Взаимность не требуется

— Хёнджин, мы так скучали по вам, — Ян Чонин, младший ассистент, бросился к нему и обнял, наплевав на рабочую субординацию и даже собственную нелюбовь к тактильности. По утрам Хёнджин просыпался, не чувствуя ничего. У него двигались руки и ноги, но сознание было парализовано. Он ожидал, что его будет выворачивать от отвращения к себе. Этого не происходило. Внутри была лишь пустота, мерно покачивающаяся, как ряска на пруду. К горлу подступала порция лепестков, выходящая наружу на удивление легко. После приступов он не испытывал ни усталости, ни слабости. Будто у сломанной заводной игрушки вдруг заработал механизм, и она снова начала двигаться. Сегодня сил хватило даже на то, чтобы привести себя в порядок, хотя бы с наружной стороны, и приехать в офис, где он не был уже много месяцев.  — Так вы вылечились? — спросил Чонин, прекратив наконец стискивать его в объятиях. Всё же у любой радости бывают пределы. Хёнджин знал, что тот интересуется не из-за праздного любопытства, с которым ему иногда писали другие коллеги, от скуки выискивающие свежие сплетни. Не с вежливо прикрываемым раздражением, сквозящим в сообщениях его руководителя. Ему явно надоело сохранять рабочее место за тем, кто столько времени выполнял едва ли четверть своих прежних обязанностей, потому что никак не мог прекратить кого-то любить.  Чонин, вроде бы, правда по нему скучал. Хёнджин тоже скучал. Не только по Чонину — по всему тому, что когда-то составляло каждый день его спокойной размеренной жизни. По себе.  — Пока что нет, но прогресс намечается, — сказал он, разглядывая офисный коридор, который прежде мог преодолеть с закрытыми глазами.  Многое изменилось. Часть сотрудников перешла на удалённый формат работы, поэтому некоторые кабинеты пустовали. Левое крыло прежде было оформлено в природных, мягко-зелёных тонах, и уставлено растениями. Теперь же от цветов повсеместно отказывались. Никто больше не хотел их выращивать. Никто не хотел на них смотреть, потому что и так постоянно видел, исторгая из собственного тела с кровавой слюной. Даже в нарисованном виде они вызывали отторжение. Хёнджин мог это понять, как никто другой, но всё же иногда принимался украдкой рисовать на полях блокнотов или салфетках в кафе розы из бабушкиного сада.  Если в настоящем происходит что-то плохое, разве это повод отказываться от прошлого, в котором было счастье? Хёнджин почти забыл, но верил, что оно было.  — Надеюсь, вы скоро вернётесь, — просиял Чонин. — Тут без вас такая психушка. Директор Пак — то ли главный санитар, который пытается всех усмирить, то ли сам больной на всю голову, а руководитель Ким… Слушая вполуха, Хёнджин направился в сторону своего кабинета. Вернее, бывшего кабинета. Его место, ради которого он трудился столько лет, теперь формально занимал Ким Сынмин. Они пришли в компанию примерно в одно и то же время, поддерживая не самые простые отношения, барахтающиеся между сотрудничеством и конкуренцией, где никто не пытался никого подсидеть, но каждый всё же пытался вырваться вперёд. Сынмину удалось. Не только здесь, на работе — по слухам, он был помолвлен и просто ожидал, когда его невеста закончит университет, чтобы сыграть свадьбу.  У Хёнджина же не осталось ничего. Ничего его не ждало, и сам он тоже ничего не ждал. Кроме очередного перечня анализов, кроме наигранного понимания, намертво прилипшего к лицу Чана и всех его друзей. Кроме чужой постели, в которую ему скоро придётся снова лечь, сбиваясь в дыхании, чтобы суметь продолжать дышать. По коридору мимо них прошли две сотрудницы, которых Хёнджин не помнил. Они уставились в его сторону и зашептались, прикрывая аккуратно накрашенные помадой рты, словно он сумел бы что-то прочитать по движению губ. Может, это было совпадение, и они обсуждали не его. Может, они знали, кто он такой, знали о нём то, что скрыть ему было не под силу. «Разве это не тот парень, который невзаимно в кого-то влюблён? Разве его не уволили? Разве он не умер? Он вроде бы красивый, но его не любят, что же с ним не так?..» Что же с ним было не так? Хёнджин сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони. В горле запершило. Фантомно или по-настоящему, он не успел разобрать. Склонив головы с излишним почтением, девушки свернули за угол, но удаляющийся стук их каблуков продолжал грохотать в ушах.  — … так вы пойдёте на совещание? — Чонин указал в сторону переговорной чуть дальше по коридору, где проходили основные встречи их отдела.  — Сейчас? — переспросил Хёнджин. Ему стало неудобно за то, что он погрузился в собственные мысли, тянущие на самое дно, и пропустил большую часть его рассказа. — Начало через пять минут. Будем обсуждать новый проект, — сказал Чонин. — Кстати, представляете, меня скоро повысят, и, может, даже доверят первого собственного клиента. С сопровождением руководителя Кима, конечно, но всё равно… Хёнджин остановился, как если бы следующий шаг должен был причинить ему боль. От уверенности, которая дала ему силы с утра, не осталось и следа. Он уже не понимал, зачем сюда приехал, понадеявшись на что-то смутное и призрачное, рассеявшееся, стоило протянуть руку.  — В другой раз. Вряд ли сейчас я смогу быть полезен, — сказал Хёнджин. Ему остро захотелось поскорее уйти, а лучше — и вовсе не приходить. — Поздравляю с повышением, Чонин, ты это заслужил.  У всех что-то менялось. Мир, столь легко отвергнувший его, продолжался. Один он увядал.  *** Хёнджин подлил себе ещё вина, проигнорировав уже, кажется, восьмое сообщение и третий звонок — только за этот вечер. Ему не хотелось говорить с Чаном, хотя даже один звук его голоса, это его Хёни, пускай прозвище по-прежнему оставалось дурацким, могли бы утешить. Он тянулся к Чану, как слепой щенок к теплу чужой ладони, не подозревающий, что именно она только что отрезала ему хвост.  Джисон, напротив, так ничего и не написал. Обычно после ссор он моментально отходил, не растрачиваясь на обиду, но в этот раз молчал. То ли чувствовал себя слишком виноватым, чтобы делать вид, что ничего не произошло, то ли правым.  Хёнджин понимал, что разговоров ему не избежать. Он продолжал любить этих людей и не собирался их терять, но его всё ещё несло, тащило куда-то тем же странным потоком, которому невозможно было противостоять. Стоящая перед ним бутылка наполовину опустела. Хёнджин сделал глоток и открыл в телефоне совсем другой диалог. 

[me]

Приеду?

20:20

[Ли блядский Минхо] ок 20:25 Хёнджин вылез из такси. Пожалуй, дома у Минхо он скоро будет бывать чаще, чем где-либо ещё. В окнах квартиры на тринадцатом этаже не горел свет. Минхо его не ждал или ждал именно так, в полумраке, чтобы им не пришлось смотреть друг другу в глаза после того, что между ними случилось и должно было случиться снова. И снова. И снова.  Когда Хёнджин подошёл к подъезду, в кармане пальто прожужжал телефон. В другом кармане, внутреннем, плескалось недопитое вино. Он захватил бутылку с собой, с трудом запихнув растерзанную пробку обратно в горлышко, чтобы не пролить. Ещё веселее вино плескалось у него внутри. Он не понимал, что чувствует перед встречей с Минхо, и сделал всё, чтобы не чувствовать ничего, чтобы чувствовать столь мало, что этим можно было бы пренебречь.   Хёнджин разблокировал телефон. [Ли блядский Минхо] немного задерживаюсь. если хочешь, можешь пока подниматься 21:13 Следом Минхо прислал ему код от квартиры. Хёнджин тупо уставился на последовательность цифр, не понимая, что с ними делать. Ему не хотелось находиться без Минхо в этой странной стерильной квартире, где не было ничьих отпечатков или следов. Ему не хотелось находиться там с ним. Что так, что так выходило какое-то нерешаемое уравнение.  Усевшись на скамейку перед подъездом, Хёнджин вынул из кармана бутылку, зубами сдёрнул пробку и отпил. Послевкусие было кислым. Минхо наверняка взбесится, что он снова заявился к нему пьяным. Ему даже захотелось, чтобы Минхо затеял очередной спор, спровоцировал его, снова вызвал в нём эмоции. Чувства. Что угодно. Хёнджин сделал ещё глоток. Он смотрел на детскую площадку, совершенно опустевшую к вечеру, и потому казавшуюся заброшенной. Становилось холодно. Хёнджин приподнял воротник, чтобы прикрыться от липкой сырости, так и норовившей свернуться вокруг шеи. Было бы глупо простудиться. В его состоянии, где и так приходилось бороться за каждый вздох, даже дурацкий кашель мог стать роковым. Не для этого он таскался сюда и выворачивался наизнанку. А для чего?  Минхо вышел из-за угла примерно минут через семь и, заметив его, ускорил шаг. В руках он держал увесистый, судя по виду, пакет из продуктового. К этому моменту вина в бутылке осталось совсем немного. Зато в самом Хёнджине его было предостаточно. — Почему ты сидишь тут? — спросил Минхо, подойдя. — Я же прислал тебе код. Хёнджин чуть было не рассказал о том, что случилось на работе, и почему его так непреодолимо потянуло осквернить себя разными способами. Напиться, приехать сюда, продрогнуть до костей. С кем-нибудь переспать. С ним. — Ты всем малознакомым людям его сообщаешь? — Хёнджин склонил голову набок и прищурил один глаз. Так Минхо немного расплывался в приглушённом свете уличных фонарей. Впрочем, расплывался он и без этого. — Или тем, кого только что выебал?  — Ну, замок новый, и код знаешь только ты. Поэтому получается, что так, — Минхо отозвался каким-то нарочито спокойным голосом, совершенно не ведясь на этот выпад, и перевёл взгляд на бутылку в его руке.  Хёнджин демонстративно отпил. Да, он снова пришёл сюда пьяным, да, он снова пришёл.  — Не боишься, что я тебя ограблю? — Не думаю, что ты бы так поступил, — Минхо пожал плечом. — Да и брать там особо нечего. Хёнджин непонимающе нахмурился. Там всё же находились вещи, которые при необходимости можно было продать. Неужели они не представляли никакой ценности даже для их обладателя? Чувствовал ли Минхо себя там тоже, как в музее навыворот — среди кучи предметов, не несущих никаких воспоминаний, словно никогда никому не принадлежащих?  — Так ты её снимаешь? — Хёнджина прибило внезапной догадкой, от которой стало ещё более паршиво, чем от послевкусия вина на языке. — Для… нас?  По всей видимости, выходило так, что в свой настоящий дом Минхо не стал его звать. Это было понимаемо, но вызывало резкое, непроходящее жжение в пищеводе.  — Нет, это квартира моей бабушки, — сказал Минхо. — Она умерла пару лет назад, и родители сделали там ремонт, чтобы сдавать, но потом началась пандемия, и всем стало… не до того. Зато можно в ней жить, пока я в Сеуле. Удобно. Удобно в этой квартире было немногое. Пытаться коснуться другого тела, но не души. Пытаться проникнуть друг в друга на длину минутного возбуждения — лишь бы не глубже. — Мне жаль, — произнёс Хёнджин, запоздало выражая уместное в таких случаях сочувствие. О смерти бабушки Минхо. О них. Обо всём. Хёнджин сделал ещё глоток и встал, пытаясь не завалиться вбок. Пора было приступать к тому, зачем он пришёл.  — Мне тоже, — Минхо поставил пакет на скамейку и принялся в нём рыться. — Поднимайся или подожди ещё минуту. Мне нужно кое-что сделать. Отыскав что-то, по виду напоминающее упаковку леденцов, он отошёл к кустам, присел на корточки и издал негромкий мяукающий звук. Хёнджин изумлённо открыл рот, не понимая, что вообще происходит. Спустя пару мгновений в кустах зашуршало, и из них показался бело-рыжий кот, словно его призвали по какому-то сигналу. Впрочем, Минхо же ему мяукнул.  Надорвав упаковку, Минхо принялся понемногу выдавливать из неё влажный корм, чтобы кот успевал торопливо слизывать. Другой рукой он поглаживал ему тощую спину, и Хёнджину некстати вспомнилось, как Минхо точно так же гладил его.  — Как его зовут? — спросил Хёнджин, пытаясь отвлечь самого себя от своих же мыслей. Щёки запекло, и он понадеялся, что этого не видно в темноте.  — Не знаю. Своего имени у него нет. Я бы назвал его, если бы забрал к себе, но пока не могу, — сказал Минхо. — Пока не буду уверен, что… Выживу. — … поэтому стараюсь хотя бы подкармливать, — он чуть сбился в мысли, но продолжил, почёсывая ластящегося к нему кота за ухом. — Надеюсь, скоро получится устроить его в приют, где я раньше волонтёрил.  — Ты волонтёрил? — снова удивился Хёнджин. От каждого нового открытия его словно немного встряхивало. Наперекор приложенным усилиям, Минхо стал обрастать чертами, деталями, подробностями, которые Хёнджин не хотел о нём знать, но теперь уже не смог бы проигнорировать или позабыть.  Внезапно Минхо представился ему другим — таким, каким, возможно, был до болезни. Счастливым, спокойным, не воспринимающим мир вокруг и всех людей в нём как угрозу. Разве сам Хёнджин не воспринимал его так же? «Он хороший человек, просто нужно время, чтобы это узнать», — сказал тогда Чан. Изначально Хёнджин не собирался. Время нужно было ему не за этим. Словно опомнившись, Минхо повернулся к нему и плотно сжал губы. На его лице промелькнула тень чего-то далёкого, уже недостижимого, и оно снова стало бесстрастным.  — Пойдём наверх, — сказал он.  В лифте они молчали. Хёнджин то и дело ловил себя на том, что косится на него исподтишка. Глаза Минхо были прикованы к экрану, отсчитывающему этажи. Всё на нём было чёрного цвета — куртка, спортивные штаны, кроссовки. Хёнджин осознал, что сегодня впервые увидел его не в домашней одежде, увидел вне стен его дома, увидел.  Минхо не казался раздражённым, но по-прежнему плотно сжимал челюсти. На обострившихся в блёклом свете скулах выступили желваки. Может, он жалел, что рассказал о себе больше, чем следовало. Может, он хотел бы рассказать ещё больше, посмеяться или погрустить, притянуть к себе, обнять — не Хёнджина, а того, кого любил.  Минхо ввёл код от квартиры и открыл дверь, пропуская его вперёд.  — Тебе нужно в душ? — спросил он. Хёнджин принял его дома, но настолько продрог, что был бы не против окунуться в кипяток.  — Если только быстро. В остальном я уже подготовился.  — Тогда иди, чистое полотенце там есть. Я пока разложу продукты, — Минхо разулся и направился в сторону кухни. Почему-то Хёнджин пошёл не в ванную, как собирался, а за ним. Произошедшее внизу никак не желало укладываться у него в голове. Само собой, он не знал о Минхо ничего, кроме набора фактов, которыми тот с издёвкой поделился в их первую встречу, и пытался делать выводы только из его поведения. Из того, как Минхо обычно смотрел на него — и с какой нежностью на приблудившегося уличного кота. Из того, как Минхо раз за разом выставлял его из своей квартиры, а потом предложил остаться. Из того, что, кроме Минхо, в целом свете его никто больше не понимал.  — Ты что-то хотел? — Минхо помыл руки и открыл холодильник.  Хёджин и сам не мог объяснить, чего именно. Наверное, задеть его, сковырнуть в нём что-то такое, что позволило бы ему вернуться в прежнюю парадигму, где Минхо было так просто ненавидеть. У него не получалось.  — Даже не станешь доставать меня из-за того, что я снова пришёл пьяным? — Хёнджин брякнул бутылкой, которую так и не выпустил из рук, об стол. Это был единственный повод для ссоры, пришедший ему на ум. — А я должен? — Минхо принялся рассортировывать продукты по полкам. На них почти не было свободного места, но он умудрялся его находить, при этом не нарушая какого-то выверенного, понятного ему принципа.  — В прошлый раз тебя это не устроило, — Хёнджин вскинул подбородок вверх. — В прошлый раз я воспринял это не совсем правильно. В обычных ситуациях я старался избегать секса по пьяни, особенно, если с партнёром он происходил впервые, — Минхо захлопнул холодильник и повернулся к нему. Его голос оставался спокойным. — Но у нас… нихрена не обычная ситуация. Абсолютно. Поэтому, если тебе проще делать это так — пей.  Хёнджин выпил. Нарочно сделал несколько глотков подряд, но ещё один показушный выпад, на который Минхо упорно не вёлся, не удался. Теперь это не приносило того же едкого, растравленного удовольствия и не то чтобы делало хоть что-либо проще. К завтрашней порции лепестков должно было добавиться ещё и похмелье. Хёнджин не знал, что ему сказать. Впрочем, они находились здесь не для разговоров. Оставив Минхо на кухне, он всё же поплёлся в ванную, как следовало бы поступить изначально. Его немного вело — из-за вина и открытий, которые, направившись сегодня сюда, он не ожидал совершить. Скинув с себя одежду, Хёнджин выставил воду почти на максимально высокую температуру и залез под обжигающие струи. Они лились сверху беспрерывным мощным потоком. Пожалуй, это было опрометчиво. От насыщенного тепла его разом разморило, и он вдруг почувствовал себя намного пьянее, чем какие-то минуты назад.  Голову закружило. Всё тело размякло, сделалось безвольным, слабым. Покачнувшись, Хёнджин привалился к пока ещё прохладной плитке и зажмурился. Так можно было представлять, что он не один. Что это их с Чаном квартира, их ванная. Что сейчас Чан зайдёт без стука, натрёт ему спину, оставляя повсюду лёгкие поцелуи, а потом развернёт его к себе лицом, опустится на колени и… Хёнджин возбуждался. Он гладил свою грудь, поджавшийся живот, постепенно сдвигаясь ниже. Член твердел даже от совсем лёгких касаний. Ему не хотелось доходить до пика — просто немного приласкать самого себя, стараясь поверить, что это не он. Вторую руку Хёнджин завёл к ягодицам и медленно пролез между ними двумя пальцами. Использованная им дома синтетическая смазка засыхала не быстро, поэтому между ними всё ещё было влажно и свободно.  В прошлый раз он тоже был пьян, пока готовил себя, но чувствовал себя иначе. Никчёмным, жалким, обречённым на все бедствия, что когда-либо существовали. Сейчас он по-прежнему не обманывался целью своего здесь пребывания, что бы там ни пытался воображать, но вместо отчаяния в нём расползалось хмельное вожделение, способное толкнуть в чьи угодно объятия.  Разве они не могли просто притвориться, что делают это не из нужды? Хоть раз. Он старался поймать общий ритм, двигаясь сразу и внутри, и снаружи. Горячая вода нещадно хлестала его по плечам, усиливая жар, пульсирующий в висках, в крови. Вот так, ещё немного.  Что-то вдруг загрохотало об дно ванны. Хёнджин открыл глаза и увидел упавший шампунь, который он, увлёкшись, сбил локтем. — Твою мать, Хёнджин, — через мгновение дверь распахнулась, и на пороге возник Минхо, по всей видимости, уверенный в том, что обнаружит его с пробитой головой.   Хёнджин запоздало осознал, что забыл запереться. Он перестал стесняться ещё тогда и не собирался начинать сегодня.  — Шампунь… того, — он прокомментировал ситуацию и расплылся в глуповатой пьяной улыбке.  Минхо лишь вздохнул, а потом принялся стягивать с себя толстовку.   — Чего это ты д-делаешь? — с подозрением прищурился Хёнджин, впрочем, не отводя взгляд от внезапного стриптиза.  Без всяких сомнений его привлекала фигура Минхо. Лишь только фигура. Несмотря на болезнь, физически тот не выглядел измождённым. Совсем наоборот. — Помогу тебе, пока ты не убился, — Минхо снял джинсы, оставшись в одних боксерах.  — С чем? Намокнуть дважды? — сам не ожидая от себя, Хёнджин хихикнул и снова прислонился к стене, чтобы, чего доброго, действительно не поскользнуться.  Минхо закатил глаза. — Повернись, натру тебе спину. Только у меня нет новой мочалки… Теперь была очередь Хёнджина взводить глаза к потолку. — Минхо, ты кончал на меня. Кончал в меня. И минут через десять кончишь в меня ещё раз, — хотя в прошлый раз Хёнджин тоже постеснялся её взять, сейчас это затруднение показалось ему ничтожным. Почти смешным. — Думаешь, меня смутит какая-то мочалка, которой ты пользовался? — Хорошо, как скажешь, — Минхо подошёл к краю ванны, пытаясь дотянуться до геля для душа, стоящего на полке у Хёнджина за спиной.   Так до него долетала вода. Всё новые и новые капли оседали на его плечах и выпуклых, явно тренированных грудных мышцах, в которые Хёнджин почти утыкался лбом, когда Минхо ему дрочил. Хёнджин не собирался помогать. Его, как кнутом, хлестнуло новой вспышкой возбуждения. Колени дрогнули, перед глазами мелькнула чёрная мутная вспышка. Какое-то мгновение Минхо колебался, а потом, чертыхнувшись сквозь зубы, перешагнул через бортик и залез в ванну.  — Поворачивайся, — велел он, снимая мочалку с крючка. Хёнджин послушался. Он развернулся к Минхо спиной и упёрся в стену руками. При этом его поясница прогнулась, бёдра приподнялись. От такой двусмысленной позы его совсем повело.  Стоящий на коленях Чан, которого он совсем недавно представлял, поблёк и исчез. Теперь рядом с ним находился лишь Минхо, щедро выдавливающий гель для душа с запахом пряного табака. Примерно так же он не жалел смазки. Грубая ворсистая ткань прошлась сверху-вниз, от шеи к пояснице. Минхо растирал его плавными, неторопливыми движениями, не пропуская ни сантиметра. Он был немногим ниже ростом, но крепче и шире в плечах. Сильнее. Этот двойной контраст обострял каждое ощущение, растекающееся по телу.  — Давай мы… прямо здесь… — прошептал Хёнджин, оборачиваясь через плечо. Он глупо надеялся, что за шумом воды его будет и слышно, и нет. Что Минхо возразит — но при этом согласится.  — Потерпи немного. Сейчас я тоже ополоснусь, и пойдём в спальню, — Минхо стащил с себя насквозь промокшие трусы, через которые заметно очерчивался его привставший член, и отшвырнул на пол.  Минхо не понял его и этого внезапно нахлынувшего на него порыва. Поначалу Хёнджин приоткрыл рот, чтобы пояснить — он предлагал не сделать всё поскорее, а сделать иначе — но промолчал. Это было бы ни к чему. Подобный секс, неосторожный, внезапный, страстный, предназначался для обычных нормальных людей. Для влюблённых. Для тех, кто друг друга хотел. Не для них. Хёнджин спешно смыл пену и вылез из ванны, проигнорировав то, что с него прямо на пол стекает вода. Вместе с ней ушло это смутное неозвученное желание. Он взял полотенце и обтёрся. Притупленное алкоголем сознание завозилось, возвращая к реальности, которая по-прежнему была ему не рада.  — Знаешь, пьяный ты — как будто другой человек, — сказал вдруг Минхо и выключил воду. — Более… не знаю… свободный. — Это не другой я, — отозвался Хёнджин. — А я прежний.   На кровати в спальне было свежее постельное бельё. Тоже тёмно-синее, но уже без узора, мельтешащего перед глазами. Хёнджин занял место, которое ему полагалось. У изножья, на четвереньках.  Минхо достал из тумбочки смазку и зашёл ему за спину. На полу остались влажные следы от его босых ног. Хёнджин смотрел на них, в то время как Минхо смазывал его, а потом себя и в него входил, пока те не пропали. Движения чужой плоти внутри становились всё более хаотичными, как и шлепки кожи об кожу. Они разносились по комнате звонким эхом, мешаясь с редкими стонами, которые Хёнджин глушил, кусая себя за запястье. Минхо был близко. Это чувствовалось по сбивающемуся темпу, по тому, каким твёрдым, тянущим делался внутри его член. Хёнджин обхватил свой. Оргазм мельтешил на периферии сознания, то подступал, то снова удалялся. — Ты скоро? — хрипло спросил Минхо, держась, кажется, из последних сил. — Можешь… немного меня… придушить? — выдавил Хёнджин. Минхо остановился.  — Я не буду тебя придушивать, Хёнджин, — произнёс он глухим, отстранённым тоном. — Ты и так, блять, задыхаешься.  — Только немного, — Хёнджин не решился повернуться и встретить его взгляд, жжение которого и так ощущал у себя между лопаток. — Не до обморока же. Мне просто нужно что-то… … чувствовать.  — Сейчас, потерпи немного, — Минхо снова начал двигаться, выйдя из него почти до конца. Теперь внутри оставалась только головка, плотно обхваченная колечком мышц, в которое он толкался коротко и резко, а потом замер. Хёнджин не успел ничего сообразить, как его уже перевернули и усадили на край кровати. Только увидел, как из него вытекает чужая сперма, пачкая постель.  — Что ты?.. — он попытался сказать, но не сумел, потому что Минхо опустился на колени и обхватил губами его член. Бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу. Хёнджин сгрёб руками одеяло, пытаясь удержаться и не смог. Просто не смог не толкнуться ему глубже в рот. Минхо поморгал, приноравливаясь, и плавно соскользнул вниз, позволяя упереться себе сначала в щёку изнутри, а потом в самое горло. По спальне разнёсся громкий жалобный звук, в котором Хёнджину не сразу удалось распознать собственный голос. Он в открытую застонал.  Минхо прикрыл глаза, не намереваясь устанавливать с ним зрительный контакт. Тень от длинных ресниц проступила на его щеках, которые попеременно втягивались и округлялись, делая, делая… Слишком многое.  Язык Минхо вычертил какой-то узор, возможно, пытаясь повторить изгибы набухшей вены, начало которой Хёнджин видел у себя на лобке, потому что не мог не таращиться вниз. Ему тоже хотелось зажмуриться — от интенсивности ощущений. От того, какими неправильными они были и при этом невыносимо приятными. Его рука непроизвольно рванулась вперёд — погладить Минхо по волосам, зарыться пальцами в густые смоляные пряди, чтобы… Испугавшись самой мысли, Хёнджин замер. Как бы Минхо отреагировал, если бы он действительно надавил ему на голову, принуждая взять глубже, или зафиксировал её, задавая собственный темп? Даже всего лишь фантазии заставили его содрогнуться в тягучем спазме, который концентрировался, усиливался где-то внутри. Колени сначала двинулись навстречу друг другу, сжимая плечи Минхо с двух сторон, а потом разъехались в стороны, предоставляя ему больше доступа. Что угодно, лишь бы он продолжал. Минхо выпустил его член и ухватил воздуха, как гончая, ведущая добычу к силкам, а потом снова наделся. Зубы слегка процарапали тонкую, уязвимую кожу у основания, добавляя контраста, который пульсацией разошёлся по ногам, животу, раскрасневшийся груди. Хёнджин снова дёрнулся, раз, другой, и кончил. Его будто оглушило, выбросило на поверхность приливной волной. Минхо отстранился и сглотнул. — Надеюсь, ебучие бабочки обожрутся и сдохнут, — прохрипел он. Хёнджин даже не улыбнулся, тщетно пытаясь прийти в себя. Минхо… Чёрт, Минхо ему отсосал. Причём так, как с ним, возможно, никогда не случалось.  — Как ты т-такому научился? — выдавил Хёнджин, пытаясь отдышаться. И без того тёмная спальня теперь виделась ему сквозь какую-то пелену.  — После трёх лет почти ежедневной практики и не такое сможешь, — хмыкнул Минхо и поднялся на ноги, потирая натруженное горло.  Кое-где на его губах и подбородке остались белые разводы, которые он наверняка ощущал, но не торопился вытирать. — Что это за практика такая? — Хёнджин наконец проморгался и осознал, что продолжает хвататься за одеяло, пытаясь не упасть. — В борделе? Его всё ещё ощутимо потряхивало.  — Нет, в браке, — сказал Минхо. — У меня был муж.  Хёнджин резко вскинул голову. В ушах зазвенело, как бывает, когда тишина становится настолько ощутимой, что оглушает и рождает иллюзию звука. Ему почудилось, что он всё-таки падает.  С началом пандемии развалилось много семей. Один из супругов вдруг заходился в кровавом кашле, пока второй лишь смотрел на него виноватыми глазами, в которых недоставало любви. Что ещё говорил о нём Чан? «У Минхо непростая ситуация». Он не просто страдал от неразделённой любви — он её потерял. Если его бросил муж, потому что разлюбил и больше не мог скрывать, то это проясняло многое. Даже слишком. Привычный образ Минхо расшатывался и трещал по швам, обнажая нутро, в которое Хёнджину как-то захотелось пробраться, чтобы разломать, но теперь...  Минхо отвернулся и посмотрел в окно. В полумраке спальни он казался реальнее всего остального мира, который за ним находился. Хёнджин оделся и ушёл до того, как Минхо снова предложил бы ему остаться или, что, кажется, было хуже, снова не.