхо и многозначительно переглянулся с Джисоном. Феликс лишь рассмеялся. Он ловко упаковал спорную портупею под стопку рубашек, как будто пряча улику. На самом деле он и сам не был до конца уверен, наденет ли он её. Но знать, что она лежит там, на дне чемодана, как тайное, дерзкое обещание самому себе, и, возможно, одному конкретному альфе, было приятно. Это был его маленький бунт, упакованный в кожу и металл. Талисман его собственной, непокорной сути, которую он вёз с собой в мир строгих костюмов и академических степеней.

***

Феликс почти повис на руке Хёнджина, прильнув всем телом к его плечу, пока поезд мерно покачивался, унося их к морскому воздуху Инчхона. Его пальцы лениво перебирали ткань дорогого пиджака альфы, а губы находились в опасной близости от его уха. — Знаешь, — промурлыкал он, рисуя пальцем невидимые узоры на предплечье Хёнджина, — Я тут подумал… Прошлая конференция была довольно памятной. Помнишь? — Помню, — отозвался Хёнджин, не отрываясь от планшета, в котором просматривал программу конференции. — Мы тогда жили в одном номере, — продолжил Феликс тем же вкрадчивым тоном. — Это была такая… близкая поездка. Во всех смыслах. — Близкая, — повторил Хёнджин нейтрально, но уголок его губ дрогнул. — И я подумал… — Феликс чуть сильнее прижался к его плечу и заглянул снизу вверх сквозь ресницы. — Нас опять в одну клетку заселят? Хёнджин, разглядывавший планшет, усмехнулся. Не громко, а так, чтобы дрогнули только его скулы и уголки губ. — Организаторы на этот раз не поскупились, — ответил он спокойно — У каждого свой номер с видом на море, если повезёт. Феликс отстранился и уставился на него с непритворным возмущением. — Отдельные? — переспросил он. — Ты серьёзно? Хёнджин, это же скучно! Уже представляю, как буду скучать по твоему храпу. — Я не храплю, — возразил Хёнджин, наконец поворачивая к нему голову. Его тёмные глаза скользнули по лицу Феликса, задержавшись на чуть надутых губах. — А ты ворочаешься всю ночь, как будто зарядку делаешь. — Это я так энергию трачу, — язвительно парировал Феликс, но его пальцы сжали рукав пиджака чуть крепче. — Ты зануда. И вообще, если бы мы жили вместе, я бы спал лучше. А если я буду спать в отдельном номере, то не высплюсь и провалю доклад. Хочешь провалить мой доклад? — Не хочу, — спокойно ответил Хёнджин. — Тогда сели нас вместе. — Нет. — Почему? — Потому что, — Хёнджин наклонился к нему ближе и понизил голос до шёпота, который вибрацией отозвался где-то в животе Феликса, — Если мы будем жить вместе, ты не выспишься ещё больше. И я тоже. А мне завтра быть строгим жюри. Феликс фыркнул, но его щёки предательски порозовели. Хёнджин позволил себе лёгкую улыбку, а затем его взгляд стал серьёзнее, профессорским. — Ладно, хватит болтать. Как только приедем и заселимся, нам нужно будет прогнать твоё выступление от начала до конца. Я буду строгим жюри. Феликс оторвался от него, как обожжённый, и закатил глаза с такой драматичностью, будто ему предложили выпить цианистый калий. — Ты издеваешься, — простонал Феликс, откидывая голову на спинку кресла. — Мы только приедем, а ты уже хочешь меня мучить! У нас целых два дня! Море! Вечер! А ты — «прогон выступления». Да я его уже во сне могу рассказать. — Во сне ты рассказываешь что-то совсем другое, и там слишком много нецензурной лексики для научного форума, — невозмутимо заметил Хёнджин, снова глядя в окно, но его плечи слегка подрагивали от сдерживаемого смеха. — И это не обсуждается. Сначала работа. Потом… Он сделал паузу, и слово «потом» прозвучало с каким-то особенно тёплым, обволакивающим оттенком. В его голосе больше не было профессорской строгости — только обещание, от которого у Феликса по спине пробежали мурашки. — Потом море, — закончил Хёнджин. Феликс вздохнул и сдался. — Угнетатель, — беззлобно буркнул Феликс, но в душе он уже смирился. Потому что занудство Хёнджина было частью сделки. Частью него. И, как ни странно, в этой требовательности, в этом «сначала работа» была своя, очень твёрдая и надёжная забота, которой ему так не хватало в детстве — не слепая опека, а вера в его силы, подкреплённая строгим контролем. Он снова пристроился к плечу Хёнджина, на этот раз без театральных намёков, а просто потому что так было удобно. Их пальцы сплелись на подлокотнике, а феромоны смешались в тёплом воздухе вагона, скрепляя безмолвный договор. — Ладно, — сдался он, закрывая глаза. — Прогоним твоё дурацкое выступление. Но если я хоть раз запнусь, мы сразу идём смотреть на море. Договорились? — Договорились, — кивнул Хёнджин, и его рука, лежавшая на колене, нашла руку Феликса, сплетя пальцы в тёплый, крепкий замок.

***

Доехав до Инчхона за час, они потратили на дорогу от вокзала до отеля на такси ещё полчаса, поэтому к обеду уже стояли на ресепшене. Отель оказался солидным — именно таким, какие выбирают для международных конференций: мраморный холл, хрустальные люстры, стойка регистрации из тёмного дерева и персонал в безупречных костюмах. Феликс, едва переступив порог, принялся вертеть головой по сторонам, оценивая интерьер с видом человека, который уже планирует, как будет выглядеть здесь вечером в своей портупее. — Смотри, какие колонны, — прошептал он, дёргая Хёнджина за рукав. — Представляешь, как я буду смотреться на их фоне? Скажем, чёрный костюм, белая рубашка, портупея поверх, и все эти профессора просто выпадут в осадок. — Ты сюда приехал выступать с докладом, а не позировать для обложки, — отозвался Хёнджин, но в его голосе не было строгости — скорее, привычная смесь терпения и любопытства. — Одно другому не мешает, — парировал Феликс. Пока Хёнджин оформлял документы у стойки, Феликс, скинув с плеч свою небольшую сумку, был слишком занят разглядыванием интерьера. Его взгляд скользил по абстрактным картинам на стенах, оценивал дизайн светильников, ловил отражение в полированном лабрадоре стойки. — Хёнджин? Хван Хёнджин, это ты? Голос, прозвучавший рядом, был молодым, звонким и полным неподдельной радости. Феликс невольно обернулся. Перед Хёнджином стоял молодой мужчина, явно бета — его нейтральный, едва уловимый запах был свежим, как дождь после грозы, и совершенно не смешивался с их ароматами. На его лице расцветала улыбка до ушей, а глаза блестели от встречи. Хёнджин обернулся, и его лицо — то самое лицо, которое Феликс привык видеть бесстрастным и холодным на лекциях, вдруг осветилось тёплой, неформальной улыбкой. — Субин, — сказал он и пожал протянутую руку. — Рад тебя видеть. Ты от Сеульского университета? — Да, представляю нашу кафедру. Будет скучновато, но теперь, когда ты здесь, может, и повеселимся. Феликс почувствовал, как что-то ёкнуло у него под рёбрами. Лёгкий, холодный укол. Он недоверчиво оглядел бету — аккуратная стрижка, стильные очки, дорогая, но не вычурная рубашка. Уверенный в себе, успешный. И явно знакомый с его альфой. Он сделал шаг вперёд и нарочито громко покашлял. Хёнджин обернулся. Его улыбка чуть дрогнула, когда он увидел выражение лица Феликса, но он тут же взял себя в руки. — А, прости, — сказал Хёнджин, делая шаг назад, чтобы включить Феликса в круг общения. — Субин, это Ли Феликс, мой студент. Феликс, это Квон Субин, преподаватель психологии из Сеульского университета. «Студент», — мысленно передразнил его Феликс, но внешне лишь кивнул, стараясь, чтобы его лицо не выдавало ничего, кроме вежливого безразличия. Его запах, однако, выдавал его с головой — он стал гуще, слаще, но с оттенком явного недовольства. — Очень приятно, — произнёс Феликс ледяным тоном, который обычно приберегал для особенно надоедливых однокурсников. — Профессор Квон. Субин, казалось, не заметил холода или сделал вид, что не заметил. — Взаимно, — Субин улыбался всё так же широко, его взгляд был открытым и дружелюбным, что почему-то раздражало Феликса ещё больше. — Хёнджин, ты не говорил, что привезешь такого… яркого студента. Ваша работа точно произведёт фурор. — Надеюсь на это, — сухо ответил Хёнджин, но его взгляд на секунду задержался на Феликсе, будто оценивая его реакцию. — Субин и я знакомы уже несколько лет, с ещё тех пор, как я работал над одним исследовательским проектом с его кафедрой. — Как мило, — сказал Феликс, и его голос прозвучал слаще сахара, что было верным признаком надвигающейся бури. — Старые друзья всегда находят друг друга в самых неожиданных местах. Вы надолго в Инчхоне, профессор Квон? Субин, казалось, не почувствовал подвоха, или сделал вид. — Да, на всё время конференции. Надеюсь, у нас будет возможность пообщаться, — он снова улыбнулся Хёнджину, а затем кивнул Феликсу. — Удачи с выступлением, Ли Феликс. Уверен, Хёнджин тебя хорошо подготовил. Субин ещё раз улыбнулся Феликсу, кивнул и направился к лифтам — открытый, дружелюбный, совершенно безопасный бета, который явно не нёс в себе никакой угрозы. Но именно это Феликса и бесило. Открытый. Дружелюбный. Безопасный. Удобный. Понимающий. Тот, с кем не нужно заключать соглашения о «принимаю тебя целиком». Тот, кто не носит кожаные портупеи и не требует автоматов по предметам. В воздухе повисло напряжение. Хёнджин повернулся к Феликсу и вопросительно приподнял бровь — в его глазах читался немой вопрос: «Что случилось?» Феликс ответил ему ледяным молчанием. — Твой номер 407. Поедем? — спросил альфа наконец. Феликс молча взял свой ключ. Море, выступление и прогоны внезапно отошли на второй план. Теперь в его голове крутились другие вопросы, куда более неприятные. Поднявшись до нужного этажа, они шли по коридору в тяжёлом молчании. Феликс намеренно громко стучал каблуками по мраморному полу, и каждый шаг звучал как хлопок двери. Его ваниль была колючей, раздражённой, и он знал, что Хёнджин это чувствует. Знал и ничего не говорил. Просто шёл рядом, такой же невозмутимый, как всегда, и от этого Феликсу хотелось то ли закричать, то ли треснуть его чем-нибудь. Он кожей чувствовал на себе взгляд альфы. Тяжёлый, изучающий, будто пытающийся просканировать его спину и понять, что за тёмная туча накрыла его омегу столь внезапно. Наконец Феликс остановился у своей двери — 407. Он сунул ключ-карту в слот, дождался зелёного огонька и щелчка замка. Лишь тогда, уже отворяя дверь, он обернулся. Хёнджин стоял в двух шагах, у своей двери, держа свой портфель. Его лицо было невозмутимым, но в тёмных глазах плавала смесь понимания и лёгкого недоумения. — Приходи через час, — бросил Феликс, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, деловито, как у студента, назначающего встречу научному руководителю. — Для прогона. — Феликс… Но дверь уже захлопнулась перед носом Хёнджина. Тишина номера обрушилась на него, приглушённая звукоизоляцией и густыми шторами. Феликс прислонился спиной к прохладной деревянной поверхности двери, закинул голову назад и закрыл глаза. Его сердце билось учащённо и глупо, как у пойманного зазорного воришки. «Какого чёрта?» — мысль пронеслась в его голове, ясная и беспощадная. Он встряхнул головой, как бы пытаясь стряхнуть с себя налипшее малодушие. Что с ним было? Минутная встреча со старым коллегой Хёнджина, каким-то улыбчивым бетой, и он превратился в этого… этого ревнивого идиота? Он оттолкнулся от двери и прошёлся по номеру, его пальцы нервно постукивали по бёдрам. Он подошёл к мини бару, потрогал бутылочки, но не стал открывать. Уставился в огромное окно, за которым светило солнце, но не видел ничего, кроме собственного отражения — нахмуренного, с беспорядочно упавшей на лоб прядью светлых волос. Да, он ревновал. Это было глупо, нелогично и по-детски. Этот Субин был бетой. Бетой! С ним ничего не могло быть. Они были коллегами, друзьями. Улыбка Хёнджина была просто… дружеской. Но где-то в самой глубине, в том самом укромном уголке, где всё ещё жил тот самый неуверенный мальчик, зашевелился старый, знакомый страх. Страх, что он со всей его дерзостью, проблемным прошлым и вызывающим видом — это просто временное увлечение, сложная задача, интересный проект для такого альфы, как Хёнджин. А рядом есть кто-то вроде Субина: удобный, предсказуемый, правильный. Он с силой провёл руками по лицу, пытаясь стереть с себя эту слабость. Это было смешно. Унизительно. Хёнджин же сказал… он сказал те самые слова. «Влюблён». Всего пару дней назад. Но почему тогда этот внезапный холод в груди? Откуда эта иррациональная злость на милого, улыбчивого человека, который просто поздоровался со старым другом? Феликс вздохнул. У него есть час, чтобы привести себя в порядок, собрать эту разваливающуюся на части уверенность и снова надеть маску того дерзкого, ни в ком не нуждающегося Феликса. Он подошёл к своему чемодану, всё ещё стоявшему посреди комнаты, и отщёлкнул замками. Там, сверху, аккуратно сложенная, лежала портупея. Он потрогал холодную кожу. Может, он всё-таки наденет её на эту репетицию. Просто чтобы напомнить. И себе, и Хёнджину. Кто он на самом деле. Со всеми своими трещинами, страхами и этой чёртовой, никуда не девающейся неуверенностью.

***

В итоге весь час Феликс просидел на краю кровати, уставившись в стену и пытаясь вбить себе в голову простые, неопровержимые истины. У Хёнджина есть своя жизнь, карьера, прошлое. У него могут быть знакомые. Беты. Даже омеги. Он имеет право улыбаться им. Это не предательство. Это нормально. Логические цепочки выстраивались безупречно, но где-то в глубине души сидело холодное, иррациональное «но». Когда ровно через час в дверь постучали три чётких, узнаваемых удара, Феликс вздрогнул, будто его застали врасплох. Хёнджин стоял на пороге, уже переодетый в простые темные брюки и лёгкий свитер, без пиджака и галстука. Он выглядел спокойным, но его взгляд сразу же стал оценивающим, сканирующим Феликса с ног до головы. — Готов? — спросил он. — Всегда готов, — отозвался Феликс, и это прозвучало скорее как вызов, чем как ответ. Прогон прошёл… технически безупречно. Голос Феликса звучал ровно и профессионально, слова лились одно за другим гладко, без единой запинки. Он знал материал назубок, и это было видно. Но было в его выступлении что-то не то. Но он делал это, глядя куда-то поверх головы Хёнджина, в стену за его спиной, в окно — куда угодно, только не в те тёмные, слишком понимающие глаза. Его движения были резкими, отточенными, лишёнными привычной лёгкой театральности. Хёнджин слушал молча, скрестив руки на груди, его лицо было маской профессионального внимания. Но когда Феликс закончил последний слайд в своей воображаемой презентации и наконец, нехотя, перевёл на него взгляд, эта маска дала трещину. Вместо критики или похвалы Хёнджин просто вздохнул и в два шага закрыл расстояние между ними. Его руки обхватили Феликса за талию, притянув к себе так резко, что омега аж пискнул от неожиданности. — Достаточно, — сказал он. Феликс замер, не закончив фразу. — Что? Я ещё не… — Ты знаешь материал назубок, — сказал Хёнджин, и его голос прозвучал низко и тепло над самым ухом Феликса. — Ты готов лучше, чем кто-либо в этом здании. Хватит себя мучить. Феликс замер в его объятиях, чувствуя, как напряжение, которое он носил в себе весь день, начинает трескаться, как лёд под тёплой водой. — Я не мучаю, — пробормотал он в плечо Хёнджина. — Конечно, не мучаешь. — Хёнджин чуть отстранился и заглянул ему в лицо. — А теперь слушай меня. Сначала мы идём ужинать. Ты ничего не ел с обеда, а на нервах сожжёшь все запасы гликогена. А после… — он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Феликсу в глаза, и в его взгляде промелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — После можем погулять, как ты хотел. Посмотрим на твоё море. Предложение было таким простым, таким… нормальным. Таким, каким должно быть. Без подтекстов, без выяснения отношений, которые Феликс сам же и завёл в тупик своей глупой ревностью. — Море не моё, — машинально ответил Феликс. — Ты хотел на него посмотреть, — напомнил Хёнджин. — Вот и посмотрим вместе. Феликс почувствовал, как к глазам подступает предательская влага, и отвернулся, делая вид, что поправляет ноутбук. — Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Если ты настаиваешь. Чтобы я потом не обвинил тебя в том, что я плохо выступил из-за голодного обморока. Хёнджин расхохотался, откинув голову. Его смех разнёсся по номеру, и в этом звуке было столько тепла, что Феликс невольно улыбнулся сам. — Ты невыносим, — сказал Хёнджин, отсмеявшись. — Одевайся теплее. У моря ветер. Они вышли из отеля в сгущающиеся сумерки. Солнце уже наполовину опустилось за горизонт, и небо над морем было раскрашено в оттенки розового, персикового и бледно-сиреневого. Хёнджин повёл Феликса не в ресторан отеля, как тот ожидал, а куда-то в сторону от главной улицы — по узким мощёным переулкам, мимо цветущих магнолий и маленьких рыбацких домиков. Феликс шёл за ним, не спрашивая, потому что в этом молчании было что-то правильное. Они вышли к кафе. Не шикарный ресторан, а именно кафе с потертыми деревянными столами, гирляндами из ракушек и резким, но приятным запахом жареных морепродуктов, смешанным с солёным бризом. Но главное открывалось за ним. Море. Феликс замер на пороге веранды, не в силах сделать ни шагу. Перед ним расстилалась бесконечная, переливающаяся в закатных лучах водная гладь. Волны лениво накатывали на песчаный берег, оставляя за собой белую пену, и отступали обратно с тихим, убаюкивающим шорохом. Горизонт терялся в дымке, и невозможно было понять, где заканчивается вода и начинается небо. Солёный ветер трепал волосы, и Феликс вдруг почувствовал, как всё напряжение этого дня уходит, смывается этим ветром, шумом и бескрайним простором. Он стоял, забыв обо всём на свете, и смотрел. Его губы приоткрылись, глаза расширились, и всё его лицо, обычно такое уверенное, стало вдруг совершенно другим: удивлённым, открытым, почти детским. Хёнджин стоял рядом и молча наблюдал за ним. На его губах играла мягкая, тёплая улыбка. — Здесь хорошо, — сказал Феликс тихо, почти шёпотом, и в его голосе не было ни дерзости, ни игры, ни маски. — Иногда полезно смотреть на что-то большее, чем стены аудитории, — отозвался Хёнджин. — Или чем собственные мысли. Феликс покосился на него, и вдруг в его голове что-то перевернулось. Он увидел Хёнджина по-новому. Не как строгого профессора, не как любовника, не как соперника в их бесконечной игре, а как человека, который знает тихие места у моря. Который приводит его сюда не для того, чтобы впечатлить, а чтобы разделить. Который помнит, что ему нужно к морю. Когда они устроились за столиком на открытой веранде, Хёнджин посмотрел на Феликса: — Я знал, что тебе понравится, — сказал он, и в его словах было только тихое удовлетворение. Официант принёс меню, и Феликс взял его, но почти не смотрел на строки. Он украдкой наблюдал, как пламя свечи играет в тёмных глазах Хёнджина, как ветер шевелит его волосы. — Выбери за меня, — вдруг сказал он. Хёнджин приподнял бровь. — Ты уверен? Ты же ненавидишь, когда за тебя решают. — Сегодня можно. — Феликс пожал плечами, но в его глазах мелькнуло что-то новое — доверие. — Ты пока не ошибался. Волны продолжали накатывать на берег. За соседним столиком тихо смеялась пара. Ветер доносил запах соли и жареной рыбы. И в этом шуме, в этом свете, в этом солёном воздухе Феликс впервые за долгое время почувствовал, как внутри зарождается что-то хрупкое и новое. Мир.

***

На следующее утро от вчерашнего мира не осталось и следа. Феликс нервно подёргивал ногой, стоя за кулисами и вглядываясь в щель между тяжёлыми бархатными портьерами. В зале гулко звучал голос предыдущего докладчика, а его собственное сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Вчерашний вечер казался сейчас далёким, почти нереальным сном. Ужин в том кафе, где солёный ветер смешивался с запахом жареных креветок. Прогулка по пустынному пляжу, где тёмная вода лизала их босые ступни, а их пальцы были сплетены. Жаркие, лишённые всякой спешки объятия прямо у кромки прибоя, когда влажные от морской соли губы Хёнджина находили его губы, а их смешанные запахи уносило порывами ветра. Он заснул той ночью, как убитый, убаюканный шумом волн и тёплым, надёжным присутствием рядом. Но сейчас, под безжалостными лучами софитов и в гулкой тишине ожидания, все те хорошие чувства куда-то испарились. На их место вернулись, да ещё с удвоенной, ядовитой силой, все вчерашние переживания, щедро сдобренные свежей порцией предстартовой паники. И главной точкой концентрации всего этого ужаса была картина в зале. В третьем ряду, чуть левее центра, сидел Хёнджин. Безупречный, собранный, в своём тёмно-сером костюме. И прямо рядом с ним, склонившись к нему, что-то оживлённо шепча, сидел Субин. Он что-то шептал Хёнджину на ухо, наклоняясь так близко, что их плечи почти соприкасались. Хёнджин слушал, слегка склонив голову, и на его губах играла тёплая, неформальная улыбка, которую Феликс увидел вчера в холле. Они выглядели идеально. Два профессионала, два коллеги, два человека из одного мира академических конференций, исследовательских проектов и сдержанных, правильных отношений. «Что он ему там шепчет?» — пронеслось в голове у Феликса. Может, говорит, что его студент сегодня выступает, и они посмеиваются над его дерзкими нарядами? Или обсуждают, как нелепо он, Феликс, вёл себя вчера из-за простой встречи? Он тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение. Текст доклада, ещё вчера отскакивавший от зубов, сейчас путался в голове, как рассыпанные бусины. Он не мог вспомнить первый слайд. Не мог вспомнить, с чего начать. Он знал только одно: Хёнджин сидит там, в зале, с этим бетой, и они вместе, а он — здесь, один, за кулисами, и весь его мир рушится. — Ли Феликс, — объявил модератор. Звук собственного имени выдернул его из лихорадочных мыслей. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, расправил плечи под ткань своего скучного, но безупречного костюма и шагнул из-за кулис навстречу ослепительному свету и сотням невидимых глаз. Ослепительный свет софитов ударил в глаза, и он прошёл к трибуне, стараясь не смотреть в ту сторону, где сидели они. Но краем глаза он уловил движение. Хёнджин отодвинулся от Субина и сел прямо, сложив руки на коленях. Его взгляд, тёмный и нечитаемый, был теперь прикован только к сцене. Только к нему. Это не особо помогло, потому что теперь Феликс не просто нервничал из-за выступления. Он нервничал из-за того, что сейчас, в этот самый важный момент, он находится под прицелом этого взгляда. И рядом с ним — кто-то ещё. Кто-то, кто, казалось, имел на этого альфу какие-то свои, старые права. Феликс поправил микрофон, и его голос, набравший силу после первых неуверенных слов, заполнил зал. Несмотря на кашу в голове и леденящий холод в груди, годы тренировок и блестящий ум взяли своё. Он выступал хорошо. Даже самые скептически настроенные профессора в первых рядах кивали, делая пометки. Но сам Феликс знал правду. Он был скован. Его голос звучал ровно, но без обычной искры. Его жесты были точными, но механическими. Он не играл с аудиторией, не флиртовал с ней, не очаровывал — он просто докладывал, как машина. И хуже всего было то, что он знал: Хёнджин это видит. Хёнджин, который читал его как открытую книгу, который замечал каждую микротрещину в его уверенности. Он наверняка уже понял, что что-то не так. Когда последний слайд сменился на экране, а последняя фраза — «Благодарю за внимание» — сорвалась с его губ, Феликс почувствовал не облегчение, а лишь острую потребность сбежать. Аплодисменты прозвучали как отдалённый гром. Он коротко поклонился, собрал свои бумаги и почти побежал за кулисы, оставив за спиной гул вопросов и восхищённых взглядов. Ему нужен был воздух. Пространство. Избавиться от этого давящего чувства, что за каждым его успехом наблюдают не только как за учёным, но и как за… чьей-то собственностью, которую оценивают рядом с кем-то более подходящим. Он выскользнул из служебного выхода в тихий, прохладный коридор, ведущий к кулерам с водой. Прислонившись лбом к холодному пластику аппарата, он сделал несколько глотков, пытаясь смыть ком в горле и странную горечь с языка. — Феликс. Голос за спиной был низким, и от этого всё внутри сжалось. Феликс не обернулся сразу, закончив пить и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Что, профессор? — его собственный голос прозвучал резко, отчуждённо. — Пришли проверить, не опозорил ли я кафедру? Всё в порядке, можете возвращаться к своей… беседе. Он наконец повернулся. Хёнджин стоял в нескольких шагах, его лицо было серьёзным, но в глазах читалось недоумение и понимающая забота, которая сейчас бесила Феликса больше всего. — Ты был великолепен, — сказал альфа. — Но ты был напряжён как струна. Что случилось? «Что случилось?» — мысленно передразнил его Феликс. Всё случилось! Этот Субин, эти их шёпоты, эта картина идеального академического дуэта, на фоне которой он, Феликс, чувствовал себя нелепым, дерзким выскочкой. — Ничего не случилось, — отрезал он, отводя взгляд в сторону. — Просто конец. Всё прошло хорошо. Можете идти назад, в зал, там ещё много интересных докладов. И интересных собеседников. Хёнджин замер, слегка приподняв бровь. Удивление в его глазах сменилось на мгновение чем-то более острым — догадкой? Но его голос остался спокойным. — Феликс. — Хёнджин шагнул ближе, и его голос стал мягче. — Я тебя знаю. Ты был сам не свой. Расскажи мне. — Рассказать? — Феликс резко повернулся, и его глаза вспыхнули. — О чём? О том, как ты сидел в зале со своим коллегой и мило беседовал, пока я тут… — он осёкся, понимая, что говорит лишнее, и закончил ледяным тоном: — Иди назад, Хёнджин. Серьёзно. Мы поговорим потом, после конференции, если будет о чём. — Ты про Субина? Феликс, он просто… — Мне всё равно, — перебил Феликс. — Правда. Иди. — Мы можем поговорить об этом. Пожалуйста. — Не о чем говорить! — голос Феликса сорвался почти на крик. — Я в порядке. Доклад прошёл. Зарплату тебе повысят. Чего ещё ты хочешь? Хёнджин сжал кулаки. Феликс видел, как побелели костяшки его пальцев, как напряглась челюсть — он хотел настоять, хотел схватить его за плечи и заставить говорить, но вместо этого он медленно выдохнул и разжал руки. — Хорошо, — его голос стал твёрже, холоднее. Деловым. — После конференции я найду тебя. И мы обязательно поговорим. Он развернулся и ушёл, оставляя за собой тяжёлый шлейф невысказанных вопросов и пряной, встревоженной корицы. Феликс остался один в тихом коридоре, чувствуя себя одновременно победителем и полнейшим идиотом. Он отстоял своё право на злость, но теперь предстоящий вечер навис над ним не предвкушением отдыха, а мрачной тучей неизбежного, трудного разговора. И море, и ужин, и прогулки — всё это вдруг стало казаться очень далёким. Феликс вернулся в зал через несколько минут, когда уже началось следующее выступление. Чтобы не привлекать внимания и избежать вопросов, он прокрался вдоль стены и опустился на самый последний, пустой ряд, в тени за колонной. И почти мгновенно пожалел об этом. С его нового «стратегического» места открывался идеальный, неограниченный вид на третий ряд. Туда, где сидели Хёнджин и Субин. Они были как на ладони. Феликс сжал зубы, ощущая, как по спине ползёт холодная, липкая волна ревности, смешанной с гневом на самого себя. Субин снова что-то говорил, наклоняясь к Хёнджину, тот слушал, кивал, иногда что-то отвечал коротко. Они выглядели… нормально. Совершенно нормально. И именно эта нормальность, это лёгкое, естественное взаимодействие резали Феликса по живому, делая его собственное поведение истеричным и нелепым. Он собрал всё своё самообладание, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Ему нужно было высидеть. Просто высидеть. Не смотреть. Не думать. Оставшийся час выступлений пролетел в каком-то мучительном полусне. Феликс слышал слова докладчиков, но они пролетали мимо, не задерживаясь. Его взгляд, против его воли, снова и снова соскальзывал на тот третий ряд, фиксируя каждое движение, каждую улыбку Субина, каждый кивок Хёнджина. Когда началась церемония награждения, ему пришлось выйти из своего укрытия. Его вызвали одним из первых — диплом за «Лучшее исследование в области социальной динамики». Он прошёл к сцене, надев на лицо привычную, блестящую улыбку, что скрывала всё. Он пожал руку декану, принял грамоту, поклонился залу под аплодисменты. И всё это время он чувствовал на себе тот взгляд. Взгляд Хёнджина. Но Феликс сделал всё, чтобы избежать его. Он смотрел в зал расфокусированным взглядом, улыбался в пустоту, направлял благодарность куда-то в пространство над головами. Он не позволил своим глазам найти эти тёмные, сейчас, наверное, полные вопросов и разочарования, зрачки. Когда он вернулся на своё место в заднем ряду, его руки слегка дрожали, а внутри всё было вывернуто наизнанку. Триумф, ради которого он работал, прошёл мимо него, не оставив ничего, кроме горечи и тяжести на душе. Грамота в руках казалась просто куском дорогой бумаги. Он просидел так до самого конца, пока зал не начал пустеть. И только тогда, когда Хёнджин и Субин наконец встали и вместе с толпой направились к выходу, Феликс позволил себе опустить голову и закрыть глаза. Его час испытания закончился. Но впереди ждало что-то гораздо более сложное — вечер, и разговор, которого он теперь боялся больше, чем провала на сцене.

***

Когда Феликс, наконец, добрался до своего этажа, потому что конференц-зал находился в том же отеле, его ждал сюрприз. Или, скорее, неизбежность. У двери его номера, прислонившись к стене со скрещенными на груди руками, стоял Хёнджин. Он сбросил пиджак, расстегнул ворот рубашки, и его поза, казалось, говорила: «Я ждал. И буду ждать столько, сколько потребуется». Феликс, увидев его, лишь резко выдохнул носом. Он не сказал ни слова. Просто подошёл к двери и, на ходу снимая с плеча сумку, сунул в руки альфы свёрнутую в трубку грамоту, будто избавляясь от улики или ненужного хлама. — Держи, — буркнул он, не глядя, и принялся лихорадочно рыться в карманах в поисках ключ-карты. — Твой трофей. Теперь у тебя есть всё для повышения зарплаты. Хёнджин молча взял грамоту, даже не взглянув на неё. Его взгляд был прикован к дрожащим пальцам Феликса, к напряжённой линии его спины. — Феликс. — Я устал, — бросил он через плечо. — Давай завтра. Наконец ключ был найден. Феликс сунул его в щель, дёрнул ручку и шагнул внутрь, явно намереваясь захлопнуть дверь сразу за собой. Но он недооценил скорость и решимость альфы. В тот миг, когда дверь начала движение, Хёнджин резко выставил ногу, блокируя её, а затем сильным, но не грубым движением проскользнул в проём следом. Дверь с глухим стуком захлопнулась за ними, отрезав коридор. Феликс замер посреди номера, резко обернувшись. Его лицо горело от гнева и чего-то похожего на панику. — Выйди, — прошипел он, его голос дрожал. — Я сказал, мы поговорим потом. — «Потом» настало, — парировал Хёнджин, не делая ни шага вперёд, но и не отступая к двери. Он просто стоял, заполняя собой пространство прихожей, его аромат начал медленно, но верно вытеснять из воздуха тревожную ваниль. — И мы поговорим сейчас, потому что я не собираюсь гадать, что за демон вселился в тебя сегодня и испортил тебе твой собственный триумф. — Ничего не испортил! — вспыхнул Феликс, но это прозвучало фальшиво даже в его собственных ушах. — Всё прошло идеально! Ты получил, что хотел! Что тебе ещё от меня нужно? Он выкрикивал эти слова, и каждое из них било его самого больнее, чем Хёнджина. Его голос срывался, а руки дрожали так, что он спрятал их за спину. — Ты, — без колебаний ответил Хёнджин. Его голос стал тише, но твёрже. — Мне нужно понять, что происходит с тобой. Ты избегал меня весь день. Ты смотрел на меня, как на прокажённого, после выступления. И сейчас ты готов разорвать меня на части из-за грамоты. Что случилось, Феликс? Вопрос повис в воздухе, и Феликс понял, что ему не сбежать. Дверь была за спиной Хёнджина. Правда — перед ним. И она была ужасна в своей простоте. — Ничего не случилось! — рявкнул Феликс, отступая на шаг, как загнанный зверь. — Всё прекрасно! Иди празднуй своё драгоценное повышение. Со своим… — он язвительно закатил глаза, — …со своим Субином, например. Наверняка он знает самые подходящие для этого места. Последние слова он выплюнул с такой уничижительной интонацией, что в воздухе, казалось, зависли острые осколки. Хёнджин не ответил сразу. Он стоял неподвижно, его тёмные глаза изучали разгневанное, раскрасневшееся лицо Феликса, скользили по его сжатым кулакам, по напряжённой линии плеч. И вдруг его губы дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке понимания. Она появилась в уголках его рта и тут же исчезла, но этого было достаточно. Весь пафос, вся яростная буря Феликса наткнулась на эту тихую, внезапную догадку в глазах альфы. И в его собственном взгляде что-то дрогнуло — осознание, что его только что раскусили с потрохами. — Ага, — тихо, почти для себя произнёс Хёнджин. Он не рассмеялся, не стал подтрунивать. Он просто… понял. И в этом «ага» было столько облегчения, потому что причина оказалась не в чём-то страшном, а в этой человеческой, почти детской слабости, что Феликсу захотелось провалиться сквозь пол. Ревность. Банальная, глупая, унизительная ревность. И он сам, своим последним выпадом, выложил её на стол, как дурак. Хёнджин сделал шаг вперёд, но не агрессивно, а скорее осторожно, как подходят к пугливому, шипящему коту. — Так вот в чём дело, — сказал он, и его голос снова стал тёплым, тем самым, каким бывал во время их прогулок. — Субин. Одно имя, произнесённое без злобы, без оправданий, просто как констатация факта, обожгло Феликса сильнее любого крика. Он почувствовал, как его щёки заливает огнём уже не от гнева, а от жгучего стыда. — Не смей, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней силы, только смущённая беспомощность. — Ничего не «вот». Просто иди уже. Оставь меня в покое. — Я никуда не пойду, — тихо, но неоспоримо заявил Хёнджин. — Потому что мне не с кем «праздновать», кроме тебя. И потому что мне нужно объяснить тебе кое-что. Раз и навсегда. Он подошёл ещё ближе, теперь они стояли почти вплотную в центре номера. — Ты ревнуешь, — сказал он. Это был не вопрос. Феликс замер. Вся кровь отхлынула от его лица, а затем прилила обратно, заливая щёки жгучим, невыносимым румянцем. Он открыл рот, чтобы возразить, но Хёнджин продолжил — тихо, спокойно, без тени насмешки: — Ты ревнуешь меня к Субину и из-за этого ты был сам не свой. Из-за этого ты не смотрел на меня. — Я… — Феликс осёкся, потому что отрицать было бессмысленно. Хёнджин видел его насквозь, как всегда. — Да, — выдавил он, отводя глаза. — Да, ревную. Это глупо. Я знаю, но я ничего не могу с собой поделать. — Посмотри на меня. Феликс не шевельнулся. Тогда Хёнджин свободной ладонью мягко, но неотвратимо подцепил подбородок Феликса, заставляя того поднять опущенный взгляд. — Ты, должно быть, очень плохого мнения обо мне, — тихо сказал Хёнджин, и его голос звучал не обиженно, а с какой-то грустной констатацией. — Если думаешь, что я способен изменить такому омеге, как ты, с кем угодно. Да ещё и с коллегой. Феликс попытался отвести взгляд, но пальцы на его подбородке не позволили. — Я… самый обычный, — выдохнул он, и в этих словах была вся та хрупкость, которую он так тщательно скрывал за дерзостью. — Вот уж нет, — возразил Хёнджин, и большой палец его руки провёл по щеке Феликса, смахивая несуществующую пылинку. — Ты самый необычный. Самый сложный. Самый лучший, — он сделал паузу, позволив словам просочиться в сознание омеги. — И, кстати, у Субина есть муж уже лет пять. И они оба прекрасно знают, что я встречаюсь с самым дерзким и самым блестящим омегой на всём факультете. Информация ударила Феликса, как обухом по голове. «Есть муж». Он почувствовал, как внутри у него что-то обрывается, падает с грохотом, оставляя после себя пустоту, заполняемую жгучим, всепоглощающим стыдом. Он хлюпнул носом, чувствуя, как предательски щиплет в глазах, но сжал зубы — плакать он не будет. Не сейчас. — Я… — его голос сорвался, и он уткнулся лбом в грудь Хёнджина, пряча лицо. — Я идиот. — Немного, — согласился Хёнджин, но его голос был тёплым. — Но ты мой идиот. Но даже сейчас, даже понимая всю нелепость ситуации, Феликс не мог отпустить главный, самый страшный вопрос. Тот, что сидел в нём с самого начала, с тех пор, как Хёнджин впервые не отреагировал на его провокацию. Он закрыл глаза, не в силах смотреть на альфу, и слова вырвались наружу тихо, почти шёпотом, обнажая самое уязвимое нутро: — Но я просто… не понимаю. Что ты во мне нашёл? Я же не… не правильный. Не такой, как нужно. Не хороший. Я ношу кожаные штаны и дерусь со всеми, у меня характер — сплошная заноза. Я не собранный, не… не как он. «Он» — это, конечно, всё тот же Субин. Идеал удобства и адекватности, призрак, который преследовал Феликса весь день. Хёнджин не ответил сразу. Он просто обнял Феликса, прижал к себе так крепко, как будто хотел вдавить его сомнения обратно внутрь, заместить их теплом своего тела. — Я не искал правильного, — сказал он тихо. — Я искал тебя. Со всеми твоими страхами и силой. С твоими корсетами, портупеями и колкостями. Я не хочу тебя менять, Феликс. Ты не задача, которую нужно решить. Феликс замер в его объятиях, чувствуя, как слова, простые и такие прямые, проникают сквозь броню, добираются до того самого испуганного ребёнка внутри и накрывают его тёплым, тяжёлым, безопасным одеялом. Он не был удобным. Он был своим, и этого, оказывается, было достаточно. Больше, чем достаточно. Феликс спрятал лицо в шее Хёнджина, и его голос прозвучал почти неслышно, горячим шёпотом прямо на коже: — Правда?.. Ты… правда так считаешь? Или просто… успокаиваешь? В этих словах была вся его незащищённость, весь страх, что заботливые слова — лишь временная повязка на рану, которая снова откроется, когда станет неудобной. Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы смотреть ему прямо в глаза. Его взгляд был серьёзным, лишённым привычной насмешливости или профессорской строгости. — Я не знаю, что случилось в твоём прошлом, Феликс, — сказал он тихо, но очень чётко. — Что или кто заставил тебя так сомневаться в себе. И в своём партнёре, но я не тот, кто довёл тебя до этого. Я — Хёнджин. И мои правила другие. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я никогда не буду пытаться тебя изменить. И не потому что ты потребовал этого как условие, — его губы тронула лёгкая, грустная улыбка. — А потому что у меня просто нет на это права. Менять кого-либо. Даже своего омегу. Ты — не проект, который нужно довести до совершенства. Ты уже совершенен, — он наклонился чуть ближе. — Ты же не пытаешься меня изменить? С моими… занудными лекциями о физиологии в самый неподходящий момент, например? Феликс, неожиданно тронутый за живое этим аргументом, невольно закатил глаза, но в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. — Твои лекции о физиологии — это не недостаток, это стихийное бедствие, — буркнул он, но беззлобно. — Видишь? — Хёнджин усмехнулся, и в его глазах снова появился тот самый тёплый огонёк. — Мы принимаем друг друга вместе со стихийными бедствиями. Феликс вздохнул, глубоко, с дрожью, и отстранился, чтобы посмотреть на альфу. Вся его ярость, ревность и страх ушли, оставив после себя лишь усталую, слегка растерянную нежность и осадок глупого стыда. — Чёрт, — пробормотал он, потирая переносицу. — У нас даже поругаться нормально не выходит. Я тут драму развожу с ревностью и побегами, а ты… ты успокаиваешь со своими разговорами о правах и принятии. В его голосе звучало странное смешение досады и облегчения. Досады, что его грандиозный скандал не удался, и облегчения… что он не удался. Хёнджин ничего не ответил. Он просто смотрел на него, и в его взгляде была вся непоколебимая уверенность, которой так не хватало самому Феликсу. И тогда Феликс, уставший от своих же собственных демонов, от всей этой путаницы в голове, сделал единственное, что казалось сейчас по-настоящему правильным. Он потянулся вперёд, схватил Хёнджина за ворот рубашки и поцеловал его. В этом поцелуе была вся его растерянность, стыд и та нерушимая надежда, которую, оказывается, нельзя было задавить даже такой идиотской ревностью. Хёнджин ответил ему немедленно, обвив его руками и углубив поцелуй, принимая эту капитуляцию не как победу, а как долгожданное возвращение домой после ненужной, бессмысленной стычки. Хёнджин выпустил из ослабевших пальцев свёрнутую в трубку грамоту. Она мягко, с глухим стуком, упала на пол, забытая и ненужная в сравнении с тем, что происходило сейчас. Альфа не отпускал поцелуя, но его руки уже двигались уверенно и властно. Он развернул Феликса и мягко, но неотвратимо подтолкнул его к кровати, не отрывая губ от его губ. — Я покажу тебе, — прошептал он в паузе между жадными, влажными поцелуями, его голос был хриплым от желания. — Покажу, насколько ты мне нужен. Насколько ты единственный. Феликс, захлёбываясь смесью стыда, облегчения и нарастающего желания, только слабо застонал в ответ, позволяя вести себя. Его спина коснулась прохладного покрывала. И тут, как всегда, вмешалась его проклятая профессорская натура. Пальцы Хёнджина ловко расстёгивали пуговицы на рубашке Феликса, а его губы опускались на обнажённую ключицу, но его голос звучал с привычной, аналитической рассудительностью: — Интересно, — он провёл языком по чувствительной коже, и Феликс вздрогнул всем телом. — Как быстро меняется химический состав пота у омег под воздействием сильных эмоций. Сейчас в твоём аромате ванили явно преобладают эфиры, отвечающие за… — Хёнджин, ради всего святого! — Феликс вырвался, пытаясь оттолкнуть его, но это было скорее театральным жестом, потому что его тело само выгибалось навстречу. — Мы же только что… ты же сам про принятие говорил! Прими меня и заткнись! Хёнджин лишь усмехнулся, с лёгкостью прижимая его запястья к матрасу. Его зубы слегка задели сосок через тонкую ткань майки, и Феликс аж подпрыгнул. — Это и есть принятие, — заявил альфа, уже стаскивая с него майку. — Я принимаю тот факт, что твоя физиологическая реакция на мои слова не менее увлекательна, чем твоё выступление. Смотри, — он провёл пальцем по напряжённому животу Феликса, — мышечный тонус резко повысился, частота дыхания… Его пальцы скользнули ниже, расстёгивая ремень на брюках Феликса. За два месяца он успел изучить реакции своего омеги вдоль и поперёк. Он знал, что после ссор или в моменты, когда Феликс был на взводе, его тело требовало грубости — быстрой, жёсткой, без прелюдий. И, судя по напряжённым плечам омеги, сегодня был именно такой случай. Но Хёнджин не торопился. Он хотел мести. — Ну же, — требовал Феликс сквозь зубы, ёрзая бёдрами. — Просто сделай это! Омега издал длинный, сдавленный стон, запрокинув голову, когда Хёнджин коснулся его. Этот стон был настолько полным отчаяния, наслаждения и полной капитуляции, будто он и вправду умирал от этой невыносимой смеси страсти и абсолютного, безнадёжного занудства. — Я… я тебя ненавижу, — выдохнул он, но его бёдра уже непроизвольно двигались, пытаясь найти трение, а пальцы впились в простыни. — Врёшь, — хрипло возразил Хёнджин, наконец избавляя его от последней преграды — узких кожаных штанов. — Твой пульс говорит об обратном. И твой запах… — он глубоко вдохнул у его шеи. — …становится таким сладким, когда ты вот так… теряешь контроль от моих слов. Феликс застонал — низко, сдавленно, когда горячий, влажный язык Хёнджина медленно обвёл уже налившуюся, болезненно чувствительную головку его члена. Волна чистого удовольствия ударила в мозг, заставив его спину выгнуться дугой. Его пальцы впились в тёмные волосы альфы, не то пытаясь оттолкнуть, не то притянуть ближе, в пучину этого сладкого безумия. Всё его тело напряглось, будто натянутая струна, готовая лопнуть от первого же резкого движения. Но Хёнджин не торопился. Он был медленным, как на лекции. Его язык исследовал каждую бороздку, каждый нерв, скользя вдоль длины, задерживаясь у основания, чтобы вдохнуть густой аромат возбуждённого омеги, смешанный теперь с его собственной слюной. — Вот видишь, — он оторвался на секунду, и его голос, хриплый и влажный, звучал прямо у самого чувствительного места Феликса, от чего тот вздрогнул всем телом. — При тактильной стимуляции этой зоны, у омег наблюдается немедленное усиление выработки предэякулята. Совершенно нормальная физиологическая реакция, указывающая на… — Хёнджин! — имя сорвалось с губ Феликса не криком, а сдавленным, полным мольбы воплем. Он потянул его за волосы, пытаясь вернуть этот проклятый, божественный рот на место, но альфа лишь усмехнулся, чувствуя дрожь в его пальцах. — Нетерпение, — констатировал он, и снова опустился, на этот раз взяв член в рот полностью, глубоко, заставив Феликса вскрикнуть и заломить голову назад. Мир сузился до точки белого огня где-то внизу живота и до этого влажного, неумолимого рта, который сводил его с ума с каждой секундой. Язык Хёнджина работал с ужасающей эффективностью, то надавливая в нужных местах, то создавая вакуум, от которого у Феликса темнело в глазах. А тот чёртов голос, хотя и не мог сейчас говорить, будто продолжал звучать в его голове, комментируя каждую реакцию его тела, каждую новую волну наслаждения. Это было пыткой. Самой сладкой, самой невыносимой пыткой, от которой он готов был взвыть. Его бёдра судорожно дёргались, пытаясь встретить ритм, задаваемый альфой, но Хёнджин крепко держал его за живот, не давая контролировать глубину. Феликс был полностью в его власти, и он, этот чёртов, невозмутимый профессор, знал это. И, кажется, наслаждался этим знанием не меньше, чем самим процессом. Феликс вздрогнул всем телом, когда в самый пик наслаждения от горячего рта, Хёнджин, не прекращая посасывать чувствительную головку, ввёл в него два пальца. Длинные, сильные пальцы альфы без малейшего сопротивления скользнули внутрь, благодаря обильной естественной смазке, которая уже давно сделала его влажным и податливым. — М-м… — сдавленный, немой звук вырвался из груди Феликса. Это было слишком. Хёнджин почувствовал его реакцию — как внутренние мышцы сжались, а потом дрожа расслабились. Он на секунду оторвался от его члена, чтобы глотнуть воздуха, и его взгляд, тёмный и голодный, встретился с затуманенным взглядом Феликса. — Расслабься, — его голос звучал хрипло, но в нём снова прозвучала эта проклятая, деловая нота. — Твоё тело прекрасно подготовлено. Спазм — лишь рефлекторная реакция на новое проникновение. С этими словами он шире раздвинул его бёдра своими коленями, открывая доступ ещё больше. Его пальцы внутри не остановились — они продолжали двигаться, растягивая, готовя его, ища… И когда Феликс уже начал привыкать к этому двойному вторжению, потерявшись в водовороте ощущений, Хёнджин без предупреждения добавил третий палец. Феликс ахнул, его тело выгнулось от смеси лёгкой боли и всепоглощающего удовольствия. Его пальцы бессильно скользнули по простыням, а из глаз брызнули предательские слёзы от переизбытка чувств. Хёнджин наблюдал за ним, его дыхание стало прерывистым. Он видел, как дрожат губы Феликса, как его ванильный аромат стал густым, перезрелым, почти пьянящим. Видел, как на его члене, всё ещё влажном от его слюны, выступила прозрачная капля. — Идеально, — прошептал он, больше себе, чем ему, и снова опустил голову, но уже не к члену, а ниже. Его язык сменил пальцы, вылизывая растянутое, трепещущее колечко мышц, заставляя Феликса закричать — громко, без стыда, теряя последние остатки контроля в этом море физиологических «исследований» и невыносимого, божественного наслаждения. Хёнджин толкнулся языком глубже, проводя им по нежным, чувствительным стенкам, которые уже судорожно сжимались в поисках заполнения. Звук, который издал Феликс, был не стоном, а чем-то средним между рычанием и стоном, полным абсолютной нужды. — Хёнджин… пожалуйста… — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот. Пальцы, всё ещё запутанные в волосах альфы, не тянули теперь, а скорее цеплялись, как утопающий. — Дай… мне нужен… Но Хёнджин, кажется, только этого и ждал. Вся дневная буря ревности, эти взгляды исподтишка, это холодное избегание — всё это требовало отмщения. И он решил взять его таким изощрённым, сладким способом. Он медленно, с преувеличенной театральностью, оторвался от него, оставив Феликса лежать с раздвинутыми, дрожащими бёдрами и абсолютно пустым, ждущим внутри. Его язык блестел в полумраке комнаты, а на губах играла ухмылка. — Что? — спросил он, делая вид полнейшего непонимания. Его голос звучал нарочито ровно. — Что тебе нужно, Феликс? Ты должен быть конкретнее. Для эффективного взаимодействия важно чётко формулировать свои потребности. Феликс замер, его мозг, затуманенный желанием, с трудом обрабатывал эти слова. Он открыл рот, чтобы выругаться, но вместо этого вырвался лишь новый, жалобный стон, когда его непроизвольно дёрнувшиеся бёдра напомнили ему о мучительной пустоте. — Ты… ты знаешь, — он выдохнул, пытаясь собрать остатки гордости, но это получалось плохо. — Знаю? — Хёнджин приподнял бровь, скользнув ладонью по внутренней стороне его бедра, но не приближаясь к самой цели. — Я знаю, что твой пульс учащён, а температура кожи повышена. Я знаю, что ты возбуждён. Но конкретика, Феликс. Наука любит точность. — Чёрт тебя дери, — Феликс прошипел, но это прозвучало скорее как мольба, а не угроза. Он выгнулся, его пальцы впились в матрас. — Трахни меня сейчас же. Пожалуйста. Последнее слово сорвалось с его губ тихо, почти неслышно, но в нём была вся его капитуляция. Он почти умолял. И Хёнджин, наконец, получил то, чего хотел — не просто физическую близость, а эту полную, безоговорочную сдачу после дневного противостояния. Улыбка на губах альфы стала шире. Он медленно наклонился, его губы снова коснулись уха Феликса, а горячее дыхание, пропитанное корицей, обожгло кожу. — Как скажешь, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучали тёплые, опасные нотки, уже без намёка на игру. — Но помни — ты сам этого попросил. Хёнджин выпрямился, отрываясь от Феликса лишь на несколько мгновений — ровно настолько, чтобы расстегнуть и резко стянуть с себя мешающие брюки и нижнее бельё. Феликс, лежащий на спине с раздвинутыми, дрожащими бёдрами, видел лишь его тень, напряжённые мышцы живота и, наконец, освободившийся, твёрдый член, который блестел в тусклом свете номера. Затем он снова наклонился, и Феликс почувствовал горячий, тяжёлый вес альфы между своими ягодицами. Головка члена скользнула по его влажной, растянутой дырочке, найдя вход. Феликс не сдержал низкого, сдавленного стона, когда Хёнджин толкнулся в него одним резким, глубоким движением, заполняя его одним разом. Воздух вырвался из лёгких Феликса, но Хёнджин не дал ему привыкнуть. Он выпрямился во весь рост, стоя на полу у кровати. Его сильные руки обхватили стройные лодыжки Феликса, и альфа без усилий закинул его ноги себе на плечи, приподнимая таз омеги с матраса. Феликс был полностью раскрыт, обнажён, подставлен под каждый толчок, его спина едва касалась кровати, а весь вес тела и сила движений Хёнджина принимались им напрямую. — Вот так, — прохрипел Хёнджин, его голос был полон удовлетворения. — Теперь ты никуда не денешься. И он начал двигаться. Уже не медленно, не исследуя, а с силой и яростью, которые копились весь день. Хёнджин вбивался в него с такой быстротой и силой, что каждый толчок бил точно в простату, заставляя Феликса выгибаться в немой экстазе. Белые искры танцевали перед глазами, волна оргазма уже подбиралась к самому краю, готовая накрыть с головой. Феликс схватился за простыни, его губы приоткрылись в беззвучном крике — он был на грани, вот-вот… И вдруг — всё остановилось. Хёнджин замер глубоко внутри, его бёдра лишь слегка подрагивали от напряжения. Он тяжело дышал, но его голос, когда он заговорил, был низким, контролируемым, почти ласковым. — Ну что, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались губ Феликса. — Видишь теперь? Понимаешь? Ты для меня — единственный. Не Субин. Не кто-либо ещё. Только ты. Это было заявлением. И местью. Сладкой, изощрённой местью за все те сомнения и ту холодность. Но Феликс был не в состоянии оценить красоту жеста. Его тело кричало от фрустрации, от этой мучительной, невыносимой паузы на самом пике. Он заныл — тихо, жалобно, а его бёдра судорожно дёрнулись, пытаясь возобновить движение, найти хоть какое-то трение, но Хёнджин крепко держал его за ноги, не давая пошевелиться. — Хёнджин… — его голос сорвался на плач. Это была уже не просьба, а мольба о пощаде. — Я жду ответа, — настаивал альфа, его пальцы впились в лодыжки Феликса. — Ты веришь мне? Или мне нужно доказать это… ещё раз? Последняя фраза прозвучала как обещание новых, ещё более изощрённых мучений, и Феликс сломался. — Верю, — выдохнул он, и в этом одном слове не было ни язвительности, ни защиты. Только голая, дрожащая правда. — Верю… пожалуйста… Это было всё, что нужно было Хёнджину. Его лицо смягчилось, уступив место не триумфу, а странной, глубокой нежности, смешанной с неукротимым желанием. — Хороший мальчик, — прошептал он, и это прозвучало как высшая похвала. И тогда он снова начал двигаться. Не с прежней яростью, а с новой, невероятно глубокой и сосредоточенной силой. И Феликс, наконец, позволил волне накрыть себя. Его крик был тихим, сдавленным, но в нём вырвалось на свободу всё напряжение дня, вся ревность и страхи. Он кончил горячими толчками между их тел, его сознание помутнело, а мир сузился до этого тела над ним, до этого имени на губах и до всепоглощающего чувства, что он, наконец, дома. Хёнджин, почувствовав его спазмы, потерял последние остатки контроля и, с низким, хриплым рыком, кончил внутри него, заполняя его тёплой спермой. Альфа осторожно вышел из него через пару минут, когда их дыхание из прерывистых, диких рыков хоть немного успокоилось, превратившись в тяжёлые, ровные вздохи. Пространство, которое он занимал, тут же заполнилось тягучей, тёплой пустотой и липкой влагой. Хёнджин не стал вставать, не пошёл в ванную. Он просто рухнул рядом на смятую простыню, и его сильная рука потянула Феликса к себе, прижимая к своему потному, горячему боку. Феликс не сопротивлялся. Его собственное тело было расслабленным и размягчённым после такого интенсивного финала. Он позволил альфе притянуть себя и без раздумий уткнулся носом и губами в чужую, влажную от пота шею. Там, в месте, где пульсировала жилка, пахло особенно сильно. Он закрыл глаза, чувствуя, как медленно остывает кожа под его щекой, как тяжело и ровно дышит грудь Хёнджина под его рукой. Всё безумие дня — паника перед выступлением, удушающая ревность, глупые ссоры, всё это растворилось, как дым, под тяжестью этой простой, животной близости и последующего покоя. Не нужно было слов. Не нужно было объяснений. Его тело, его запах, сам факт того, что он лежит здесь, обняв его, говорили громче любых клятв. Хёнджин провёл рукой по его спине, ладонь скользнула по влажной коже, и этот жест был не страстным, а успокаивающим. Он тоже молчал. Но его молчание было не пустым — оно было насыщенным, тяжёлым от только что произошедшего и того понимания, что наступило между ними после. В этой тишине, в этом простом соприкосновении, Феликс наконец позволил себе поверить. Не логике, не словам, а этому — тёплому телу, этому запаху, этой руке на его спине. Это было надёжнее любой грамоты, важнее любого академического признания. Это было его. Только его. И он, засыпая под мерный звук чужого дыхания, впервые за долгое время чувствовал себя не просто принятым, а по-настоящему принадлежащим. И это чувство было страшным и прекрасным одновременно.

***

Феликс ворвался в комнату общежития, как ураган. Он взмахнул ею над головой, как флагом, и провозгласил: — И что, и что? — дразнил он, тыча свёрнутой бумагой в сторону Минхо. — Говорил же — автомат обеспечен. А это что? Материальное подтверждение! Минхо, Джисон, Сынмин и Чонин, которые до этого мирно занимались кто чем — Минхо читал, Джисон дремал у него на плече, Сынмин сидел в телефоне, а Чонин, как обычно, хрустел чипсами, — синхронно подняли головы. — Поздравляю, — сказал Минхо, откладывая книгу. — А теперь объясни-ка нам это, — он ткнул пальцем в шею омеги, — Это что, новая модная тенденция в Инчхоне? Или… следы научных дискуссий? Феликс осёкся. Его рука, всё ещё державшая грамоту, дрогнула. — Что? На бледной коже у ключицы Феликса красовался свежий, откровенно большой засос. Яркий, фиолетово-бордовый, он выглядел как клеймо, как самая наглая декларация о происшедшем. Джисон присвистнул, покачивая головой. — Боже, да вы там время зря не теряли. Конференция, говоришь? Больше похоже на… полевые исследования очень интенсивного характера. Чонин уже подкрался ближе и присвистнул. — Ого! — он вытянул шею, разглядывая находку. — Это не просто засос. Это… это произведение искусства. Очень свежее. — Профессор Хван, я полагаю? — уточнил Сынмин, даже не поднимая глаз от телефона. Джисон, который к этому моменту окончательно проснулся, сел на кровати и ухмыльнулся. — Я ставил на то, что ты получишь автомат. Но я не думал, что процесс получения будет таким… бурным. — Заткнитесь, — буркнул Феликс, но без обычного огня. Он прошёл к своей кровати и сел, всё ещё прижимая грамоту к груди. — А если серьёзно, — Минхо скрестил руки на груди, — Как всё прошло? Помимо очевидного. — Доклад прошёл блестяще. Хёнджин сидел в зале, смотрел на меня и, кажется, забыл дышать. А потом мы… эм… обсудили результаты. — Обсудили результаты, — эхом повторил Джисон. — Это так теперь называется? — И поэтому у тебя на шее следы обсуждения? — добавил Чонин. Феликс фыркнул, но его уши предательски порозовели. Он отложил грамоту на тумбочку и стянул пиджак, оставшись в белой рубашке с расстёгнутым воротником, который уже не скрывал внушительный багровый след на шее. — Вы просто завидуете, — заявил он. — У меня автомат, грамота и лучший альфа на свете. А что у вас? — У меня чипсы, — сказал Чонин. — У меня Минхо, — сказал Джисон. — У меня чувство собственного достоинства, — сказал Сынмин. Минхо, проигнорировав общий смех, приложил ладонь ко лбу с драматическим вздохом. — Вы же не потрахались на пляже?! Прямо на песке, под звёздами, пока учёные мужи спорили о социодинамике! Феликс, который уже был готов отмахнуться от вопроса, вдруг замер. Его рука, тянувшаяся к стакану с водой, застыла в воздухе. Взгляд остекленел. — На пляже… — протянул он задумчиво. — А знаешь, Минхо, это… это вообще интересная идея. Его феромоны поплыли по комнате, которые безошибочно свидетельствовали о глубокой задумчивости омеги. — Феликс? — осторожно позвал Сынмин. Феликс не ответил. Его глаза, устремлённые куда-то в пространство, приобрели мечтательное выражение. Он явно был уже не здесь — его воображение рисовало картины одна соблазнительнее другой. — Пляж, — прошептал он. — Песок. Солёный ветер. Закат. Волны накатывают на берег. И мы… — Так, стоп! — Минхо вскочил с кровати, размахивая руками, как регулировщик. — Я этого не слышал! Я не хочу это представлять! — А я хочу! — заявил Чонин, роняя чипсину обратно в пакет. — Продолжай! — Чонин, заткнись! — хором крикнули Минхо, Джисон и Сынмин. Феликс моргнул и вернулся в реальность. Он оглядел паникующих друзей и расхохотался, запрокинув голову. — Вы такие предсказуемые, — сказал он, отсмеявшись. — Успокойтесь, ничего не было на пляже. Пока что. — Пока что?! — взвыл Джисон. — Что значит «пока что»?! Феликс поднялся с кровати, подхватил пиджак и направился в ванную. У двери он обернулся и окинул друзей взглядом с загадочной улыбкой на губах. — Это значит, — сказал он медленно, растягивая слова, — Что у меня теперь есть список мест, где я ещё не получал автомат. Пляж в нём на первом месте. И скрылся за дверью ванной, оставив после себя шлейф томной ванили и комнату, полную оглушённых, паникующих друзей. — Он не шутит, — прошептал Чонин с благоговейным ужасом. — Он никогда не шутит, когда речь идёт о Хёнджине, — мрачно подтвердил Минхо. — Бедный профессор, — вздохнул Сынмин, возвращаясь к гитаре. — Он даже не представляет, во что ввязался. Джисон только покачал головой, а Чонин, немного подумав, достал из пакета новую чипсину и заметил: — А песок, кстати, везде забивается. Надеюсь, они возьмут покрывало.